Трудно выдумывать правду (маленькие сказки для больших детей)

изображали домашнюю жизнь, обычно со всеми

её клиническими

подробностями.

У кого-то получалось так жить, у кого-то не очень… Но,

в общем, всё шло как-то само собой.

Дежавю каждого следующего дня смягчалось

какой-то сдавленной неосознанностью дня

предыдущего, непонятно зачем прожитого.

По субботам и воскресеньям люди пытались выспаться и держать

оборону от проявлений этой до жути повторяющейся

каждый день жизни, окапываясь в постели до обеда.

И вот, в одно из таких окопных воскресений, наш фотограф

обнаруживает себя лежащим в постели со всеми

признаками вчерашнего яростного опьянения, а из

клетки, поставленной на шкаф у кровати,

прямо на него сыпало шелухой от семечек и что-то ворчало

небольшое существо в перьях.

Голова настойчиво болела и с трудом находила

место в окружающем пространстве. Фотограф только

привстал на кровати и обвел

тяжёлым взглядом комнату, как существо с верхней полки вдруг

произнесло очеловеченным голосом:

– Когда и с какой целью вы

родились? – Я спр-р-рашиваю!…

И, не дав опешившему фотографу времени для ответа на

столь коварный вопрос, продолжало:

– Вы родились, товарищи,

чтобы строить коммунизьм!..

Далее последовало какое-то кряхтенье,

видимо, символизирующее

бурные аплодисменты, передаваемые через радиоприёмник.

– Это чёй-то? – наконец спросил фотограф у своей жены, которая

спокойно сидела перед трюмо и искала в зеркале ответ на

вопрос: «Если я сегодня накрашусь, будет ли это напрасной тратой

макияжа?»

– А это ты вчера с рынка привёз, – сказала жена, продолжая

свои неубедительные попытки восстановления лица по черепу,

то есть макияжа с помощью советской дешёвой косметики.

– А хомяки где?.. Я ж вчера хомяков купил!

– Сам ты – хомяк! Вчера только эту птицу притащил. Она тут

такого уже наговорила!.. С утра поёт. Все мои семечки сгрызла…

Но я чувствую, что с ней будет весело…

Фотограф, не открывая глаз, застонал и, громко икнув, ощутил

где-то в глубинах своего носа кислятину. Ему было хреново,

так хреново, что его желудок сжался бы в горошину и изверг всё

своё содержимое, если бы не был пуст. Видимо вчера по дороге

всё и случилось…

Жадно выпив кружку остывшего чая, схваченную со стола,

фотограф наконец-то «доехал» до дома. И домашние мысли

сразу прибежали к нему: «Ну, вот! Приехал домой. Всё!.. И живи

себе, живи. А жить как – никто, ведь, не говорил… Пушкин в моём

возрасте уже два года как умер! А я?.. А Лермонтов?.. А…

– Нет, Толстой ещё был жив!.. Значит, и мне можно!!?..»

Пара бутылок пива, пусть даже плохого – могли бы спасти нашего

недоПушкина. Кого бы послать за пивом?..

Посмотрел на жену: «При таком характере могла бы быть и

покрасивее!.. Нет, её не пошлёшь…»

Ещё очень хотелось курить.

– Твои сигареты на тумбочке, вставай! Я ухожу… – сказала

жена, не глядя на него.

– Куда? – не понял фотограф. – Совсем?..

– Да это ты – «совсем»! В парикмахерскую, я записана на

сегодня по времени.

…Жизнь их, утрачивая всяческие вожделения,

сводилась постепенно к только осуществлению

естественных потребностей. По сути,

они уже сами не знали, как им продолжать жизнь и перестали

чувствовать время, потому что время стало совсем ненужным.

Они уже почти не пачкали простыни следами взволнованного

тела и не стремились достичь каких-то высот в жизни. В них

даже не было взаимной душевной лютости, какая бывает у долго

живущих вместе и уже неблизких людей…

А ведь их сексуальная жизнь была когда-то настолько хороша,

что после бурного соития некоторые соседи нервно закуривали.

И жена фотографа была не раз на седьмом месяце от счастья. Но

детей у них так и не случилось. И никакое лечение не помогало.

Словно существовал какой-то запрет на деторождение в

этой семье.

Что-то мешало каждый раз детям здоровыми появляться на

свет. Поэтому у жены появилось некое тайное

домашнее увлечение

которым она и спасалась до поры до времени. О нём

узнаете позже…

Соответственно, бездетные муж и жена, проживавшие

в коммунальной квартире, никак не могли рассчитывать

на улучшение жилищных

условий и увеличение жилплощади за счёт государства.

И это тоже как-то удручало.

Жена фотографа ненавидела себя за то, что она

яркая, привлекательная,

но не настоящая… Это было, наверное, её наказание.

За то, что она сильная, слишком сильная для той, какой её

привыкли знать окружающие.

За то, что в кружащихся зимой хлопьях снега, которые

раньше ловила языком и звонко смеялась, она теперь

видит только отблески несбывшихся желаний…

За то, что теперь у неё есть гордость, но нет счастья.

Фотограф почувствовал, как сознание сжимается от головной

боли и однообразия коммунально-семейной жизни, и

устремил взгляд к потолку, пытаясь хоть там найти ответы на

многие «почему», раздиравшие его голову.

И вот, этот-то расфокусированный взгляд был пойман птицей

в клетке на шкафу, и она призналась, глядя фотографу

прямо в глаза: – Как-кая мррраазь!

Есть такие попугаи породы «Жако». Многие про них слышали,

но мало кто с ними общался. На вид – они

невзрачные, небольшие, всего

раза в два-три больше размерами, чем всем

известные «Волнистые».

Обычно они – светло-серенькие, без особых украшений.

Довольно быстро они привыкают к человеческой речи,

видимо, принимая ее за один из птичьих диалектов.

Поэтому вовремя и к месту применяют полученные

языковые знания.

Одно время их было запрещено ввозить в Советский Союз,

однако из Анголы их везли практически все, минуя

таможню особым образом. Для провоза живого

груза необходимо, чтобы этот груз вел

себя как мёртвый, то есть не трепыхался и вообще прикидывался

некондиционной курой гриль.

Способ нашли до гениальности простой: попугаев спаивали

аж целой столовой ложкой медицинского спирта, после чего

они как минимум на сутки выключались и представляли собой

не более чем бессловесное анатомическое пособие по строению

птичьей тушки в состоянии анабиоза. Обычно

коматозное животное

погружалось в контейнер, похожий на тубус для чертежей,

в котором просверливались аккуратные дырочки, и в таком

состоянии транспортировалось на новое место жительства.

Кто знает, может, в этот раз спирт оказался разбавленный

или попугай бывалым, но на таможенном досмотре, когда офицер

открыл сумку, тубус для чертежей вдруг затрепыхался, и из

него вылез взъерошенный попугай.

– Оп-па! – только и смог сказать таможенник. – Что же это

вы, товарищ, незаконный груз провозите?!

Хозяин груза уже собрался было отказываться от груза, но

Жако встряхнулся, расправил пёрышки и заорал на весь

зал прилёта аэропорта Шереметьево:

– Я русский! Я ру-у-у-сссский! Русский!!!

Паспорт ему не дали, но в страну впустили.

И здесь про попугая, про нашу будущую птичку-на-вылет

можно придумать много историй. Но, зачем же придумывать,

когда можно просто послушать рассказы вернувшегося вместе с

ним из командировки военного советника.

В офицерском общежитии в Луанде наш попугайчик появился

из рук своего хозяина маленьким и голеньким птенцом.

Офицерам понравилась эта забавная живая игрушка.

Они кормили её с рук и всячески приучали к себе

и своему распорядку. Уже через год попугай подрос и,

хотя так и не научился летать, «службу» знал чётко.

К тому времени Жако уже знал массу русских, английских и

португаш (португальско-английский диалект, на нём говорила

и говорит основная масса населения Анголы) ругательных слов

и вовсю ими пользовался.

Когда утром его хозяин уходил мыться, Жако выбегал из

комнаты и важно шёл по коридору общежития, заглядывая во

все комнаты подряд и комментируя увиденное:

– Как же так? Что за хрень? – вопрошал он, заглядывая в первую

комнату – там ещё все спали, что не

соответствовало официальному попугайскому распорядку.

– На-а-аадо же! – заключал он и шёл дальше.

– Сми-и-ирнааааа! – орал Жако у входа в другую комнату.

В этой комнате находилась берлога старшего среди

военных советников в звании генерал-майора,

прозванного за глаза «медведем» и известного

своим командирским басом, а также любовью подать

хорошенькую такую, чтоб неграм света не взвидеть, команду.

– А? Что?! Где? Блин!!! – ревел по-медвежьи пробуждающийся

генерал, потом отворачивался к стенке и бурчал:

– Чтоб ты сдох, пернатый!

– Сам дурак! – не оставался в долгу попугай и шёл дальше.

В следующей комнате ещё только продирали глаза переводчики,

и к ним Жако обращался на буржуйском:

– Fuck you, не так ли, господа?

– Жако! Не зли меня! – непременно обижался кто-нибудь из

господ.

– Мая твая не панимаэт! – гордо заявлял попугай и шёл дальше.

Заместителем главного советника, «Медведя», то есть, был

полковник «Крокодил». Он обычно

к тому времени уже вовсю бодрствовал, был занят написанием

писем на родину и употреблением местного зловредного пива.

Его комнатка как раз шла следующей по коридору после

комнаты переводчиков.

Возле неё Жако обычно задерживался и

провозглашал менторским

тоном зама по воспитательной работе:

– Опять бухаете, товарищи?! Как можно!

– Не учите меня жить! – отвечал «Крокодил» и протягивал руку

к попугаю. Жако важно вышагивал к нему, практически копируя

строевой шаг зама по воспитательной работе, потом взбирался на

указательный палец «Крокодила», оттуда спрыгивал

на письменный

стол и назидательно отчитывал:

– Безобр-р-р-р-азие! Никакого пор-р-ядка! Кругом сплошное

пьянство и разврат! Вы так не считаете? – и вопросительно

заглядывал полковнику «Крокодилу» в глаза.

– Согласен полностью! – поддерживал «Крокодил» и наливал

попугаю пива в блюдечко.

– Ур-р-ра! – провозглашал тост попугай и пил.

– Ухххх, спиртяшшшка!

Поскольку комната полковника «Крокодила» по коридору была

далеко не последняя, и не только «Крокодил» радовался пиву

жарким утром – к своему хозяину, бодро выходящему из душа,

Жако добирался в состоянии некоторого алкогольного опьянения.

– Эх, вы, сволочи… – грустно говорил хозяин попугая.

– Опять напоили. Ну и что мне теперь делать?

– Пошли по бабам! – отвечал попугай, и оба они удалялись

похмеляться в свою комнату…

Дело тем временем близилось к «дембелю», и хозяину Жако

предстояло отправиться на Родину. Чемоданы

собраны, фотографии распечатаны, билеты куплены,

джипы до аэропорта заправлены,

словом, скоро, всего-то через полсуток она – Родина,

холодная и страшно мокрая по сравнению с Луандой. Русский

язык повсюду, а не только среди своих. Негров мало. И все они

без оружия. Нищета, да не та, другая. Соскучился, в общем.

А как же быть с попугаем?

Почему бы не сделать так, как до этого поступали

другие советники?

Напоить воина до сна богатырского и провозить прямо

в багаже?

Однако не тут-то было! По заветам предков, для маленького

попугайчика, чтоб хватило на сутки неподвижности,

достаточно одной чайной ложки чистого спирта. Если попугай

большой – тогда столовой.

Военный совет после употребления допинга постановил, что

Жако таки большой. А потому тут же был налит в столовую ложку

спирт и предоставлен попугаю.

– Спирртяшшшка! – сказал попугай и выпил прямо из ложки.

Потом он икнул и неожиданно запел, видимо тщательно готовясь

к переселению на новую Родину:

– Ой, мороз, мороз…

– Кажется, мало… – сказал владелец пернатого.

–Не моро-о-озь меня, – удивлённо сообщил Жако.

– Так давай ещё нальём, – предложил генерал.

Налили. Попугай нерешительно потоптался вокруг угощения,

кося на него то одним, то другим глазом. Было видно, что выпить

ему хочется, но при этом как-то боязно. Наконец, переборов все

сомнения, Жако выпил вторую столовую ложку спирта.

– Не мо-рр-озь меня! Моего коня! – сказал он, покачнулся и

упал на бок.

– Ну, и слава богу. Щас уложим его в тару да и поедем, мужики, -

сказал хозяин птицы и встал из-за стола.

– Пьянь! Кругом одна пьянь, бляха муха, – неожиданно сказал

Жако и пошевелил когтистыми лапами.

Все замерли. Советники молча и сосредоточенно принялись

пересчитывать количество спирта в две столовые

ложки относительно

своих размеров. Пока считали, Жако щелкнул клювом и

встал. Воинственно задрав хохолок, он сказал:

– Гулять, так гулять! Гусар-р-ры! Шампанского коню!

– Обалдеть! Сейчас ещё буянить начнёт, – сказал переводчик.

– Силён бродяга, – пробормотал генерал.

– Ну, сволочи! – вскипел хозяин попугая. – Споили всё-таки

птицу мне! Ну, я вам устрою!

– Да ладно, не кричи, не споили, а натренировали. А то,

с непривычки бы, наоборот, ласты мог склеить, точнее, крылья.

– Да? И что мне теперь делать?

– Во-первых, успокоиться, а во-вторых, налить ещё. Просто

твой Жако оказался матёрым. В холода точно не помрёт теперь!

После третьей – попугая действительно сморило в мертвецки

пьяный сон, и его упаковали в багаж. Перелета он, естественно,

не заметил, поскольку дрых до самого конца путешествия и

пришёл в себя только на таможне.

Вернувшийся домой военный советник сразу же приготовил

блюдечко пива:

– Н у как, Жакошка? Голова не болит?

Попугай встрепенулся, поднял хохолок и сказал:

– Холодно, блин! – потом подошёл к блюдечку и опохмелился.

Видимо, по старым дрожжам опьянение вернулось, и он

уже самостоятельно, пошёл к тубусу, в котором путешествовал,

где и улёгся с комфортом.

– Прям, как ты, – сердито заметила жена хозяина, наблюдавшая

всю эту несколько сюрреалистическую картину от начала и

до конца.

– Пидар-р-расы! – уверенно выкрикнул Жако и уснул.

– Точно, как ты! – убеждённо сказала жена.

Рядом всё так же текла жизнь, ничего не нарушалось – со

скоростью болотной черепахи бежало советское время.

Бежало во все стороны. Но, почему-то, не вперёд…

На Родине жизнь военного пенсионера, видимо, не слишком

понравилась бывшему военному советнику. Его военные советы

стали никому не нужны. И он стал советником своего попугая. И

его собутыльником. Оба души не чаяли друг в друге. Причём у

попугая оказалась действительно широкая душа, романтический

характер и глубокий наблюдательный ум. Правда, иногда

он страдал приступами меланхолии и отпускал

язвительные шуточки.

Словом, Жако оказался настоящим русским.

Вместе с советником они ходили в магазин за пивом и водкой.

Вместе пели магазинские народные песни под одобрительные

возгласы околомагазинной общественности. В этих же кругах

общественности попугай быстро стал знаменитым. Его любили и

уважали.

Но так продолжалось недолго. Сказалась разница в возрасте.

Советник начал быстро стареть и часто болел. И вскоре он

окончательно спился и окончательно умер, павший в неравной

борьбе с действительностью, скоропостижно завербовавшись в

"подземные войска". Тоже, наверное, «советником»…

А молодой попугай Жако остался. Он очень тяжело переживал

потерю своего друга-советника. Стал ещё более меланхоличен

и часто повторял в задумчивости: «А кто мы?.. Всё! Всё!.. По

ра успокоиться. На красивую жизнь можно надеяться, но не стоит

ит рассчитывать… Ну, будьте человеком!.. Дайте выпить мужику!..»

Вдова советника после смерти мужа стала видеть

в очеловеченном

и сильно пьющем попугае, оставшемся без своего друга

и хозяина, непосредственную угрозу разумной жизни. По крайней

мере, в её собственной квартире.

Поэтому давно и преданно не полюбившая попугая женщина

подарила его вместе с клеткой и рассказами о том, какой

он умный и говорливый, в «живой уголок» при одной

из школ, умышленно не сообщив о его пагубной страсти

к спиртному и нелицеприятным высказываниям.

После того, как Жако мужественно адаптировался к новой

непривычной обстановке, он научил половину учеников младших

классов таким изощрённым ругательствам на русском

и английском языках, что возмущённые познаниями

своих чад родители

стали с гневом требовать у директора школы, чтобы тот

избавил уважаемое учебное заведение от «заморского хулигана».

Но директор решил воспользоваться ситуацией и попросил

родительский комитет в очередной раз организовать

среди родителей сбор денег «на приобретение

учебных пособий», а то заморская птица останется в школе

на неопределённое время.

Однако время оказалось очень даже определённым. И определил

его всё тот же директор: «Чтоб завтра же этого «чуда в перьях»

я здесь не видел!».

А случилось это после очной ставки попугая с директором, на

которой попугаю хватило всего нескольких мгновений, чтобы

удивительно метко охарактеризовать директора:

– Привет, придурок, сволочь, сука! – сказал Жако

и демонстративно начал серить.

Но и до этого уже вся школа знала, что попугай

не только ругается,

но и ведёт себя как-то странно: кусочки яблок и груш, которые

ему среди прочего приносили посетители школьного

«живого уголка», тщательно пережёвывались, и образовавшийся

мякиш сбрасывался в поилку с водой. После чего

попугай терпеливо ждал несколько дней, пока всё

содержимое поилки не забродит. И, только когда бражка

была готова, начинал активно

пить. Потом набычивался, перья на холке вставали

дыбом, и начинал голосить так, что дети младших

классов начинали плакать,

а кое-кто даже пускал жидким в трусики. Крики пьяного

попугая явно были скопированы со звуков,

издаваемых африканскими бабуинами перед боем.

А в последнее время было замечено, что в брагу попугай стал

добавлять кору и щепки. Понимающие стали говорить:

– Коньяк готовит!

…Уже на следующий день Жако оказался на Птичьем рынке с

помощью школьного завхоза.

А добросердечные колхозники, с которыми наш фотограф

отмечал приобретение хомяков, не восприняли всерьёз

его покупку и вручили ему напоследок клетку с попугаем,

так убедительно говорившим, что он – «свой».

Каждый бы, наверное, с испугу закричал, что он «свой», если

бы увидел тянущиеся прямо к тебе огромные колхозные ручищи,

пахнущие соляркой и дешёвым табаком, и трясущиеся в каком-то

непонятном вожделении.

Даже наш бывалый и хулиганистый попугай поспешил признаться,

что в прошлом он – наверное, тоже колхозник, за что и

попал в клетку. Выручай своих!

И вот этот-то приспособленец Жако станет у нас пробоваться

на роль «птички-на-вылет» у нашего районного

фотографа. Вернее, он ещё не знал,

что будет проходить кастинг. Впрочем, фотограф этого тоже

ещё не знал.

Но, скоро узнает. Ведь талант, как известно, не пропьёшь…

Итак, представитель заморской фауны с очень

русским характером и нелёгкой судьбой метко

и ёмко охарактеризовал состояние

нашего фотографа после его пробуждения:

– Мррррааазь! – заорала экзотическая птица – Какккая

мррраззь!!!

– Слышь, петух, ты это, базар фильтруй, – растерялся фотограф

от столь неожиданного и, главное, необоснованного, как

ему казалось, наезда.

– По-моему, вы найдёте общий язык, – убежденно сказала

перед своим уходом жена и захлопнула дверь в комнату.

– А, по-моему, фигня какая-то, – наглое пернатое абсолютно

не соответствовало представлениям фотографа о домашнем

любимце.

– Соссаать! – вновь раздалось из клетки.

– Сам соси, павлин плюшевый! Я тебе клюв обломаю, если

наезжать будешь!

– Подрррочи, мррразь! – не унимался хамоватый обитатель

клетки.

– Щас ты сам у меня подрочишь, чучело пернатое! – фотограф

не на шутку рассвирепел и, схватив клетку, потащил к балкону

с явным намерением отправить её вместе с обитателем в

неконтролируемый полёт с двенадцатого этажа.

– Если ты его хоть пальцем тронешь – мы разводимся! -

неожиданно бросилась на защиту попугая жена, которая зачем-то

вернулась.

– Прррелесть! – поддержали её из клетки. И фотограф понял,

что проиграл. К такому резкому разрыву семейных отношений

он ещё не был готов. «И чем только угодил ей этот недобрый

обитатель небольшого зарешеченного пространства? Недаром

говорят, что женщина никогда не знает, чего она хочет, но не

успокоится, пока этого не добьётся».

После всего этого попугай, как ни странно,

занял примирительную позицию и поселил в утреннем

воздухе фразу, которая в дальнейшем имела обыкновение

часто повторяться:

– Будь дррругом, сбегай за пивом… Поговорим как мужжжики!

Удивительно, но разговор после пива у фотографа с попугаем

ем действительно состоялся. Оба высказали друг другу немало

претензий. Но, в целом, остались вполне довольны собой.

Если хочешь достичь домашнего уюта в коммунальной квартире,

то необходимо превратить всю остальную территорию

квартиры как бы в прихожую перед твоей комнатой, а кухню,

ванную и уборную отвоевать хотя бы на некоторое время

у народов,населяющих другие комнаты квартиры.

И такие захватнические

войны постоянно велись и ведутся ещё в мире, жестоко

поделённом по коммунальному принципу.

При этом, во время перемирий случались и преферанс по

субботам, и околотелевизионная футбольная болтовня, и такое

же обсуждение очередных сериалов, которым предавались якобы

мирные жители, а на самом деле – полуживые покупатели

валидола с глупыми враждебными лицами камикадзе.

Они когда-то оккупировали жилые дома сталинского типа и

доходные дома дореволюционной эпохи, поселив в

тёмных подъездах предчувствие нелюбви и поножовщины,

в самих коммунальных пустотах желание ругаться и жить

сегда наоборот.

И вся эта обшарпанная многокомнатная реальность постепенно

заполнялась такими же спивающимися разночинцами,

как наш фотограф. Поэтому занос в квартиру

очередных горячительных

напитков здесь расценивался как подвоз боеприпасов.

Здесь всегда чего-то ждали: то ли вестей от Бога, в которого

почти не верили, то ли нелепой решимости кого-то

из соседей к убийству всех остальных,

то ли внезапного наступления коммунизма, о котором будет

объявлено по радио и телевидению. Словом, потакали какой-то

невыразимой неосмысленности существования.

Здесь как-то не осознавалось, что такая жизнь превращается

в одну большую, очень медленную попытку самоубийства.

И неудивительно, что появление говорящего попугая в одной

из комнат коммунального театра военных действий, поначалу

было расценено как прибытие давно обещанных подкреплений

к одной из воюющих сторон.

Но, наш Жако на удивление быстро освоился в окружающей

его обстановке и уже через несколько недель важно вышагивал

по коридору, по пути на общую кухню, заглядывая в комнаты к

соседям фотографа, предварительно перезнакомившись со

всем заинтересованным и не очень заинтересованным

коммунальным населением.

Благодаря жене фотографа попугай пользовался практически

неограниченной свободой передвижения – в клетке он

только ночевал.

Поэтому в квартире он обычно выполнял роль своеобразного

парламентёра, заигрывая почти со всеми

враждующими сторонами.

Его полюбили за мудрость суждений и простоту общения, хотя

он мог иногда и поупражняться в пилотировании собственной

пернатой тушки. Мог, например, неожиданно спикировать на

кого-нибудь и клюнуть несильно в плечо или затылок. А мог

незаметно нагадить кому-то из соседей в кофе или в кастрюлю с

супом…

Может быть, он вспоминал свою боевую юность, и коридор

коммуналки напоминал ему коридор офицерского общежития?

Может быть, ему казалось, что за какой-нибудь из дверей он

снова увидит военных советников, генерала и своего бывшего