Декрет

— Уверена. Я успела посмотреть.

Я села на стул. Ноги не держали.

— Кто ещё видел?

— Не знаю. Но пока тихо.

— Господи.

— Настя.

— Что?

— Вы не сделали ничего плохого.

— Я обманула мужа.

— Это не то же самое, что сделать плохое.

— Это хуже.

— Нет.

— Почему?

— Потому что плохое — это когда ты делаешь зло. А вы делаете добро и боитесь, что вас за это накажут.

Я посмотрела на неё. Она стояла в дверях, в куртке, с рюкзаком.

— Ты очень странная няня, — сказала я.

— Я знаю.

Она ушла. Я осталась на кухне. За окном светало. Маша спала. Дима спал. Город просыпался.

Я чувствовала себя преступницей и счастливой. Это оказалось одно и то же.

8. Голосовое

Восьмого марта, в три часа двенадцать минут, я записала голосовое сообщение.

День был плохой. Не катастрофический. Просто плохой. Маша не спала с шести вечера. У неё резались зубы, хотя в три месяца зубы не режутся, но она об этом не знала. Дима весь день работал. Мама сказала, что я слишком нервная и поэтому у ребёнка газы. Полина ушла в восемь. Я осталась одна с человеком, который кричал, и с ощущением, что я делаю что-то не так.

К трём часам Маша заснула. Я сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела в стену.

Я взяла телефон и открыла чат с Лизой. В Тбилиси было шесть утра. Лиза иногда не спала.

Я нажала «записать» и заговорила шёпотом.

— Лиз. Привет. Это я. Не отвечай, если спишь. Я просто... — Я помолчала. — Я не знаю, кому это сказать. Диме нельзя. Маме нельзя. Марку нельзя, он в своей войне. Тимуру нельзя, у него отец. Грише... Гриша бы сказал что-нибудь умное, и я бы почувствовала себя ещё хуже. А тебе можно, потому что ты далеко и не будешь смотреть на меня так, как будто я должна справляться.

Я сделала глоток чая. Он был холодный и горький.

— Иногда я жалею, что стала матерью.

Я сказала это и остановилась. Слова висели в воздухе, как что-то, что я не должна была произносить.

— Не Машу, — продолжила я. — Я не жалею, что родила Машу. Я жалею, что стала матерью. Это другое. Мать — это не человек. Это функция. Все время что-то должно. Ребёнок должен есть, спать, развиваться. Я должна быть рядом, но не слишком близко. Должна работать, но не забывать о ребёнке. Должна быть счастливой, но не слишком, чтобы не сглазить. Должна была родить раньше. Должна была родить позже. Должна была кормить грудью. Должна была не кормить. Должна была...

Я замолчала.

— Я устала, Лиз. Я устала быть должна. Я хочу быть просто человеком. Но если я скажу это вслух, все решат, что я плохая мать. А если я не скажу, я сойду с ума.

Я вытерла лицо.

— Ладно. Прости. Я не должна была это говорить. Забудь. Я нормально. Правда.

Я отправила сообщение.

Потом встала и пошла в ванную. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало.

— Ты справляешься, — сказала я. — Ты просто устала.

В зеркале женщина смотрела на меня с сомнением.

На кухне остался телефон Полины.

Она забыла его вчера. Он лежал на столе, экраном вниз, рядом с чашкой. Я хотела отнести его в комнату, но в этот момент Маша заворочалась, и я ушла.

Телефон Полины был не выключен. На экране горела красная кнопка записи.

Она записывала «звуки утра» для блога. Она спрашивала разрешения ещё в первую неделю: «Можно я буду записывать бытовые звуки? Не голоса. Просто чайник, шаги, дождь. Это для релакс-рубрики». Я сказала: «Без голосов». Она сказала: «Без голосов».

Она оставила телефон на кухне, потому что забыла. Запись шла сорок минут.

Полина вернулась за телефоном в половине восьмого утра. Маша спала. Я спала. Дима спал.

Она взяла телефон, остановила запись и надела наушники, чтобы проверить звук.

Сначала были чайник, холодильник, шаги. Потом тишина. Потом голос.

Она услышала мой шёпот.

«Иногда я жалею, что стала матерью».

Полина стояла на кухне и слушала. Её лицо не менялось. Она дослушала до конца. Потом сняла наушники.

На экране была кнопка «Сохранить».

Она посмотрела на дверь спальни. Потом на телефон. Потом опять на дверь.

Маша заплакала. Полина вздрогнула, положила телефон в карман и пошла в комнату.

— Я здесь, — сказала она. — Я здесь.

В кармане телефон вибрировал. Пришло уведомление: «Черновик сохранён. 41:12».

9. Вирус

Пост появился одиннадцатого марта, в семь утра.

Я узнала о нём от Инны. Она прислала ссылку и три знака вопроса.

Я открыла. На экране была женщина без лица. Точнее, была шея, свитер, руки. Женщина держала чашку. Голос за кадром — Полинин — читал:

«Мне написала одна мама. Она попросила не называть её имя. Она сказала: „Иногда я жалею, что стала матерью. Не ребёнка. Материнство“. Она думала, что она одна такая. Она не одна».

Дальше шёл текст: «Если вы чувствуете то же самое — вы не плохая. Вы уставшая. Разница есть».

Видео длилось сорок секунд. За первые два часа оно набрало двести тысяч просмотров. За день — миллион. К вечеру — два.

Комментарии делились на три вида.

Первый: «Спасибо. Я думала, я одна».

Второй: «Как можно жалеть о ребёнке? Не рожайте, если не готовы».

Третий: «Это же Настя Ковалёва?»

Я прочитала третий комментарий и почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

Под ним был ответ: «Она самая. Няня у неё работает».

Ещё ответ: «Та, которая книгу написала?»

Ещё: «Которая в декрете?»

Ещё: «Которая работает в Медсити?»

Я закрыла телефон. Потом открыла снова. Комментариев стало больше.

Полина пришла в девять. Она была бледная. В руках у неё был телефон, и она держала его так, как держат что-то горячее.

— Настя, — сказала она. — Мне нужно вам кое-что сказать.

— Я видела.

— Я хотела...

— Что?

— Я хотела, чтобы это помогло.

— Кому?

— Мамам. Тем, кто так чувствует.

— Вы использовали мой голос?

— Нет. Я прочитала сама.

— Но слова мои.

— Слова были ваши. Я не назвала вас.

— Вы назвали меня в комментариях.

— Я не писала комментарии.

— Но люди узнали.

— Я не думала, что узнают.

— Вы знали, что я няня у вас. Вы знали, что у меня блог. Вы знали, что люди складывают два и два.

Полина молчала.

— Зачем вы это сделали?

— Потому что это правда.

— Это моя правда. Не ваша.

— Я думала, что если сказать её вслух, станет легче.

— Кому?

— Вам.

— Мне не стало легче. Мне стало страшно.

Полина заплакала. Она плакала беззвучно, как человек, который привык плакать в одиночестве. Я смотрела на неё и не чувствовала жалости. Потом почувствовала. Потом опять не почувствовала.

— Удалите, — сказала я.

— Сейчас.

Она достала телефон и удалила пост. Через минуту он исчез. Но скриншоты уже разошлись.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросила я.

— Понимаю.

— Нет. Вы понимаете, что теперь мой муж узнает, что я жалею о материнстве, из интернета? Что моя мать узнает? Что пациенты узнают? Что клиника узнает?

— Я не хотела.

— Вы хотели. Вы хотели, чтобы это увидели. Иначе зачем публиковать?

— Я хотела, чтобы это увидели мамы.

— И чтобы вас увидели.

Полина подняла на меня глаза.

— Да, — сказала она. — И чтобы меня увидели.

— Вот.

— Но это не отменяет того, что я хотела помочь.

— Одно не отменяет другого. Но не оправдывает.

Она вытерла лицо рукавом.

— Вы меня уволите?

Я не знала. Я стояла в коридоре и смотрела на женщину, которая два месяца держала моего ребёнка, пела ему песни, мыла полы, приносила кубики, говорила «вы имеете право». Я смотрела на неё и думала: она сделала то, что я не решалась сделать. Она сказала правду вслух.

— Пока не знаю, — сказала я. — Идите домой.

— А Маша?

— Я справлюсь.

Она ушла. Я осталась одна с ребёнком и телефоном, который звонил каждые две минуты.

Первым позвонил Станислав.

— Настя, — сказал он. — Вы видели?

— Видела.

— Это ваш голос?

— Нет. Это мои слова.

— Это хуже.

— Почему?

— Потому что голос можно опровергнуть. Слова — нет.

Он помолчал.

— Приезжайте завтра в десять. Нам надо поговорить.

— О чём?

— О том, как мы будем это исправлять.

— Я не собираюсь это исправлять.

— Настя.

— Что?

— Вы не понимаете масштаб.

— Понимаю. Два миллиона просмотров.

— Два с половиной. И федеральные каналы.

Я села на пол в коридоре. Маша спала в комнате. В квартире было тихо.

— Что вы хотите? — спросила я.

— Чтобы вы пришли. И чтобы мы вместе решили, что делать.

— Хорошо.

Я положила трубку. Потом открыла чат.

Я: Девочки. Мне нужна помощь.

Лиза: Что случилось?

Я: Я влипла.

Марк: Насколько?

Я: На два миллиона.

Гриша: Это не деньги. Это просмотры.

Я: Это хуже.

Тимур: Приехать?

Я: Нет. Просто скажите, что я не сошла с ума.

Лиза: Ты не сошла с ума.

Марк: Ты сошла с ума, но это нормально.

Гриша: Ум — это единственное, что можно потерять и найти в интернете.

Ася: Настя. Что именно ты сказала?

Я: Что иногда жалею, что стала матерью.

Ася: Кому?

Я: Лизе. Голосовым. В три часа ночи.

Ася: А как это оказалось у няни?

Я: Она записывала звуки. Не голоса. Получился голос.

Гриша: Это называется «непредвиденные последствия». В инструкциях по пожарной безопасности это раздел «Почему всё сгорело».

Тимур: Я не понимаю. Ты сказала правду. Почему это плохо?

Я: Потому что правда была не для всех.

Тимур: А для кого?

Я: Для подруги. В три часа ночи. Это разные жанры.

Лиза: Это как письмо и плакат. Слова те же. Последствия разные.

Марк: Настя, ты в порядке?

Я: Нет.

Марк: Хорошо. Значит, ты живая.

Ася: Приезжай в Ольшу. Здесь тихо.

Я: У меня клиника, муж, ребёнок и скандал.

Ася: Тогда хотя бы не делай вид, что ты в порядке.