Апокалипсис

— Ничего. — Она посмотрела на могилу. — Он всё время смотрел на часы. А потом сказал: «Тебе пора». Я спросила: почему? Он сказал: «Потому что вечером будет работа».

— Он не сказал, какая?

— Нет. — Она помолчала. — Но я видела машину.

— Какую?

— Чёрную. — Маша нахмурилась. — Она стояла у дома. В ней сидел человек. Он не выходил.

— Вы видели его лицо?

— Нет. — Она покачала головой. — Только руки. Он держал палку.

Вешняков молчал.

— Я тогда подумала, что это врач, — сказала Маша. — У папы были больные колени.

— Это был не врач.

— Теперь знаю. — Она посмотрела на ограду. — Он здесь.

— Кто?

— Тот, с палкой. — Она показала глазами. — За деревьями.

Вешняков обернулся.

У ограды, за берёзами, стоял человек в чёрном пальто. Он не подходил; он стоял и смотрел. В руке у него была палка.

Вешняков сделал шаг.

Человек не двинулся.

— Анна.

Она обернулась.

— Что?

— Вон там.

Анна посмотрела.

— Никого.

Вешняков снова взглянул. За деревьями было пусто; только ветка качалась, как будто кто-то её отпустил.

— Он ушёл, — сказала Маша.

— Почему он пришёл? — спросил Вешняков.

— Не знаю. — Она посмотрела на могилу. — Может, попрощаться.

— С кем?

— С папой. — Она помолчала. — Они были знакомы.

— Откуда вы знаете?

— Папа говорил: «Есть человек, который считает». — Она подняла глаза. — Я думала, это бухгалтер.

Вешняков молчал.

— Он не бухгалтер, — сказал он.

— Теперь знаю.

Вешняков не нашёл, что сказать.

Они ушли.

По дороге Анна спросила:

— Ты отдашь письмо следователю?

— Нет.

— Почему?

— Потому что оно не доказательство. — Вешняков посмотрел на конверт. — Это исповедь.

— А исповедь — не доказательство?

— Не в суде.

— А в жизни?

Вешняков помолчал.

— В жизни — да.

Они ехали по Третьему кольцу. За окном тянулись дома, вывески, люди. Было жарко; в воздухе висел смог.

— Стеблов подписал, — сказала Анна. — Дорохов зажёг. Кранц заказал. Ефимов ударил. Ланге заплатил.

— Пять.

— Пять имён. — Она посмотрела на него. — И все мертвы, кроме одного.

— Кроме одного.

— Что ты будешь делать?

Вешняков посмотрел на дорогу.

— Читать, — сказал он.

7. Больница

Во второй раз больница пахла иначе: хлоркой, жареным луком и чем-то сладковатым, аптечным, что не выветривалось даже через открытое окно.

Стеблов лежал в отдельной палате, у окна. Над кроватью висела капельница; трубка шла к руке, обклеенной пластырем. Он был бледен, но выбрит. На тумбочке лежала Библия — чёрная, с потёртыми уголками.

У двери сидел человек в штатском. Он посмотрел на удостоверение Вешнякова и не стал спорить.

Вешняков вошёл.

Стеблов открыл глаза.

— Вы, — сказал он. — Я думал, вы придёте ночью.

— Я пришёл утром.

— Жаль. — Стеблов слабо улыбнулся. — Ночью я был честнее.

Вешняков сел на стул у кровати. Анна осталась у двери.

Он поставил на тумбочку диктофон.

— Что это? — спросил Стеблов.

— Голос.

— Чей?

— Вашего юриста.

Стеблов посмотрел на диктофон. Потом на Вешнякова.

— Включите.

Вешняков нажал кнопку.

Сначала было шипение. Потом голос Кранца — спокойный, чуть насмешливый:

— Она видела. И она не просто видела. Она сфотографировала.

Стеблов не двигался.

— Что делать? — спросил второй голос.

— Убрать.

— Как?

— Как обычно. Пожар.

Пауза.

— Там же документы.

— Документы горят. Это их главное свойство.

Стеблов закрыл глаза.

Запись шла. Голоса были тихие, как будто говорили в соседней комнате. Дорохов сказал: «Я не хочу». Кранц спросил про дочь. Стеблов открыл глаза.

На словах «Твою» он посмотрел в окно.

На словах «Она свидетель. Дети вырастают» — на Библию.

Когда запись кончилась, в палате было тихо. За окном проехала машина; в коридоре кто-то уронил лоток.

— Он всё записывал, — сказал Стеблов.

— Да.

— Зачем?

— Боялся.

— Он был прав. — Стеблов помолчал. — Он всегда был прав. Это было его главное качество и его главная беда.

Вешняков положил руки на колени.

— Вы знали?

— Что именно?

— Что он прикажет убить ребёнка.

Стеблов долго молчал.

— Я знал, что он прикажет убрать свидетеля, — сказал он наконец.

— Это одно и то же.

— Нет. — Стеблов покачал головой. — Но разница не в мою пользу.

— Вы знали, что свидетель — его дочь?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я не спрашивал. — Стеблов посмотрел на него. — В нашей работе не задают вопросов, на которые не хотят знать ответ.

Вешняков хотел ударить его. Не сильно — просто чтобы услышать звук. Он сжал руки.

— Вы подписали смерть Ирмы, — сказал он.

— Я подписал бумагу.

— Это то же самое.

— Да. — Стеблов не отвёл глаз. — Это то же самое.

— Кто приказал?

— Совет.

— Какой совет?

— Двенадцать.

— Имена?

— Вы найдёте. Они в документе.

— У кого документ?

— У дьяка.

Вешняков помолчал.

— Отец Герман.

Стеблов посмотрел на него с удивлением. Потом усмехнулся.

— Вы знаете.

— Я слышал.

— От кого?

— От вас.

Стеблов закрыл глаза.

— Никола в Кузнецах, — сказал он. — Он вас ждёт. Он ждал вас дольше, чем вы думаете.

— Почему он не пришёл сам?

— Потому что он дьяк. — Стеблов открыл глаза. — Дьяк не ходит. Дьяк ждёт.

Вешняков встал. Подошёл к окну. Во дворе санитарка курила, стоя у мусорного бака. Небо было белое, как бумага.

— Мой отец, — сказал он, не оборачиваясь. — Кто его убил?

— Он умер сам.

Вешняков обернулся.

— Вы написали.

— Я написал заключение.

— Кто приказал?

— Сизов.

— Где он?

— Жив. Стар. — Стеблов помолчал. — Он в списке.

— В каком списке?

— В том, который вы ищете.

Вешняков вернулся к стулу. Сел.

— Вы понимаете, что я могу опубликовать всё это?

— Понимаю.

— И вас посадят.

— Меня и так посадят. — Стеблов усмехнулся. — Или убьют. Разница небольшая.

— Вы боитесь его?

— Я боюсь не его. — Стеблов посмотрел на Библию. — Я боюсь, что он не успеет.

— Что?

— Дописать.

Вешняков молчал.

— Когда опубликуете, — сказал Стеблов, — поставьте меня первым.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы это было напечатано. — Он помолчал. — Написанное нельзя забыть. А меня все забудут.

— Вы хотите не наказания. Вы хотите памяти.

— Я хочу, чтобы кто-то прочитал. — Стеблов повернул голову. — Вы читаете. Я знаю. Вы читаете даже то, что не написано.

Вешняков посмотрел на него.

— Вы не боитесь смерти, — сказал он. — Вы боитесь забвения.

— Все боятся забвения. — Стеблов улыбнулся. — Просто одни называют это скромностью.

Он протянул руку к Библии. Вешняков подал её.

Стеблов открыл книгу. Нашёл страницу.

— Откройте Откровение, — сказал он. — Глава тринадцать.

— Я читал.

— Тогда вы знаете, что зверь выходит из земли. — Стеблов провёл пальцем по строке. — Он выйдет в эфир.

— Вы верите в апокалипсис?

— Я верю в расписание. — Стеблов закрыл книгу. — Он назвал день?

— Тридцатое июня. Полдень.

— Значит, у вас пять дней.

— Пять.

— Успеете?

— Не знаю.

Стеблов откинулся на подушку.

— Тогда идите, — сказал он. — И не возвращайтесь.

— Почему?

— Потому что в следующий раз я буду говорить не для вас. — Он посмотрел на дверь. — А для них.

Вешняков вышел.

В коридоре Анна взяла его за руку.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Что он сказал?

— Что мы все умрём.

— Он сказал что-то новое?

Вешняков посмотрел на дверь палаты.

— Что мы все умрём в алфавитном порядке.

Анна не улыбнулась.

— Он назвал имя?

— Сизов. — Вешняков пошёл к выходу. — И отца Германа.

8. Следователь

Кабинет Власова был на Сретенке, в старом доме с лепниной и высокими окнами. В окне висела сетка от комаров; за сеткой был двор с тополем и мусорными контейнерами.

Власов сидел за длинным столом. Ему было лет шестьдесят; седые волосы, гладкое лицо, светлый костюм. На столе стояли чайник, две чашки и папка.

— Садитесь, Даниил Романович, — сказал он. — Чай?

— Нет.

— Зря. — Власов налил себе. — В такую жару надо пить.

Вешняков сел.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросил Власов.

— Прочитал.

— Вы допросили Стеблова без разрешения.

— Он сам разрешил.

— Он под следствием.

— Он в больнице.

— Это не меняет. — Власов отпил чаю. — Вы понимаете, что я могу вас задержать?

— За что?

— За незаконное проникновение. За разглашение. За что-нибудь.

— За что-нибудь — это не статья.

Власов улыбнулся.

— Вы всегда были дерзким.

— Я всегда был прав.

— Это не одно и то же. — Власов открыл папку. — Дело Дорохова закрыто.

— Как?

— Сердечный приступ.

— На его лбу была печать.

— На его лбу была грязь.

— Вы видели фотографии?

— Я видел заключение.

— Это не одно и то же.

— В суде — одно.

Вешняков посмотрел в окно. Тополь стоял неподвижно; листья были серыми от пыли.

— Тридцатого июня, — сказал он. — Что будет тридцатого июня?

Власов поставил чашку.

— Комиссия войдёт в колодец.

— Зачем?

— Изъять архив.

— Какой архив?

— Вы знаете.

— Я знаю, что там список.

— Тем более.

— Вы хотите его спрятать.

— Я хочу его сохранить.

— Это одно и то же.

— Нет. — Власов посмотрел на него. — Сохранить — значит не дать прочитать. А изъять — значит дать прочитать.

— Кому?

— Государству.

— Государство — это вы?

— Государство — это все. — Власов пожал плечами. — В том числе вы.

— Нет. — Вешняков покачал головой. — Государство — это те, кто подписывает. А я — тот, кто читает.

Власов помолчал.

— Вы думаете, что вы — совесть? — спросил он. — Это опасная должность. С неё падают.

— Я не думаю, что я совесть. Я думаю, что я читатель.

— Одно и то же.

— Нет. — Вешняков посмотрел на него. — Совесть молчит. Читатель говорит.

Власов улыбнулся. Улыбка была усталой.

— Мы знаем о Братстве с пятьдесят третьего года, — сказал он.

— И ничего не делали?

— Мы делали. — Власов помолчал. — Мы заменяли одних другими.

— Это называется соучастие.

— Это называется государство. — Власов посмотрел в чашку. — Вы думаете, что зло — это когда кто-то хочет зла? Зло — это когда никто не хочет, но все подписывают.

— Вы подписывали?

— Я подписывал бумаги. — Власов поднял глаза. — Как все.

— Как Стеблов.

— Нет. — Власов покачал головой. — Стеблов знал. Я не знал.

— И теперь знаете.

— Теперь знаю.

— И что вы сделаете?

Власов долго молчал.

— Я сделаю то, что должен, — сказал он. — Тридцатого июня комиссия войдёт в колодец. Если вы будете там, вас задержат.

— За что?

— За незаконное проникновение в объект культурного наследия.

— А если я приду как читатель?

— Читателей туда не пускают.

— Поэтому я и пойду один.

Власов внимательно посмотрел на него.

— Вы понимаете, что он вас ждёт? — спросил он. — Вы понимаете, что он использует вас?

— Понимаю.

— И всё равно идёте?

— Да.

— Почему?

Вешняков помолчал.

— Потому что если я не пойду, список останется у вас. — Он посмотрел на папку. — А вы его спрячете. И через двадцать лет кто-то снова будет подписывать.

Власов закрыл папку.

— Вы идеалист, — сказал он.

— Я историк.

— Это одно и то же. — Власов достал из ящика визитку и положил на стол. — Если передумаете — позвоните.

Вешняков посмотрел на визитку. На ней был только номер.

— Вы не враг? — спросил он.

— Я не враг.

— Враги не предлагают чай.

— Это единственное, что нас отличает.

Вешняков взял визитку. Положил в карман.

В дверях он обернулся.

— Анна Сергеевна, — сказал Власов. — Полковник Величко может восстановиться.

Анна остановилась.

— Ей нужна подпись, — продолжал Власов. — Одна подпись. И она снова получит звание, пенсию, всё.

— Я не просила, — сказала Анна.

— Вы подумайте.

— Я подумала.

Она вышла.

Власов посмотрел на Вешнякова.

— Она хороший офицер.

— Она хороший человек.

— Это не одно и то же.

— Нет, — сказал Вешняков. — Но разница не в вашу пользу.

Он закрыл дверь.

9. Отец Герман

Храм Николая в Кузнецах стоял в переулке, за низкой оградой. Колокольня была розовой от закатного света; на паперти сидели две старухи с сумками.

Внутри было прохладно и темно. Пахло воском, ладаном и пылью. У свечного ящика никого не было.

Отец Герман стоял у алтаря и чистил подсвечник. Он был большой, седобородый, в старой рясе и стоптанных сапогах. Он не обернулся.

— Вы всё-таки пришли, — сказал он.

— Вы ждали.

— Я ждал тридцать лет. — Герман поставил подсвечник. — Садитесь. Чай остынет, а истина — нет.

Они прошли в маленькую комнату за алтарём. Там стояли стол, два стула и шкаф с книгами. На стене висела икона — тёмная, с потрескавшейся краской.

Герман налил чай. Ложка звякнула о стакан.

— Вы пришли за ключом, — сказал он.

— За правдой.

— Это одно и то же. — Герман сел напротив. — Только ключи я отдаю, а правду — нет.

— Почему?

— Потому что правда не моя.

— А чья?

— Тех, кто её прятал. — Герман посмотрел на чай. — Я был их секретарём.

Вешняков поставил стакан.

— Расскажите про Ирму.

Герман долго молчал. За окном кричала птица; в храме кто-то зажёг свечу, и запах воска стал сильнее.

— Она приходила дважды, — сказал он. — Первый раз — за благословением. Второй — за правдой. Я дал ей первое и не дал второго.

— Почему?

— Потому что я знал, чем это кончится.

— И чем кончилось?

— Тем, что она нашла. — Герман поднял глаза. — Она была лучше нас. Она не умела бояться.

— Вы сказали ей: «Не ищи».

— Сказал.

— Почему?

— Потому что я хотел её спасти.

— Вы её убили.

— Нет. — Герман покачал головой. — Я её не убил. Я её не спас. Это разные вещи, но разница не в мою пользу.

Вешняков посмотрел на его руки. Большие, в трещинах, с обломанными ногтями. Руки человека, который много работает и мало спит.

— Вы написали приговор, — сказал он.

— Да.

— Вы понимали, что это приговор?

— Я понимал, что это бумага.

— Это то же самое.

— Да. — Герман не отвёл глаз. — Это то же самое.

Он встал, подошёл к шкафу, достал из-за книг сложенный лист. Положил на стол.

— Вот.

Вешняков развернул.

Лист был старый, но не очень: желтоватый, с машинописным текстом. Сверху — шапка: «Совет. Протокол № 14». Ниже:

«СЛУШАЛИ: о свидетеле Каплан И. М.

ПОСТАНОВИЛИ: признать дальнейшее существование свидетеля несовместимым с интересами дела.

Исполнить до 15 ноября.

Секретарь совета: протоиерей Герман Снетков».

Под текстом стояли подписи. Двенадцать. Разные — крупные и мелкие, размашистые и аккуратные. Одна была выведена карандашом и почти стёрлась.

Вешняков читал медленно.

— Кранц, — сказал он. — Стеблов. Ланге. Ефимов. Сизов.

— Да.

— Остальные?

— Волков. Морозов. Гринберг. Тихонов. Ковалёв. Орлов. Бельский.

— Где они?

— Трое умерли. Четверо живы. Пятеро... — Герман помолчал. — Пятеро не отвечают.

— Почему?

— Потому что они старые. Или потому что они умнее.

— Как это происходило? — спросил Вешняков. — Собрание.

— Обыкновенно. — Герман посмотрел в стол. — Стол был овальный, зелёного сукна. Они садились по старшинству. Кранц — у окна. Сизов — напротив. Стеблов — всегда у двери, чтобы видеть всех.