Трудно выдумывать правду (маленькие сказки для больших детей)

которой из года в год одни и те же неуверенные

девушки покупают

«Правила дорожного движения», видимо, втайне надеясь,

что уж в этом году у них всё сложится, и обязательно появится

собственное транспортное средство в виде автомобиля.

Хотя по их виду можно сказать, что лучше бы им купить

«Правила придорожного стояния». Да, те самые – в ожидании

клиента. Но такие Правила почему-то никто не издает, наверное,

потому что все их и так знают.

А транспортное средство у таких девушек в ближайшее время

может появиться только одно: что-то в виде борова

из булгаковского «Мастера и Маргариты».

И тётка-продавщица с почти беззубым ртом провожает этих

девушек потухшим взглядом из окошка-амбразуры. Из-за её

беззубости кажется издалека, будто это сама смерть глядит из

окошка. Сделала бы себе хоть какие-нибудь зубы, картинка была

бы не такой страшной.

Даже Харону не понравилось. «Её» нельзя передразнивать…

Жалею всех дачно-огородных страдальцев выходного дня.

Хотя, почему дня? Обычно они стремятся за город

каждую неделю

насладиться своими страданиями с вечера пятницы до утра

понедельника. Ненасытные!

Жалею мух, проснувшихся в январе, сомнамбулически бью щихся

в наглухо закрытые зимние окна с безумной

попыткой осуществить

предсмертную попытку второй жизни.

Очень жаль весёлых мальчиков и весёлых девочек, ещё ничего

чего не сделавших и уже ничего не делающих в этой жизни.

Они, наверное, думают, что всё давно уже сделано.

До них и без них.

Жалею всех, кто был зачат родителями не избытком телесной

радости, а своей ночной тоской и слабостью

грустных организмов, случайно

запачкав друг друга следами взволнованного наготой тела.

Мне жалко одиноких мужчин, которые перестали следить за

своим давно обжитым телом, послушно притёршимся

к житейским невзгодам и к мягкому вечернему дивану

перед телевизором.

Но это – простительное погружение в неопознанную

мужскую тоску.

Жалею даже сексуальных маньяков, нет, не педофилов,

когда в черноте их взбешенного зрачка отражаются уходящие в

ночную темноту белые женские ноги Эти

драматические психопаты не могут побороть

собственную неуверенность, а могут лишь в

безотчетном ужасе неудовлетворенности

неинтересно претендовать

на поверженную женскую мякоть.

Им, наверное, неведомо, что есть какая-то другая дорога от

этих свежих женских ног, приводящая прямо к необходимости

быть по возможности рядом с ними, с этими

беззащитными ногами, быть им бесконечно преданным.

Мне жалко простые вещи, которые изнемогают от собственного

долголетия, захлебываясь от чувства безусловной необходимости

их хозяину, все эти кофточки, тряпочки, тапочки и рубашечки.

Жалею и сочувствую им, давно просящимся на помойку, на отдых,

на выброс, а я вот жалею и не расстаюсь с ними. (Нет, вот эту

рубашку, в которой я сейчас, всё-таки выброшу, пахнет…)

Жалею всех: художников, которые не умеют рисовать, писателей,

которые не умеют писать, музыкантов, которые не любят

музыку, актёров, которые не умеют играть, учителей

и преподавателей,

которые не умеют учить, воспитателей в детском саду,

которые не хотят и не умеют воспитывать детей, врачей, которые

не умеют лечить – всех, кто занимается в этой жизни не

своим делом и живёт не своей жизнью, трагически это ощущая.

Жалею сомнение в своей жизни и слабость собственного тела,

живущего без истины.

Жалею самоубийц, которые уходят из жизни досрочно, словно

с сеанса неинтересного кино.

Ведь ясно, что жизнь, как и любое кино, рано или поздно за

кончится сама по себе. Ну и что, что плохое кино – вокруг

же живые люди! Можно с ними обсудить все

недостатки "фильма", глядишь,и жизнь станет интереснее.

А что такое смерть?

Ужас отсутствия там, где все присутствуют.

Но ведь те, кто ещё не родился – тоже отсутствуют.

У тех, кто жил, всё же есть преимущество: уходя из пространства,

они остаются во времени…

Хотя бы датой рождения и смерти…

Всё идет по плану. По спине ползут мурашки.

По бумаге – буковки…

Опять жалею всех.

Но почему я так безжалостно всех жалею?..

Может быть, у той тоненькой носатенькой девушки на пляже

всё-таки есть шанс встретить своего принца?

И она станет принцессой. И войдёт когда-нибудь в наше

светское общество. И будет глумливо и корыстно использовать

всех этих адвокатов, артистов и депутатов…

А может быть, кто-то из бомжей сможет выбраться в депутаты?

И сможет когда-нибудь соблазнить нашу принцессу?

И бегущих по Арбату девчушек тоже ждёт вовсе не предсказанная

мной судьба.

Может быть, они сумеют стать бортпроводницами в поездах

дальнего следования, похорошеют, и им достанет

женской хитрости

соблазнить на брак с собой какого-нибудь командированного,

случайно неженатого, неожиданно расслабившегося

генерального директора какой-нибудь средней фирмочки

для дальнейшей счастливой и безбедной жизни в иных

пространствах обитания.

Или полицейские перестанут каким-то непостижимым образом

ощущать себя ментами в законе? Они действительно

начнут уважать других людей.

Всех людей – включая опустившихся бомжей и беззащитных

девушек. Они перестанут бояться своих начальников,

творящих умышленные беззакония, и никогда не смогут брать

взятки потому, что им это не нужно.

И тётка-продавщица вдруг соберётся в денто-тур в ближайшую

страну с дешёвыми деньгами и сделает себе, наконец, зубы.

И будет провожать весёлой улыбкой девушек, неслучайно ку

пивших у неё книгу кулинарных рецептов.

И муха, которой суждено проснуться в январе, сможет выжить

и догонит других счастливых мух, которые, как птицы, собрались

осенью в стаи и улетели на свой недостижимый юг, спасаясь

от холодов.

Или эта муха, проснувшись в январе, случайно залетит в открытый

беззубый рот продавщицы газет и журналов и там успокоится?

А может быть, вдруг депутаты, адвокаты и эпатажные содомиты

покинут светское общество и станут бомжами?

А кто-то из них поедет напоследок на юг и, притворяясь

принцем, сможет подцепить на пляже тоненькую

носатую девушку

для приятного времяпрепровождения?

Но откуда это стойкое ощущение, что вся Россия населена

гибнущими и спасающимися людьми, тоскующими о своей

не случившейся жизни?

…Когда у тебя есть время, почему бы не подумать обо всём

этом? Особенно вечером в пятницу?

Из окна второго этажа дома, который напротив, вываливает

ся грустная мелодия любви и разливается по двору мыслями о

чужой и непонятной жизни.

Я, как обычно, внимателен и замечаю всё. И жалею…

…И то, как у подъездов собираются

женщины послебальзаковского

возраста и делятся друг с другом впечатлениями о вчера

увиденной очередной серии телевизионного разбавленного

«мыла», а заодно дают друг другу советы, как лучше бороться с

тараканами и пятнами ржавчины на унитазах.

…И то, как мелкие дети, находящиеся якобы под присмотром

всё того же послебальзаковского контингента, копошатся в

разломанной песочнице, радостно добывая оттуда экскременты,

оставшиеся после выгула домашних животных.

…И то, что оболтусы школьного возраста сосредоточенно курят

за беседкой, почти не опасаясь доносов родителям ни со

стороны послебальзаковского возраста, ни со стороны

мелкопесочного.

Немного темнеет. Хороший тёплый вечер… И тут из третьего

подъезда выбегает какая-то босая женщина и визгливо кричит:

– Ой! Убивают!.. Люди добрые! Убива-а-а-ют!

Она держится за левую половину лица.

За ней во двор выбегает существо мужского пола

без определённых

примет и занятий и, споткнувшись, падает прямо перед

жаждущими продолжения этого «сериала» послебальзаковскими

глазами.

И продолжение следует: босая женщина подбегает к упавшему

и каким-то нарочито ласковым голосом начинает причитать:

– Ой, Витечка!.. Тебе больно… – и пытается поднять то, что лежит,

буквально соскребая всё это с асфальта…

Я жалею их тоже. Хотя бы, за участие в непридуманном «се

риале».

…Через некоторое время во дворе всё успокаивается. Появляются

парочки молодых людей со своими щупленькими подружками.

Прячась по подъездам, они яростно целуются.

Звук от работающих телевизоров раздаётся из каждого

третьего окна.

Припозднившиеся автовладельцы торопливо паркуют свои

машины во дворе.

И я опять всех жалею. Если у вас есть машина – то вы знаете

почему.

И тут к четвёртому подъезду подъезжает длинный чёрный

«Мерседес». Из него выходит водитель и, оглядываясь, открывает

заднюю дверь.

И я, наконец-то, вижу в оптический прицел того, ради кого

весь вечер провалялся на чердаке этого дурацкого дома.

Конечно, я жалею этого человека…

И посылаю ему пламенный и меткий привет от Харона.

Голый король

В одном запутанном королевстве, а может быть, во всех,

жили-были король, его приближённые и народ.

Как только король и его приближённые начинали хорошо

одеваться, народ почему-то постепенно становился голым.

Как только народ становился голым, он начинал вдруг активно

размножаться.

Но как только народ начинал активно размножаться, оставаясь

голым, королю становилось трудно прокормить свой народ,

потому что народ начинал потреблять слишком

много продовольствия

и не мог платить налоги в казну короля.

А раз народ не мог платить налоги в казну короля,

король начинал

опять становиться голым, раздавая всякие блага, разрешения и

и подарки своему нищему и голому народу…

Народ был благодарен своему королю.

И, ценя усилия короля, начинал понемногу одеваться.

А, начиная одеваться, народ постепенно утрачивал интерес к

безудержному размножению.

Но это не понравилось некоторым из приближённых короля.

Им тоже приходилось раздеваться.

Но, как же обидно раздеваться, когда можно всё-таки ходить

одетым!

Как же обидно раздеваться ради народа и в угоду почти голому

королю.

Поэтому приближённые начинали уговаривать короля

прекратить раздачу

благ, разрешений и подарков.

Но король не соглашался и был непреклонен.

Он хотел, чтобы народ его любил.

И благодарный народ уже постепенно переставал бояться,

начиная любить своего щедрого короля.

А приближённые уже начинали ненавидеть короля.

Им не хотелось терять красивую одежду и свои привилегии.

Приближённые начинали готовить заговор против короля.

Но король узнавал об этом.

Между королем и его приближёнными совершенно

естественным образом возникал острый спор

по аграрному вопросу. Приближённые считали, что это

король уже

давно должен лежать в земле, а король считал, что это

они должны

в ближайшее время лечь под землю.

Но король был оптимистом и поэтому верил в чудо.

И хотя это всё-таки сказка, но чуда не происходило, и любимый

народом король погибал.

Новым королём становился кто-то из ненавидевших его

приближённых, совершенно не подозревая, что ему

неизбежно предстоит стать следующим Голым королем.

Новый король и его новые приближённые

постарались постепенно

отобрать у народа розданные прежним королем всякие

блага, разрешения и подарки.

Народу это не нравилось, но что тут поделаешь?

Приходилось расставаться со всякими прежними благами,

разрешениями и подарками.

Король и его приближённые опять начинали хорошо одеваться,

а народ почему-то опять постепенно становился голым.

Как только народ становился голым, он начинал

активно размножаться.

Но как только народ начинал активно размножаться,

ему становилось

трудно не только найти себе приличную одежду, но и

простое пропитание.

Народ начинал голодать и постепенно опять переставал платить

налоги новому королю.

Новый король не был оптимистом и поэтому не питал иллюзий.

Король, посоветовавшись с приближёнными, начинал постепенно

истреблять свой народ, чтобы сократить его численность

и найти ему пропитание за счёт истреблённых.

Но народ всё равно почему-то оставался нищим и голым.

и по-прежнему не мог платить налоги в казну.

Зачем работать и платить налоги, если тебя всё равно могут

скоро истребить?

От этого новый король начинал неадекватно себя вести, кричал

на приближённых, но тоже вынужден был

постепенно становиться голым.

Это снова не понравилось приближённым короля.

Поэтому они начинали готовиться к заговору против него.

Король неизбежно узнавал об этом.

Этот король, хоть и был уже почти голым, но не был оптимистом.

Он не верил в чудо.

Поэтому он истребил ненавидевших его приближенных ещё

до возникновения спора по аграрному вопросу.

Но вынужден был прекратить истреблять свой народ и начал

постепенно возвращать отобранные когда-то у народа всякие

блага, разрешения и подарки.

Оставшийся после истребления народ опять начинал испытывать

что-то вроде благодарности своему новому голому королю.

И опять начинал понемногу приходить в себя и одеваться,

одновременно опасаясь безудержно и

бесконтрольно размножаться.

Но всякие блага, разрешения и подарки, в отсутствие надёжных

приближённых, попадали к народу неравномерно. Поэтому

кто-то лучше одевался, а кто-то хуже, а некоторые по-прежнему

оставались голыми.

Те, кто одевался получше, особенно те, кто стал очень хорошо

одеваться, стали относиться к почти голому

королю пренебрежительно.

И не понимали, как он, голый, до сих пор управляет ими,

такими одетыми, даже очень хорошо одетыми, даже очень-очень

хорошо одетыми.

Тогда они пошли к Голому королю и предъявили ему

счёт, который

тот не смог оплатить.

Научившиеся хорошо одеваться представители народа свергли

не расплатившегося за свою одежду короля.

Аграрный вопрос решился сам собой.

Следующим королём стал один из хорошо одевшихся при

прежнем короле.

А, став королем и набрав себе новых приближённых, он начал

одеваться ещё лучше, чем до этого.

Даже лучше, чем предыдущие хорошо одетые короли.

Но он совершенно не подозревал, что рано или поздно ему

предстоит неизбежно стать следующим Голым королем…

И принимать решение по очередному аграрному вопросу.

…Эта история повторялась и повторялась в течение нескольких

тысяч лет.

Ничто не менялось: голым оставался либо король, который

должен был уйти, либо народ, который должен был одеться.

А приближённые оставались спорить по аграрному вопросу

В конце концов, историкам так надоело писать одно и то же,

что некоторые из них стали придумывать неправильные

исторические истории.

У некоторых от этого даже получались какие-то сказки.

О голом короле, например.

Неправильные исторические истории превращали обыкновенных

историков в неправильных исторических историков, то есть,

в сказочников.

Постепенно неправильные историки сами начинали верить в

свои неправильные истории.

И при каждом следующем голом короле их становилось всё

больше и больше.

Но, на самом деле, в истории ничего не менялось.

И каждый новый голый король только повторял ошибки

предыдущих королей.

А из-за того, что в истории, по большому счёту,

ничего не менялось,

некоторые отдельные историки с лёгкостью

становились провидцами и

предсказателями.

Ведь они знали, что будет, потому что всё-таки знали, что было.

Неправильные историки всё время спорили с предсказателями.

И так тоже продолжалось несколько тысяч лет.

И ничего не менялось.

Поэтому до сих пор Голый король никак не может по достоинству

одеться, и его народ всё никак не может

правильно распорядиться всякими

благами, разрешениями и подарками.

А приближённым только и остаётся, что решать аграрный вопрос.

Кое-что о птичках.

А помните эту птичку, которая непременно должна была вылететь

лететь из объектива старого фотоаппарата, действительно чем-то

похожего на скворечник. Этот скворечник обычно

нелепо возвышался

на треноге штатива прямо посреди комнаты фотографа

в типичном городском заведении, уныло и

по-советски украшенном

невыразительной вывеской «ФОТО».

Сколько детских глаз было обмануто ожиданием этой самой

птички! Когда фотограф был уже готов запечатлеть

юное создание,

то этому созданию, беспрерывно ёрзающему на неудобном

стуле и отчаянно моргающему, непременно говорилось:

– Так, ну всё! Тихо! Сейчас вон оттуда вылетит птичка. Вон из

той круглой дырочки, видишь? Смотри туда!..

«Как?.. Зачем?.. Какая ещё птичка?» – от неожиданности этого

сообщения, ребёнок замирал в растерянности с открытыми

глазами, до краёв наполненными детским любопытством и

остановленными слезами, которые с успехом и запечатлевались

почти на всех студийных фотографиях детей того времени.

Конечно, зловредная птичка так никогда и не вылетала. Для

расстроенных детей это была одна из первых неправд, которую

публично произнесли взрослые. Причём и свои, и

чужие взрослые.

В этом был какой-то заговор:

– Она не захотела вылетать, но в следующий раз обязательно

вылетит…

– Она вылетела, когда ты моргнул…

– Хорошо, что не вылетела, а то бы обязательно клюнула…

Оправданий было много, но подозрений, что тебя,

когда ты был этим ребёнком,

банально обманули, было ещё больше.

Со временем вера в эту фотографическую

птичку как-то переставала

поддерживаться детской памятью. Потом исчезала и вера в

Деда Мороза со Снегурочкой. Затем растущими

детьми постепенно

Приобретались новые веры: в справедливость, в дружбу,

в любовь, в счастье… В снежного человека, в НЛО, в Бога –

при желании.

А потом, с годами, постепенно разрушались и эти веры.

Вообще, веры в жизни каждого повзрослевшего

ребёнка становилось

лось всё меньше и меньше. Та самая птичка всё не вылетала и не

вылетала.

И такая безверистая жизнь начинала почему-то считаться

взрослой жизнью…

Зря всё-таки птичка не вылетала!

А теперь я сижу и ностальгически рассматриваю свои детские

фотографии. И одна из них – та самая, на которой я застыл

с немым вопросом: «А где же птичка?» И сразу её узнал. Фото

графию.

…И вдруг нерастраченные запасы той детской подорванной

веры дают о себе знать самым замечательным образом:

– А может, птичка всё-таки была? Заболела и не

захотела вылетать?

Или я ей просто не понравился тогда? Но, сейчас-то…

Ну что стоило по-советски обязать этих фотографов завести

специально для таких случаев птиц-на-вылет?

Чтоб не травмировали детскую психику, так сказать…

Попытался мысленно представить себе эту птичку, которой

не было, но которая должна была быть обязательно.

Такая маленькая… Воробышек? – Нет, это всё-таки не домашняя

птица.

Голубь? – Нет, тоже не домашняя. Хотя голубятен было много

в те годы.

Ворона? – Нет, такая просто напугала бы.

Да, и все они любят сбиваться в стаи и в одиночку вряд ли

выживут.

Нет, тут должно быть что-то другое!

Ну конечно! Это, наверное, должен быть попугай. Причём,

лучше попугай говорящий.

Вылетит так важно и скажет:

– Привет, пац-ц-цанчик! Наливай!..

Ну, да. А что ещё может сказать говорящий попугай, долго

живущий у истомлённого советского фотографа?

Лицо ёрзавшего на стуле ребёнка надолго застынет в испуганном

недоумении – что, в общем-то, и требовалось. Тут-то и

щёлкай фотографии сколько хочешь. А когда оцепенение спадёт

и с родителей ребёнка, можно приглашать следующего.

Так, а кто у нас фотограф?.. Как обычно – темная запортьерная

личность, слегка выпивающая и иногда закусывающая, и

видимо, тоже страдавшая в детстве от недостатка комнатных

птиц в своей неясной пока жизни…

Ну, вот и скажите теперь, чью личность мне дальше раскрывать:

попугая или фотографа? Пожалуй, бросим жребий. Так,

вот монетка… Бросаем… Ловим… И тут этот хулиган попугай,

которого я только ещё вообразил, пикирует прямо на мою

раскрывающуюся ладошку и ловко выхватывает

блестящую монетку прежде, чем я успеваю рассмотреть

в ней «орла» или «решку».

Ладно, он всё равно – «орел», а «решка» – это фотограф. Теперь

придётся что-то насочинять про обоих. Оба, по

своей беззащитной

сути, – клеточные птицы невысокого полёта.

По моим наблюдениям, домашнее зверьё обычно напоминает

своих хозяев. В чём причина этого феномена – сказать с

уверенностью не могу – то ли домашние любимцы мутируют

под влиянием биополя и интеллекта хозяина, то ли хозяева

изначально выбирают питомцев, максимально соответствующих

их внешности и внутреннему содержанию, то ли работают оба

этих фактора. Науке сие неизвестно.

Кроме того, наш потенциальный фотограф науку презирал и

высокими материями не заморачивался. Поэтому, когда в его

жизни настал период покоя и относительного советского

благополучия, а жена заявила, что для полноты

гармонии, царившей в семейном очаге, необходимо

завести «котика или ещё какую-нибудь

зверушку», он спорить не стал, а втихаря поехал на Птичий рынок.

Спорить не стал, потому что это было накладно для нервной

системы. Втихаря – потому, что решил приобрести что-нибудь

малогабаритное и не требующее больших затрат

ни на приобретение, ни на пропитание – типа

беспородного хомячка или черепахи.

На старом Птичьем рынке, как известно, от изобилия всяческой

живности глаза разбегались не только у детей, но и у мытых

во всех щелоках, зачерствевших сердцем колхозников с соседнего

Колхозного рынка, бурно отмечавших в этот день удачные

продажи своей и чужой плодовоовощной продукции.

Поэтому присоединившийся к ним каким-то образом наш

фотограф чётко помнил, что покупал он точно двух

рыжих хомяков умело втёртых ему первой же

попавшейся бабушкой, продававшей животных.

Но домой он почему-то принёс одного. Причём не

хомяка, а говорящего попугая, который ругал

его какими-то немыслимыми

выражениями на протяжении всей поездки обратно домой.

Фотографу, однако, казалось, что это с ним разговаривает

его внутренний голос или «голос совести», как тогда говорили.

В общем, нашему фотографу удалось каким-то непостижимым

образом добраться до своей коммуналки в центре города

и не оказаться в вытрезвителе.

Чтобы представить себе тогдашнюю коммунальную квартиру

в центре города, достаточно представить тёмный подъезд старого

«доходного» дома постройки позапрошлого века с

тёмной лестницей, пропахшей жареным луком и

испражнениями простых до незатейливости

советских граждан. В самых тёмных местах лестница обросла

кошками, которых тогда выгуливали просто за дверь.

На каждой лестничной площадке очень тяжёлые деревянные и

металлические двери были украшены гирляндой кнопок звонков.

Под некоторыми, на табличках под этими звонками – ещё и

по две-три разных фамилиина каждом.

Понять, сколько семей обитает за дверью довольно

трудно. Проще всего, зайдя в квартиру, пересчитать

вывешенные на стене в ряд

электросчётчики. Те словно живут своей жизнью ночью,

или стоят,

или, тихо жужжа, еле крутятся в такт тарахтящему за

стенкой какой-нибудь

комнаты холодильнику. Оживают они лишь утром,

когда многочисленные

жильцы встают, готовят завтрак и собираются на работу,

и вечером, когда те же жильцы возвращаются в свои комнаты.

Жизнь была советская, местами застоявшаяся, затёртая,

даже почти забытая, когда людям казалось, что они просто

так живут. На работе они как бы делали вид, что

напряжённо работают, а дома они старательно