Число

Не ищи.

Я считаю дни. Их осталось немного.

Если увидишь маму — скажи, что я помню.

М.»

Анна стояла и смотрела на лист. Снег падал ей на волосы и таял. Она не вытирала.

— Он жив, — сказала она. — Он жив.

— Да.

— Мы должны его найти.

— Найдём.

Она подняла голову. В её глазах были слёзы, но голос был ровный.

— Где он?

— Здесь больше нет. — Вешняков показал на следы. — Его увезли. Но я знаю, куда.

Он достал из кармана билет, который нашёл в мастерской. Владимир. Двадцать шестое апреля. И чек из гостиницы в Суздале.

— Они поехали туда, — сказал он. — За плитой.

Анна вытерла лицо.

— Тогда поехали и мы.

Телефон Вешнякова зазвонил. Гуров.

— Даниил. — Голос был напряжённый. — Бабурин очнулся. Он говорит только одно слово.

— Какое?

— «Штерн».

Вешняков посмотрел на Анну.

— Мы едем.

3. Двадцать шесть часов

Обратный самолёт вылетал в четырнадцать сорок.

Они успели в аэропорт за сорок минут. Анна молчала всю дорогу; она держала письмо Максима в руке и иногда смотрела на него, будто проверяла, не исчезло ли оно. Вешняков сидел рядом и читал блокнот.

Записи были странными. На первых страницах — даты и числа: «14.11.2022 — 44», «03.10.2022 — 43», «2015 — 1». Дальше — имена, наполовину стёртые. Некоторые были перечёркнуты. В конце — список из двенадцати имён, обведённый рамкой.

Вешняков узнал три имени сразу: Вяземский, Ланге, Бабурин. Остальные были ему незнакомы.

Он перевернул страницу. Дальше шли записи, сделанные другим почерком — торопливым, с наклоном влево. Женским.

«44 — Ирма. 43 — Вера. 42 — Ефимов. 41 — Аглая. 40 — Бабурин. 39 — Смирнов».

Он остановился.

— Что? — спросила Анна.

— Он считал не только мёртвых.

— А кого?

— Тех, кто ещё жив. — Вешняков показал ей страницу. — Смотри. Смирнов — тридцать девятый. Бабурин — сороковой.

— Но Бабурин уже умер.

— Да. — Он посмотрел на список. — Значит, счёт обновляется.

Анна нахмурилась.

— Кто его обновляет?

— Штерн.

— Счёт.

— Чей?

— Не знаю. — Он перевернул страницу. — Но он ведёт к плите.

В аэропорту он позвонил Гурову.

— Лёня.

— Наконец. — Гуров говорил тихо, будто стоял в библиотеке. — Бабурин плох. Он не говорит, он шепчет. Но он требует тебя.

— Я буду через два часа.

— Стеблов здесь.

— Знаю.

— Он хочет забрать дело.

— Пусть попробует.

Гуров помолчал.

— Даниил.

— Что?

— Тут была женщина. Она приходила к Бабурину перед тобой. Подписывалась «попечитель».

— Как она выглядела?

— Седая. В сером пальто. Спокойная, как врач. — Гуров шмыгнул носом. — Она сказала, что Бабурин умрёт сегодня ночью.

Вешняков посмотрел на Анну. Она смотрела в окно.

— Спасибо, Лёня.

Он положил трубку.

— Что? — спросила Анна.

— Ничего. — Он сжал телефон. — Просто мы опаздываем.

Анна достала свой телефон.

— Кому ты звонишь?

— Дежурному. — Она набрала номер. — Пусть пробьют Корн. Лидия Андреевна. Год рождения — примерно семидесятый.

— Почему семидесятый?

— Потому что ей на вид пятьдесят шесть. — Анна поднесла телефон к уху. — И ещё пусть проверят, не работает ли она в архиве Братства.

— Ты думаешь, она в штате?

— Я думаю, она и есть штат.

Она отошла к окну. Вешняков смотрел на её спину и думал о том, что она делает то, чего он не умеет: проверяет, а не верит.

— Ты была на похоронах, — сказал он.

Анна обернулась.

— Ирмы?

— Да.

— Была.

— Почему не подошла?

— Потому что ты стоял и считал. — Она посмотрела на него. — Я видела, как шевелятся твои губы. Ты считал людей, которые прощаются.

Вешняков молчал.

— Я не знала, что сказать, — добавила она. — Поэтому не сказала ничего.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сказала.

* * *

В Москве шёл дождь. Они приехали в больницу в пять. У входа стояла машина с мигалкой; на крыльце курили двое в штатском.

— Стеблов, — сказала Анна.

— Да.

Они прошли мимо. Никто их не остановил.

В коридоре пахло хлоркой и варёной капустой. У палаты Бабурина сидел охранник. Гуров стоял рядом, с бумажным стаканом кофе.

— Он ждёт, — сказал Гуров. — Только он очень слаб.

— Кто ещё внутри?

— Никого.

Вешняков вошёл.

Палата была маленькой: кровать, тумбочка, стул, окно с жалюзи. Бабурин лежал на подушках. Он был похож на птицу, которую долго держали в клетке: маленький, сухой, с тонкими руками. Под носом — трубка; на шее — марля. Глаза были открыты.

— Игнат Порфирьевич, — сказал Вешняков.

Бабурин повернул голову. Узнал.

— Профессор. — Голос был шёпотом, хриплым, как ветер в трубе. — Садитесь.

Вешняков сел на стул. Анна осталась у двери.

— У нас мало времени, — сказал Бабурин. — Они придут.

— Кто?

— Штерн. — Бабурин закрыл глаза. — Она уже здесь.

— Женщина в сером?

— Да. — Он открыл глаза. — Она считает. Не люди. Места. Она пришла ко мне вчера и сказала: «Игнат Порфирьевич, вы прожили долгую жизнь. Пора». Я сказал: «У меня ещё есть дело». Она сказала: «Уже нет».

Вешняков достал диктофон.

— Можно?

— Не надо. — Бабурин покачал головой. — Это не для записи. Это для вас.

Он медленно повернул голову к тумбочке.

— В верхнем ящике. Пакет.

Вешняков открыл ящик. Внутри лежал свёрток из чёрной клеёнки, перевязанный суровой ниткой.

— Возьмите.

Вешняков взял. Свёрток был тяжёлый.

— Что здесь?

— Книга чисел. — Бабурин помолчал. — Опись тридцать седьмого года. И ещё... — Он сглотнул. — Письмо Ирмы.

У Вешнякова пересохло во рту.

— Ирмы?

— Она принесла мне его за три дня до смерти. — Бабурин смотрел на него. — Я не отдал. Я боялся. Простите.

Вешняков развязал нитку. Внутри были бумаги: пожелтевшие листы, напечатанные на машинке; фотография; конверт.

Он открыл конверт. Внутри — лист, сложенный втрое. Почерк Ирмы.

«Даниил.

Если я не вернусь — найди третью плиту. Она в Успенском соборе, в северной галерее. Третий камень справа.

Не верь никому. Даже тем, кто говорит, что помогает.

И прости меня.

И.»

Вешняков смотрел на буквы. Они были неровные, будто Ирма писала на весу. В правом нижнем углу — маленькое пятно, похожее на каплю кофе.

— Она знала, — сказал он.

— Знала, — сказал Бабурин. — Она пришла ко мне и сказала: «Игнат Порфирьевич, я нашла то, что они ищут». Я сказал: «Отдай им». Она сказала: «Нет. Это должно быть опубликовано». Я сказал: «Тогда тебя убьют». Она сказала: «Может быть».

Вешняков закрыл глаза.

— Кто её убил?

— Не знаю. — Бабурин покачал головой. — Я знаю только, что это были они. Братство. Они думали, что она взяла ключ.

— Какой ключ?

— Третий. — Бабурин посмотрел на свёрток. — Она взяла опись. Они приняли её за воровку.

— А Белояр?

Бабурин помолчал.

— Белояр был снаружи.

Вешняков открыл глаза.

— Откуда вы знаете?

— Мне сказали. — Бабурин сглотнул. — Не спрашивайте кто. Я и так сказал слишком много.

Он схватил Вешнякова за руку. Пальцы были холодные и сухие, как корни.

— Слушайте. Плита — не ключ. Ключ — под третьим камнем справа. Но сначала — Ирма. Вы должны узнать всё. Не от меня. От него.

— От Белояра?

— Да. — Бабурин отпустил руку. — Он расскажет. Он не умеет врать. Это его проклятие.

В коридоре послышались шаги. Анна обернулась.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина в сером пальто. Ей было лет пятьдесят шесть; волосы седые, стриженные коротко; лицо спокойное, без морщин, как у человека, который никогда не щурится. В руке она держала чёрную папку.

— Игнат Порфирьевич, — сказала она. — Вы не один.

Бабурин закрыл глаза.

— Лидия Андреевна, — прошептал он. — Я же просил.

Женщина посмотрела на Вешнякова. Её глаза были светлые, почти бесцветные.

— Вы, должно быть, Даниил Романович. — Она чуть улыбнулась. — Я много о вас слышала.

4. Книга чисел

— Лидия Андреевна Корн, — сказала женщина. — Попечительский совет больницы.

Она вошла в палату, не дожидаясь приглашения, и поставила папку на тумбочку. Движения у неё были точные, экономные, как у хирурга.

— Вы родственница? — спросил Вешняков.

— Нет. — Она посмотрела на Бабурина. — Мы работали вместе. Игнат Порфирьевич был архивистом, я — счётным работником.

— Счётным?

— Бухгалтерия. — Она улыбнулась. — Кто-то должен считать.

Бабурин лежал с закрытыми глазами. Его грудь поднималась тяжело, с усилием.

— Ему нужен покой, — сказала Корн. — Врач просил не утомлять.

— Мы почти закончили.

— Я вижу. — Она посмотрела на свёрток в руках Вешнякова. — Это документы больницы?

— Нет.

— Тогда я должна попросить вас оставить их до выяснения.

Вешняков не двинулся.

— Это личные бумаги.

— Всё, что находится в палате пациента, — не личное. — Она говорила мягко, без нажима. — Особенно если пациент недееспособен.

— Я дееспособен, — прошептал Бабурин.

Корн посмотрела на него. В её взгляде не было злости. Только усталость.

— Игнат Порфирьевич, вы себя переоцениваете.

Она повернулась к Вешнякову.

— Я не буду ничего отбирать. Пока. Но я прошу вас уйти. Через час ему станет хуже.

— Откуда вы знаете?

— Я работаю в этой больнице двадцать лет. — Она взяла папку. — Я знаю, как выглядят люди, которым осталось мало.

Она вышла. Дверь за ней закрылась без стука.

Анна подошла к кровати.

— Кто она?

— Штерн, — сказал Бабурин.

— Что?

— Не фамилия. Должность. — Он посмотрел на Вешнякова. — Она считает.

— Что считает?

— Всё. — Бабурин закрыл глаза. — Имена, даты, долги. Она — счётчик Братства. Она знает, кто в списке. И кто из списка ещё жив.

Вешняков посмотрел на свёрток. Потом на Бабурина.

— Игнат Порфирьевич. Скажите мне про Ирму.

Бабурин молчал так долго, что Вешняков подумал, что он уснул. Потом он заговорил — тихо, медленно, будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— Она пришла ко мне в ноябре. Двадцать второго года. Принесла опись. Сказала: «Игнат Порфирьевич, здесь имена. Сорок четыре имени. Те, кто молчал». Я спросил: «Зачем тебе?» Она сказала: «Я хочу, чтобы они заговорили». Я сказал: «Это не твоё дело». Она сказала: «Это дело всех».

Он сглотнул.

— Я испугался. Я сказал ей: отдай Братству. Она отказалась. Она сказала, что отдаст это Даниилу. Мне. — Вешняков сжал перо в кармане. — Она сказала: «Он умеет читать». Я сказал: «Он не поймёт». Она сказала: «Поймёт».

— Почему вы не отдали мне письмо?

Бабурин открыл глаза. В них было что-то похожее на стыд.

— Потому что я думал, что вы тоже умрёте.

Вешняков молчал. В палате было тихо; за окном шёл дождь.

— Игнат Порфирьевич.

— Да.

— Вы написали им.

Бабурин закрыл глаза.

— Написал.

— Когда?

— За неделю до пожара. — Он сглотнул. — Я думал, они заберут бумаги. Только бумаги. Я не знал, что они возьмут её.

Вешняков почувствовал, как у него холодеют руки.

— Вы её убили.

— Да. — Бабурин открыл глаза. — Я её убил. Не руками. Но убил.

— Почему вы не сказали раньше?

— Потому что боялся. — Он посмотрел на Вешнякова. — И потому что надеялся, что вы не спросите.

— Кто они? — спросил Вешняков.

— Три круга. — Бабурин говорил медленно, будто читал по памяти. — Ключники. Те, кто хранит. Счётчики. Те, кто считает. Исполнители. Те, кто закрывает.

— Вы — ключник.

— Был. — Он усмехнулся. — Пока не начал говорить.

— А Штерн?

— Счётчик.

— А Белояр?

Бабурин помолчал.

— Исполнитель.

— Он убивает по приказу?

— Нет. — Бабурин покачал головой. — Он убивает по счёту. Это хуже.

— Почему хуже?

— Потому что приказ можно отменить. — Бабурин посмотрел на него. — Счёт — нельзя.

Он попросил воды. Вешняков поднёс стакан к его губам. Бабурин сделал два глотка и откинулся на подушку.

— Покажите табличку, — сказал он.

Вешняков достал восковую табличку. Бабурин взял её, поднёс к свету.

— Первые три буквы, — сказал он. — Видите?

— Ф, М, А.

— Фома. Мария. Аглая.

— Мария?

— Не ваша Мария. — Бабурин усмехнулся. — Или ваша. Я не знаю. Но буквы свежие.

Вешняков посмотрел на воск. Царапины были светлые, почти белые.

— Их вырезали недавно.

— В этом году. — Бабурин вернул табличку. — Он вписывает новых. Тех, кто считает.

— Кто он?

— Тот, кто закроет счёт. — Бабурин закрыл глаза. — Не Штерн. Другой.

— Почему вы так думаете?

— Потому что Штерн считает. — Бабурин открыл глаза. — А имена вырезает тот, кто убивает.

В коридоре послышались шаги. Анна обернулась.

— Игнат Порфирьевич, — сказал Вешняков. — Ещё один вопрос.

— Последний.

— Почему вы не отдали письмо Ирмы сразу?

Бабурин долго молчал. Потом сказал:

— Потому что в нём было моё имя.

Вешняков замер.

— Где?

— На обороте. — Бабурин смотрел в потолок. — Она написала: «Если со мной что-то случится, спросите Бабурина. Он знает, кто меня предал». Я не хотел, чтобы вы спросили.

Вешняков развернул конверт. На обороте, в самом углу, карандашом, было написано: «И. П. — знает».

Он поднял глаза.

— Вы знали, кто её предал.

— Знал.

— Кто?

Бабурин закрыл глаза.

— Я.

* * *

Они вышли из палаты в шесть. Гуров ждал в коридоре.

— Ну?

— Он жив, — сказал Вешняков. — Пока.

— Стеблов уехал. Сказал, что вернётся утром.

— Хорошо.

Они спустились вниз. В больничном дворе шёл дождь; лужи отражали фонари. Анна села на скамейку и закурила. Вешняков стоял рядом.

— Ты веришь ему? — спросила она.

— Бабурину?

— Нет. Белояру. Что он был снаружи.

— Я верю, что он не врёт. — Вешняков помолчал. — Это не одно и то же.

— А что тогда?

— Тогда он стоял снаружи и не вошёл. — Вешняков посмотрел на дождь. — Это тоже убийство. Просто без ножа.

Анна затянулась.

— Мы можем его арестовать?

— За что? За то, что он стоял?

— За соучастие.

— Нужны доказательства. — Вешняков покачал головой. — И ещё — он нужен нам.

— Для чего?

— Для плиты.

Анна посмотрела на него.

— Ты уже торгуешься с ним.

— Пока нет.

— Но будешь.

Вешняков не ответил.

В кармане у него лежал свёрток. В свёртке — опись, письмо Ирмы и ещё что-то тяжёлое, завёрнутое в ткань. Он не разворачивал это при Бабурине. Теперь он достал.

Это была восковая табличка. Тёмная, с сорока четырьмя углублениями по краю. В первом углублении была процарапана буква «Ф». Во втором — «М». В третьем — «А».

— Что это? — спросила Анна.

— Счёт, — сказал Вешняков. — Начало.

5. Штерн

Ночью Бабурин умер.

Вешняков узнал об этом в 3:12. Телефон зазвонил резко, как будильник; он схватил его с тумбочки.

— Даниил. — Голос Гурова был хриплым. — Приезжай. Он умер.

— Как?

— Не по-хорошему.

Вешняков оделся за две минуты. Анна спала в соседней комнате; он не стал её будить. Внизу поймал такси.

В больнице было тихо. У палаты стояли двое полицейских и врач в белом халате. Гуров ждал в коридоре; лицо у него было серое.

— Смотри, — сказал он. — Только не трогай.

Вешняков вошёл.

Бабурин лежал на спине. Глаза были закрыты. Руки сложены на груди. Но рот у него был открыт, и изо рта торчал тёмный воск. Он был залит до самых губ; воск застыл неровными каплями на подбородке. На лбу, чуть выше бровей, стояла печать — маленький круглый оттиск петуха.

Вешняков почувствовал, как у него подгибаются ноги.

— Кто его нашёл?

— Сестра. В три часа. — Гуров кивнул на врача. — Дверь была заперта изнутри. Окно закрыто. Камера в коридоре не видела никого.

— Никого?

— Никого, кроме неё.

— Кого?

— Лидии Андреевны. — Гуров посмотрел на него. — Она пришла в два сорок. Сказала, что забыла папку. Вышла через десять минут.

Вешняков подошёл к кровати. Воск был ещё мягким; он блестел в свете лампы. Печать была грубой, смазанной; детали петуха расплылись.

— Это не он.

— Белояр?

— Да. — Вешняков достал телефон. — Он не делает так.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у него воск другой. — Вешняков показал на рот Бабурина. — Это парафин. Дешёвый, с примесью. Белояр работает с пчелиным.

Вешняков наклонился к лицу Бабурина. В воске, у самого угла рта, блестел тонкий волос. Седой.

Он достал пинцет из кармана и осторожно вынул его. Волос был длинный, женский.

— Что это? — спросил Гуров.

— Ничего. — Вешняков завернул волос в салфетку и убрал в карман. — Пыль.

Гуров нахмурился.

— Ты уверен?

— Да.

Телефон в его руке завибрировал. Сообщение. Без номера.

«Я не убивал Бабурина. Я не ставлю печати на тех, кто уже сказал правду. Ъ.»

Вешняков смотрел на букву «Ъ» в конце. Она была написана так же, как на всех письмах: с длинным хвостом, чуть загнутым влево.

— Что там? — спросил Гуров.

— Он говорит, что не убивал.

— И ты веришь?

— Да. — Вешняков убрал телефон. — В том-то и проблема.

* * *

Утром он нашёл Лидию Корн в больничном архиве.

Она сидела за столом в маленькой комнате без окон. Перед ней лежала чёрная папка; она что-то писала — ровно, аккуратно, как в прописи. На стене висел портрет главного врача. На столе стояла чашка с чаем, нетронутая.

— Даниил Романович, — сказала она, не поднимая головы. — Присаживайтесь.

Вешняков сел напротив.

— Вы были у него в два сорок.

— Была. — Она подняла глаза. — Я забыла папку.

— В папке были документы?

— Списки. — Она улыбнулась. — Я составляю списки. Это моя работа.

— Какие списки?

— Больничные. — Она закрыла папку. — Кто поступил. Кто выписался. Кто умер.

— И Бабурин был в списке?

— Все в списке. — Она посмотрела на него. — Вы тоже.

— Покажите.

Она открыла папку. Внутри лежал список, напечатанный на машинке. Сорок четыре строки. В первой стояло: «Аглая Вяземская. 2015. Молчание». Во второй: «Ирма Вешнякова. 2022. Молчание». В третьей: «Игнат Бабурин. 2026. Молчание».

Вешняков провёл пальцем по строкам. В самом низу, в сорок четвёртой, было пусто.

— А где я?

— Вы не в счёте. — Она улыбнулась. — Пока.

— Почему?

— Потому что вы читаете. — Лидия закрыла папку. — А читателей мы не считаем. Мы их слушаем.

— Кто «мы»?

— Те, кто считает.

Вешняков почувствовал холод.

— Что это значит?

— Ничего. — Она встала. — Просто я люблю порядок.

Она подошла к окну — вернее, к стене, где было окно, — и остановилась.

— Вы нашли документы, которые он вам дал?

— Да.

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Опубликовать.

Корн повернулась. В её лице не было ни удивления, ни злости.

— Это будет ошибкой.

— Почему?

— Потому что люди, которые написаны в этих списках, мертвы. — Она помолчала. — А те, кто их убил, — нет.

Вешняков смотрел на неё.

— Вы знаете, кто их убил?

— Я знаю, кто считает. — Она взяла папку. — Это не одно и то же.

Она прошла мимо него к двери. У порога остановилась.

— Даниил Романович.

— Что?

— Вы читаете имена. — Она обернулась. — Имена читают вас.

Дверь закрылась.

Вешняков сидел в пустой комнате и слушал, как в коридоре стихают её шаги.

Потом он встал и подошёл к её столу. На столе лежала папка, чашка с остывшим чаем и ежедневник. Он открыл ежедневник. На последней странице была запись: «Екатеринбург. 04.05. Поезд 016. Вагон 4».

Он посмотрел на дату. Сегодня было двадцать девятое.

— Она едет туда, — сказал он вслух.

— Кто? — спросила уборщица, вошедшая с ведром.

— Никто. — Он закрыл ежедневник. — Я.

Уборщица посмотрела на него и вышла. Вешняков положил ежедневник на место. Он был уверен, что Лидия оставила его специально. Вопрос был не в том, едет ли она, а в том, чего она ждёт от него.

Потом он достал телефон и позвонил Анне.

— Где ты? — спросила она.

— В больнице. Бабурин умер.

Пауза.

— Как?

— Его запечатали.

— Белояр?

— Нет. — Вешняков закрыл глаза. — Штерн.

6. Воск

Эксперта звали Ковалёв. Он был маленький, лысый, с круглыми очками и привычкой нюхать всё, что ему приносили, — бумагу, ткань, воск. Гуров говорил, что он лучший в Москве, и Вешняков ему верил.

— Парафин, — сказал Ковалёв. — Стеарин. Воск для свечей, самый дешёвый. Продаётся в хозяйственном магазине.

Он положил на стол кусочек, который выковырял изо рта Бабурина.

— А это? — спросил Вешняков.

— Это печать. — Ковалёв поднёс лупу. — Оттиск сделан с силиконовой формы. Видите, детали смазаны? Настоящая резьба даёт чёткий край. Здесь — копия.

— А пчелиный воск?

— Другой состав. — Ковалёв пожал плечами. — Плотнее, темнее, пахнет мёдом. Я работал с материалами Белояра. У него всегда пчелиный.

— Значит, это не он.

— Значит, это не его воск. — Ковалёв посмотрел на него. — Это не одно и то же.

Вешняков кивнул.

— Что ещё?

— Смерть наступила от инъекции. — Ковалёв показал на шею. — След от иглы под волосами. Скорее всего, миорелаксант. Остановка дыхания. Потом уже воск.

— Женщина могла это сделать?

— Могла. — Ковалёв помолчал. — Игла вошла под углом. Левой рукой. Если бы я делал, я бы вошёл справа.

Вешняков вспомнил, как Корн подписывала бумаги. Левой рукой, чуть наклонив лист.

* * *

Стеблов приехал в десять.

Он вошёл в кабинет Гурова, не постучав, — высокий, в сером костюме, с лицом человека, который давно перестал удивляться. За ним шли двое помощников с папками.

— Гуров, — сказал он. — Доложите.

Гуров доложил: смерть в два часа сорок минут, в палате, дверь заперта, воск, печать.

Стеблов выслушал, не перебивая. Потом посмотрел на Вешнякова.

— Профессор. Вы здесь почему?

— Бабурин попросил меня приехать.

— Бабурин был под моей охраной.

— Он был под охраной больницы. — Вешняков выдержал взгляд. — И умер.

Стеблов чуть улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что мои люди виноваты?

— Я хочу сказать, что кто-то вошёл в палату и вышел.

— Камера никого не видела.

— Камера видела женщину в сером пальто.

Стеблов повернулся к помощнику.

— Проверьте.

Помощник кивнул.

— Генерал, — сказал Вешняков. — Вы знаете Лидию Корн?

— Не имею чести.

— Она была в палате перед смертью.

— Это не преступление. — Стеблов посмотрел на него. — Посещение больного — не преступление.

— Она левша. След от иглы — под левую руку.

Стеблов помолчал. Потом сказал:

— Профессор, вы устали. Вам надо отдохнуть.

— Я не устал.

— Устали. — Стеблов подошёл ближе. — Вы двое суток в поезде, потом самолёт, потом морг. Любой устанет.

Он положил руку Вешнякову на плечо. Жест был почти дружеский.

— Я закрою это дело сегодня. Сердечный приступ. Возраст. Всё.

— Вы не можете.

— Могу. — Стеблов убрал руку. — И вы мне не помешаете.

— Вы в списке, — сказал Вешняков.

Стеблов замер.

— Что?

— В списке сорока четырёх. — Вешняков посмотрел ему в глаза. — Двенадцатый ключник. Стеблов. Я прочитал.

Стеблов молчал. В коридоре было тихо.

— Вы не понимаете, — сказал он наконец. — Я не ключник. Я — тот, кто не дал им закрыть счёт.

— Кому «им»?

— Братству. — Стеблов поправил галстук. — Я двадцать лет держу их в узде. Если я уйду, они придут за всеми.

— И поэтому вы закрываете дела?

— Поэтому я закрываю двери. — Стеблов посмотрел на него. — Иногда это одно и то же.

Он вышел. Помощники вышли за ним.

Гуров шумно выдохнул.

— Ну и сволочь.

— Он не сволочь. — Вешняков посмотрел на дверь. — Он менеджер. Он закрывает проблемы.

— А мы?

— А мы — проблема.

* * *

Вечером Вешняков получил заключение Ковалёва. Внизу стояла приписка, сделанная от руки:

«Печать не его. Но сделана по его форме. Кто-то очень старался, чтобы мы думали на Белояра».

Он позвонил Гурову.

— Лёня. Кто мог сделать силиконовую форму с печати Белояра?

— Любой, кто имел доступ к его вещам.

— У кого был доступ?

— У Братства. — Гуров помолчал. — И у нас.

Вешняков закрыл глаза.

— Спасибо.

— Даниил.

— Что?

— Ты уверен, что хочешь копать дальше?

— Да.

— Тогда копай быстрее. — Гуров шмыгнул носом. — Они тоже копают.

Вешняков вышел на улицу. Дождь кончился; небо было серое, но сухое. У больничных ворот стояла машина с тонированными стёклами.