Число

Александр Жарков

Число

«У всякого молчания есть номер. У всякого номера есть имя».

Из «Книги чисел», список XVI века, собрание Братства ключа

Пролог. Счёт

Владимир, апрель 1566 года.

Гриша вернулся в галерею ночью.

Он не знал, зачем идёт. Днём он бежал отсюда, не оглядываясь, через южную дверь, мимо слепого, который всё ещё пел; бежал по мокрой траве, пока не упал в овраге за стеной. Потом лежал в траве и слушал, как колотится сердце. Оно колотилось так, будто хотело выскочить и убежать отдельно.

Весь день он прятался в слободе, у бондаря, который был должен его отцу. Бондарь дал ему хлеба и не спросил, почему у мальчика руки в крови. К вечеру Гриша вымыл руки в бочке, вытер их о рубаху и пошёл обратно.

Он не мог оставить Фому одного.

В галерее было темно. Лампада у образа погасла; свечи никто не зажёг. Пахло пылью, холодным камнем и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым. Гриша остановился у порога и прислушался.

Ничего. Только ветер ходил под сводами, как старик, который ищет потерянную вещь.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Пол был вымыт. Это было первое, что он заметил: там, где днём лежал Кузьма, пол блестел, и в блеске отражалась луна. Крови не было. Тела тоже. Стрельцы унесли Кузьму, а Фому — Фому, наверное, тоже. Гриша стоял и смотрел на пустое место, и ему вдруг стало обидно до слёз: они унесли даже кровь.

Потом он увидел половицу.

Она была приподнята на палец. Тонкая щель чернела между досками, и в этой щели блестела вода — или это был лунный свет. Гриша подошёл и опустился на колени. Он знал эту половицу. Утром Фома наступил на неё, и она поднялась, как крышка.

Он потянул за край. Половица поддалась тяжело, будто её держали снизу. В яме лежала плита.

Она была серой, тяжёлой, с рядами круглых отверстий. Двенадцать рядов по двенадцать. Гриша посчитал их дважды — первый раз шёпотом, второй раз про себя — и оба раза получил одно и то же число. Сто сорок четыре.

Он знал это число. Фома говорил его, когда вырезал отверстия: «Сто сорок четыре, Гриша. Как часа в сутках, только в шесть раз больше». Тогда Гриша не понял. Сейчас тоже не понял, но число ему понравилось. Оно было круглым и полным, как яйцо.

Плита лежала лицом вверх. Одно отверстие в углу треснуло; от него шла тонкая линия, похожая на трещину во льду. Гриша протянул руку и коснулся её. Камень был холодный.

— Не трогай.

Голос раздался за спиной так близко, что Гриша вскрикнул. Он обернулся, упал на локти и пополз назад, пока не упёрся спиной в стену.

В дверях стоял человек в чёрной рясе. В руке у него была свеча; пламя стояло прямо, не колеблясь. Лицо у человека было худое, длинное, с глубокими глазницами; в бороде белела седина. Гриша видел его раньше — в соборе, у алтаря, — но не знал имени.

— Тише, — сказал человек. — Я не за тобой.

Он подошёл к яме и посмотрел вниз. Свеча осветила плиту, и отверстия стали похожи на маленькие окна.

— Фома успел, — сказал человек. — Слава Богу.

— Он умер, — сказал Гриша. Голос у него сорвался. — Они его убили.

— Знаю. — Человек перекрестился. — И Кузьму убили. И ещё двоих, которых ты не видел.

Он поставил свечу на пол и опустился на колени рядом с ямой. Его ряса была старой, зашитой в двух местах грубой ниткой. На руках — мозоли, как у кузнеца.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Гриша. Сын пономаря.

— Гриша. — Человек посмотрел на него. — Ты видел, как Фома опустил плиту?

— Видел.

— И запомнил, куда?

— В яму.

— А ещё что?

Гриша помолчал. Потом сказал:

— Третий камень справа.

Человек закрыл глаза. На его лице появилось что-то похожее на улыбку — очень усталую, как будто он нёс тяжёлый мешок и наконец поставил его на землю.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, мальчик.

Он встал, подошёл к стене и начал считать камни. Гриша смотрел, как его палец скользит по кладке: первый, второй, третий. Третий камень справа от того места, где стояла плита, был меньше остальных и выступал из стены чуть сильнее. Человек надавил на него ладонью. Камень качнулся.

— Помоги, — сказал он.

Гриша подошёл. Вместе они вытащили камень. За ним открылась ниша — узкая, глубиной в две ладони. В нише лежал свёрток из холста.

Человек достал его и развернул на полу.

В холсте была ещё одна плита. Маленькая, размером с книгу, но такая же серая и тяжёлая. На ней тоже были отверстия — двенадцать рядов по двенадцать, — но не круглые, а квадратные, и каждое было глубиной в ноготь. По краю шла резьба: три зубца, средний длиннее.

— Это матрица, — сказал человек. — Замок.

— А та? — Гриша кивнул на яму. — Большая?

— Та — дверь. Она показывает, куда идти. А эта — ключ. Она открывает.

Гриша не понял, но кивнул. Взрослые всегда говорили загадками, когда боялись сказать прямо.

Человек завернул матрицу обратно в холст и положил в нишу. Потом достал из-за пазухи восковую табличку — тёмную, с сорока четырьмя углублениями по краю. В центре таблички был вырезан крест.

— Смотри, — сказал он. — Здесь сорок четыре имени. Каждое — молчание. Когда все сорок четыре будут записаны, замок откроется.

— Кто их записывает?

— Тот, кто считает. — Человек посмотрел на него. — Штерн.

— Штерн? — Гриша нахмурился. — Это немец?

— Немец. Он приехал в Москву при государе, делал часы и учил монахов считать. Он говорил, что Бог создал числа раньше слов. Может, и врал. Но считал он хорошо.

— А сейчас он где?

— Умер. — Человек помолчал. — Теперь Штерн — не фамилия. Штерн — должность. Тот, кто держит счёт.

Он протянул табличку Грише.

— Вот. Твоё первое имя.

Гриша взял табличку. Она была тяжёлая, как маленький камень. В углублениях блестел воск; некоторые были заполнены, некоторые пусты. В первом углублении, у самого края, виднелась свежая царапина.

— Фома Кривой, — сказал человек. — Пиши.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты читаешь быстрее Фомы. Я видел, как ты читал псалтырь.

Гриша покраснел. Он действительно читал псалтырь, когда никто не видел, — водя пальцем по строкам и шевеля губами. Он думал, что это его тайна.

Человек достал из рукава нож — короткий, с широкой рукоятью, — и положил рядом.

— Пиши, — повторил он. — Не бойся. Это не кровь. Это воск.

Гриша взял нож. Рука дрожала. Он посмотрел на первое углубление, потом на человека, потом снова на углубление. И начал писать.

Буквы получались кривыми. «Ф» вышла похожей на треугольник, «о» — на дырку, «м» — на три палки. Но он писал медленно и старательно, как учил отец: «Не спеши. Буква любит терпение».

Когда он закончил, человек взял табличку и поднёс к свече.

— Фома Кривой, — прочитал он. — Хорошо.

— А кто будет вторым?

— Второй придёт сам. — Человек спрятал табличку за пазуху. — И третий, и четвёртый. Их не ищут. Они приходят.

Он поднял свечу и посмотрел на плиту в яме. Потом на стену, где теперь зияла пустая ниша.

— Мы заложим её, — сказал он. — И забудем.

— Забудем? — Гриша посмотрел на него. — Как можно забыть?

— Не забыть. — Человек покачал головой. — Спрятать так, чтобы искать перестали. Это разные вещи.

Он взял камень, вставил его обратно в стену и пристукнул ладонью. Камень встал плотно, будто никогда не выходил. Потом он опустил половицу над плитой и прибил её гвоздём — коротко, двумя ударами.

— А теперь иди, — сказал он. — И не говори никому.

— А вы?

— Я останусь. — Человек сел на пол у стены. — Надо посчитать.

Гриша пошёл к двери. У порога он обернулся.

— Как вас зовут? — спросил он. — Чтобы я знал, за кого молиться.

Человек посмотрел на него. В темноте его лицо было похоже на икону, у которой стёрли краски.

— Серапион, — сказал он. — Монах Серапион. Но ты молись не за меня. Молись за тех, кто будет после.

— За кого?

— За тех, кто будет считать.

Гриша вышел на улицу. Шёл снег — мокрый, тяжёлый, не по-апрельски. Город спал; только в окнах собора горел тусклый свет. Мальчик постоял на крыльце, посмотрел на небо и вдруг понял, что больше не боится.

Он не знал почему. Может быть, потому, что у него теперь было дело.

Он сунул руки в рукава и пошёл домой — считать.

Сорок три имени остались.

Он не знал, что последним будет имя девочки, которая ещё не родилась.

1. Снег на перроне

Екатеринбург, 29 апреля 2026 года.

Поезд пришёл в половине шестого утра. За окном было темно и бело: снег лежал на перроне, на крышах вагонов, на плечах людей, которые вышли курить. Он падал медленно, крупными хлопьями, и в свете фонарей был похож на белые листья.

Вешняков стоял в тамбуре с рюкзаком на плече и смотрел, как проводница открывает дверь. За его спиной Анна застёгивала куртку. Она не спала ночь; под глазами у неё были тёмные круги, и она казалась старше своих тридцати восьми.

— Готов? — спросила она.

— Нет.

— Хороший ответ.

Они вышли на перрон. Морозный воздух ударил в лицо, и Вешняков на секунду задохнулся. В Москве было плюс десять, здесь — минус четыре. Снег скрипел под ногами.

— Двадцать шесть часов, — сказала Анна. — А такое чувство, что мы ехали неделю.

— Двадцать пять.

— Не начинай.

Они пошли к вокзалу. Здание было старым, с лепниной и высокими окнами; в окнах горел жёлтый свет. У входа стояли таксисты, предлагали машины; один из них сказал: «Девушка, до центра — триста». Анна не ответила.

Они взяли такси до музея. Машина ехала по пустым улицам; город просыпался медленно. За окном проплывали серые дома, вывески, закрытые магазины. На перекрёстке стояла женщина с собакой; собака дрожала и поджимала лапы.

— Он был здесь, — сказала Анна. — Белояр.

— Был.

— И ушёл.

— Не ушёл. — Вешняков посмотрел на телефон. — Он ждёт.

Музей истории и археологии открывался в десять. Они приехали в семь; до открытия оставалось три часа. В соседнем кафе пахло кофе и мокрой одеждой. Они сели у окна. Анна заказала чай и не стала пить. Вешняков достал тетрадь Бабурина и положил на стол.

— Ты думаешь, Максим здесь? — спросила Анна.

— Я думаю, здесь его мастерская.

— Это не одно и то же.

— Нет. — Он открыл тетрадь. — Но это ближе, чем мы были вчера.

Анна посмотрела в окно. Снег шёл сильнее; люди шли, согнувшись, под зонтами, и зонты были похожи на чёрные грибы.

— Я не знаю, что ему скажу, — тихо произнесла она. — Если увижу.

— Ничего не говори. Просто будь там.

— Я уже слышала это.

— Значит, это правильный совет.

Она слабо улыбнулась. Впервые за двое суток.

Вешняков раскрыл свёрток на столе. Не весь — только верхний слой: опись, сложенную вчетверо, и восковую табличку. Письмо Ирмы он не достал. Оно лежало в конверте, и он знал, что не сможет читать его при Анне.

— Это то, что дал Бабурин? — спросила она.

— Да.

— Что здесь?

— Сорок три имени. — Он провёл пальцем по списку. — И пустая строка.

Анна наклонилась. В списке были мужские и женские имена, написанные на машинке, с номерами напротив. Некоторые подчёркнуты карандашом. Возле трёх стояли кресты.

— Что за кресты?

— Не знаю. — Вешняков перевернул лист. — Может, умерли. Может, замолчали.

— Это одно и то же?

— Нет. — Он посмотрел на неё. — Молчание можно купить. Смерть — нет.

Анна откинулась на спинку стула.

— Ты понимаешь, что мы делаем?

— Ищем человека, который убил твою коллегу.

— Нет. — Она покачала головой. — Мы едем в другой город, потому что убийца оставил стихотворение. Это не следствие. Это чтение.

— А что следствие?

— Следствие — это когда есть труп, оружие и мотив. — Она кивнула на опись. — А у нас есть список и поэзия.

Вешняков не ответил. Он смотрел на восковую табличку. На ней было сорок четыре углубления; первые три уже заполнены. В первом стояла буква «Ф», во втором — «М», в третьем — «А». Буквы были процарапаны ножом, глубоко, с нажимом.

— Это имена? — спросила Анна.

— Или номера.

— Чьи?

— Пока не знаю.

Он убрал табличку в карман.

— Кто такой Штерн? — спросила Анна.

— Счётчик. — Вешняков достал из свёртка вторую страницу. — Здесь написано: «Штерн — не фамилия. Должность».

— Как «грамотей»?

— Похоже.

— Значит, их двое?

— Их больше. — Он разложил лист. — Есть ключники. Те, кто хранит. Есть счётчик. Тот, кто считает. И есть исполнитель.

— Который убивает.

— Который закрывает счёт.

Анна поморщилась.

— Ты говоришь его словами.

— Я говорю словами документа.

— Это не лучше.

В кафе вошла девушка в фартуке, с подносом; она поставила перед ними чай и посмотрела на фотографию, лежавшую на столе. Это была фотография Белояра из дела — та, где он стоял на крыльце с палкой.

— Извините, — сказала девушка. — Это вы его ищете?

Анна подняла голову.

— Вы его знаете?

— Видела. — Девушка помолчала. — Вчера. Он сидел вон там, у окна. Заказал чай и не пил.

— Что он делал?

— Считал. — Она показала на столик. — Ложки. Салфетки. Людей. Я подумала, что он странный. Но он не мешал.

— Сколько он сидел?

— Час. Может, больше. — Девушка посмотрела на фотографию. — Он оставил деньги на столе и ушёл. Ровно столько, сколько стоило.

— Спасибо, — сказала Анна.

Девушка ушла. Вешняков посмотрел на столик у окна. Он был пуст.

— Он был здесь, — сказал он.

— Он везде, — сказала Анна. — В этом и проблема.

— Ты была здесь раньше? — спросил он.

— Нет.

— А она?

Вешняков помолчал.

— Ирма приезжала сюда в двадцать втором. За месяц до смерти. Она не сказала мне.

— Почему?

— Потому что я бы поехал с ней.

Анна посмотрела на него.

— И что бы ты сделал?

— Не знаю. — Он сжал чашку. — Может, был бы жив.

— А она?

— Она была бы жива.

Анна не ответила.

* * *

В десять они вошли в музей.

Зал был небольшой, с низким потолком и тёмными стенами. В центре, под стеклом, стоял идол. Вешняков видел его фотографии, но фотографии не передавали главного: он был огромный. Больше человека. Тёмное, почти чёрное дерево, вырезанное в виде фигуры с лицом-маской; на теле — ряды насечек, как счёт; голова увенчана чем-то вроде короны, в которой тоже были вырезаны лица.

— Двенадцать тысяч лет, — сказал хранитель. Он стоял рядом, молодой человек в очках, с усталым лицом. — Мы думаем, что это изображение духа.

— Это изображение счёта, — сказал Вешняков.

Хранитель посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. — Вешняков улыбнулся. — Я старый человек. Я говорю странные вещи.

Он достал из кармана перо Ирмы и повертел его в пальцах. Потом спросил:

— К вам приходил человек с палкой? Вчера утром?

Хранитель помолчал.

— Приходил, — сказал он. — В девять. Ждал до половины одиннадцатого.

— Что он хотел?

— Хранителя. Меня. Сказал, что хочет оставить стихотворение.

— Показать?

Хранитель подошёл к столу, открыл ящик и достал пластиковый файл. Внутри лежал лист бумаги.

— Вот.

Вешняков взял файл. Лист был сложен вчетверо. Он развернул его.

Стихотворение было написано тем же почерком, что и письма: мелким, уставным, с нажимом.

Здесь дерево помнит больше, чем камень.В его трещинах спят имена тех, кто считал.Если ты досчитаешь до конца — не оборачивайся.Рядом стоит тот, кто ждал тебя дольше, чем ты себя.Я вырезал его лицо, чтобы ты узнал моё.Ъ

— Он просил передать это кому-нибудь? — спросил Вешняков.

— Нет. Сказал, что лист должен остаться здесь. — Хранитель помолчал. — Я прочитал. Первые буквы...

— «Зверя», — сказал Вешняков.

— Да. — Хранитель посмотрел на него с удивлением. — Вы тоже?

— Я читаю такие вещи.

Он посмотрел на первые буквы строк: З, В, Е, Р, Я. Пять букв. Слово «ЗВЕРЯ» — в родительном падеже. Как будто продолжение фразы, которую кто-то начал раньше.

— Он оставил что-нибудь? — спросил Вешняков.

Хранитель помолчал. Потом открыл ящик стола и достал маленькую деревянную фигурку. Петух. Грубый, некрашеный, с гребешком и круглым глазом. На груди — сорок четыре насечки.

— Вот. — Он поставил фигурку на стекло. — Сказал, что это для музея.

Вешняков взял петуха. Дерево было тёплым, будто его долго держали в руке.

— Он сам вырезал?

— Сказал, что сам.

— Когда?

— Вчера. Ночью. — Хранитель посмотрел на фигурку. — У него был нож. И руки в стружке.

Вешняков посчитал насечки. Сорок четыре. Столько же, сколько углублений на табличке. Столько же, сколько строк в описи.

— К вам приходила женщина? — спросил он. — Седая. В сером пальто.

Хранитель нахмурился.

— Приходила. Неделю назад. Спрашивала про отчёт тысяча восемьсот девяностого года. И про реставрацию тысяча девятьсот четырнадцатого.

— Что вы ей сказали?

— Что отчёт в архиве. — Он пожал плечами. — Она посмотрела журнал посещений и ушла.

— Под каким именем?

Хранитель открыл журнал. На последней странице, ровным почерком, было написано: «Корн Л. А. Музей истории религии».

Вешняков посмотрел на подпись. Буквы были круглые, аккуратные, как в прописи.

— А что он ещё говорил? — спросил Вешняков.

— Спрашивал про нижнюю часть.

— Какую нижнюю часть?

— Идола. — Хранитель показал на подножие. — Мы нашли его в 1890-м, в торфянике под Кировградом. Верхняя часть сохранилась, нижняя — нет. В 1914-м её пытались восстановить, но неудачно. В 2003-м делали копию для выставки.

— Кто делал?

— Частная мастерская. — Хранитель пожал плечами. — В Екатеринбурге. «Аркада». На Малышева.

Вешняков почувствовал, как у него холодеет затылок.

— Адрес?

— Малышева, сорок два. Подвал. — Хранитель помолчал. — Но мастерская закрыта. Я слышал, хозяин уехал.

— Кто хозяин?

— Величко. Максим Андреевич.

Анна стояла у стекла и смотрела на идола. Она не обернулась, но её руки сжались в кулаки.

— А где сам Величко? — спросил Вешняков.

— Уехал. — Хранитель помолчал. — В прошлую пятницу. Не попрощался.

— Он вам что-нибудь говорил?

— Сказал, что за ним придут. — Хранитель посмотрел на него. — Я подумал, что он шутит. А он не шутил.

— Спасибо, — сказал Вешняков.

Они вышли на улицу. Снег уже не шёл; небо было серым, низким, и в нём не было ни одного просвета.

— Малышева, сорок два, — сказала Анна. — Это в двух кварталах.

— Я знаю.

— Тогда пойдём.

Они прошли квартал. У перекрёстка стояла чёрная машина с тонированными стёклами. Когда они поравнялись с ней, двигатель завёлся. Машина медленно поехала за ними, держась в десяти метрах.

Анна заметила её первой.

— Не оборачивайся, — сказала она. — Сзади.

— Вижу.

— Кто это?

— Пока не знаю.

Они ускорили шаг. Машина тоже ускорилась. У следующего перекрёстка она свернула в переулок и исчезла.

— Номер не читается, — сказала Анна. — Заклеен.

— У них есть деньги.

— У них есть всё. — Она посмотрела вслед машине. — Это не полиция.

— Почему?

— Полиция бы не пряталась. — Анна достала телефон. — Я записала. Проверю через Гурова.

— Проверка, — сказала она через минуту. — Они хотят знать, куда мы идём.

— Значит, они уже знают.

Вешняков посмотрел на телефон. На экране было сообщение от Гурова:

«Бабурин пришёл в себя. Требует тебя. Стеблов уже в больнице. Поторопись».

Он убрал телефон.

— Что? — спросила Анна.

— Нам надо вернуться в Москву. Сегодня.

— А мастерская?

— Сначала мастерская. — Он посмотрел на неё. — Потом Москва.

Они пошли дальше. Впереди, в конце улицы, висела вывеска: «Аркада. Реставрация дерева».

2. Мастерская

Дверь в подвал была приоткрыта.

Вешняков остановился на верхней ступеньке и прислушался. Внутри было тихо. Только капала вода — ровно, как метроном.

— Замок сломан, — сказала Анна. Она присела и посмотрела на дверь. — Свежий скол. Кто-то вошёл раньше нас.

Вешняков достал фонарик. Они спустились.

Мастерская была большой — три комнаты, соединённые широкими проёмами. В первой стояли верстаки, шкафы с инструментами, банки с лаком. На полу лежал слой каменной пыли; в пыли были видны следы. Много следов.

— Здесь работали, — сказал Вешняков.

— Или убирали. — Анна провела пальцем по верстаку. — Пыль свежая. Они ушли недавно.

Во второй комнате стояла плита. Не настоящая — гипсовая копия, покрытая серой краской. Двенадцать рядов по двенадцать отверстий. На краю — тамга: три зубца, средний длиннее.

Вешняков подошёл и коснулся отверстия. Оно было пустым. Потом — второго. Третьего. В первых трёх лежал воск.

— Смотри, — сказал он.

Анна подошла. В первом углублении, у самого края, воск был тёмный, с царапиной. Во втором — светлее. В третьем — почти белый.

— Свежий?

— Не очень. — Он провёл пальцем. — Но его недавно трогали.

Он достал лупу. В воске были видны буквы: «Ф», «М», «А».

— Те же, — сказала Анна.

— Те же.

— Что это значит?

— Что он тренировался. — Вешняков выпрямился. — Или что кто-то учил его считать.

— Плита — копия, — сказал он. — А воск настоящий.

— Для чего?

— Для того, чтобы вырезать настоящую.

Он посмотрел на стену. На ней висели рисунки: идол, плита, лицо человека с палкой. И ещё один рисунок — женщина с закрытыми глазами и залитым воском ртом. Под ним была подпись: «Аглая. 2015».

Анна отвернулась.

— Он знал её.

— Знал.

— И не сказал нам.

— Он не мог. — Вешняков посмотрел на рисунок. — Он был здесь не по своей воле.

В третьей комнате была мастерская Максима. Верстак, стул, лампа. На столе — чашка с засохшим чаем, кисть, тряпка. На стене — фотография: Анна и Максим, молодые, смеются на фоне Невы. Анне было лет двадцать; она держала в руках мороженое, а Максим показывал язык.

Анна взяла фотографию. Её руки дрожали.

— Это я, — сказала она. — Это было в две тысячи тринадцатом.

— Вы тогда были вместе?

— Были. — Она смотрела на снимок. — Он говорил, что я слишком громкая. Я говорила, что он слишком тихий. Мы оба были правы.

— Почему разошлись?

— Потому что тишина — это тоже выбор. — Она положила фотографию. — Он выбирал её каждый день. А я не могла.

Вешняков не стал ничего говорить. Он смотрел на пол. В пыли был след — узкий, аккуратный, как от женской туфли.

— Здесь была женщина, — сказал он. — В сером пальто.

— Штерн?

— Возможно.

Он открыл ящик стола. Внутри лежали блокнот, карандаши, пачка сигарет. Он взял блокнот.

На первой странице была сетка 12×12. В ней стояли цифры. Не все клетки были заполнены; некоторые перечёркнуты. В правом нижнем углу — 44-я клетка — была обведена кружком. Внутри кружка было написано одно слово:

«АГЛАЯ».

Вешняков закрыл блокнот. В ушах у него шумело.

Потом он снова открыл ящик. Под блокнотом лежала жестяная коробка из-под чая. Внутри — бумажная лента, сложенная в несколько раз.

Он развернул. На ленте был нарисован ряд цифр: 44, 43, 42, 41, 40. Потом — многоточие. Последняя цифра была обведена.

— Обратный счёт, — сказал он.

— От чего?

— От Ирмы.

Анна посмотрела на ленту.

— Он знал, кто будет следующей.

— Откуда?

— Ему сказали. — Вешняков положил блокнот в карман. — Или он слышал.

Они вышли на улицу. У входа стояла старуха в пуховом платке, с авоськой. Она смотрела на них с любопытством.

— Вы к Максиму? — спросила она.

— Вы его знаете? — сказала Анна.

— Конечно. Он мне розетку чинил. Хороший мальчик. — Старуха поджала губы. — Только его увезли.

— Кто?

— Женщина. В сером пальто. — Старуха посмотрела на дверь. — И двое мужчин. Они всё вынесли. А он плакал.

— Он говорил что-нибудь? — спросила Анна.

— Говорил. — Старуха помолчала. — Я слышала через дверь. Он сказал: «Скажите Анне, что я не виноват».

Анна закрыла глаза.

— А женщина?

— Она ему сказала: «Ты не виноват. Ты просто нужен». — Старуха поджала губы. — Я запомнила. Странные слова.

Вешняков посмотрел на Анну. Она стояла очень прямо, будто боялась, что если согнётся, то упадёт.

— Спасибо, — сказал он. — Вы нам очень помогли.

— Не за что. — Старуха посмотрела на дверь. — Только вы его найдите. Он хороший мальчик.

Анна побледнела.

— Когда это было?

— Неделю назад. Может, больше. — Старуха помолчала. — Он мне письмо оставил. Сказал: «Если придёт женщина с такими глазами, как у меня, отдайте».

Она достала из авоськи сложенный лист.

Анна взяла его. Развернула.

«Анна.

Если ты это читаешь, значит, я ещё жив. Я не могу уйти. Они держат меня здесь, потому что я умею резать дерево. Я не знаю, где нахожусь. Каждый день приходит женщина и приносит еду. Она говорит, что ты меня ищешь.