Песнь Аркании

Александр Свириденко

Песнь Аркании

Мне не дали меч, чтобы сражаться. Мне дали чашку, чтобы наполнять. И это оказалось сильнее.

Пролог

Мысли Алексея с трудом пробивались сквозь свинцовую усталость. Он шёл по знакомому до автоматизма маршруту от метро к дому, почти не видя дороги. Казалось, даже природа вторит его состоянию – мелкий дождь зябко и уныло моросил уже который день. В мокром асфальте, как тусклом зеркале тонули дрожащие блики уличных фонарей. Всё было мрачным: небо, лужи, люди. Ботинки уже промокли и предательски скользили на опавших листьях, превратившихся в болотную слякоть. Пятница. Казалось бы, повод для радости, предвкушение выходных, но для него эти слова означали лишь два дня тишины и пустоты в стенах съемной малогабаритной хрущёвки, где даже обои желтели от тоски и одиночества.

«Ну вот и ещё одна неделя к чёрту, – с горькой иронией подумалось ему. – Интересно, если бы я сейчас взял и испарился, когда бы начали меня искать? И кто?» – промелькнула в голове мысль. Он попытался представить тех, кто заметит его отсутствие. Коллеги? Хватятся, наверное, только в понедельник, и то если кому-то срочно понадобится его паяльник или чертежная линейка. Бывшая жена? Для нее он перестал существовать уже несколько лет назад. Родители… родителей уже нет. Вообще никого… нет.

Мысленно окидывая взглядом прожитые годы, он с горечью осознал, что стал мастером по устранению чужих проблем. Подменить коллегу в праздничную смену? «Лёш, ты же один без семьи». Помочь новичку разобраться в проекте в нерабочее время? «Он же только учится». Поднять пакеты соседке и выслушать монолог «Какие все мужики козлы». Он никогда не отказывал, становясь «жилеткой», «выручалочкой» для чужих жизней. Но эта постоянная готовность помочь сделала его… невидимым. Его усталость и одиночество никого не интересовали – раз он справляется, значит, всё в порядке.

Что же в остатке? Пустота и одиночество среди тех, кому он удобен. Горькая улыбка тронула его губы. Какая нелепая значимость – быть всего лишь функцией, живым инструментом на чьем-то рабочем месте, в чьей-то чужой жизни.

Визг тормозов, пронзительный, металлический, разрезал вечернюю мглу. Звук этот показался Алексею странно далёким, приглушённым, будто доносящимся из другого измерения. Потом яркий, ослепляющий свет фар, выжегший на сетчатке сплошное ослепительно-белое пятно. И затем – резкая, нестерпимая боль, пронзившая каждую клеточку, каждое нервное окончание. Чей-то отчаянный, обрывающийся крик – может, его собственный? Навалились тишина и лишённая оттенков глубокая всё поглощающая, тьма.

***

Сознание возвращалось не резким толчком, а постепенно, будто он медленно всплывал со дна тёплого, безмятежного озера. Первое, что он ощутил, ещё не открывая глаз, был запах. Не резкий, химический дух больничного антисептика, а уютный, живой аромат: нагретого дерева, печёного яблока и чего-то неуловимого, напоминающего о детстве и безопасности.

Боль. Её не было, она не просто затихла, а исчезла бесследно.

Алексей медленно, с осторожностью, открыл глаза. Над ним оказался не знакомый потолок его квартиры с давней извилистой трещиной, похожей на карту реки, а высокий беленый потолок с темными деревянными балками. Он лежал на непривычно мягкой кровати, укрытый лоскутным одеялом, каждый квадрат которого будто хранил свою историю. Он даже погладил особенно яркий квадрат одеяла, чтобы убедится в его реальности.

«Где я? Что со мной?» – первая мысль возникла без паники, скорее с интересом. Он огляделся.

Уютно потрескивал небольшой камин, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. Сама комната оказалась небольшой, с узким окном, столом возле окна и прячущимся в темном углу комодом. Возле камина стояло мягкое кресло.

Он приподнялся. На нём была простая, чистая и удобная одежда из мягкого льна. Алексей встал, неуверенно потоптался, ища обувь, которая оказалась возле кровати в виде удобных кожаных мокасин. Непроглядная темень за окном ничего не разъяснила. «Ну что же, на выход!» решил он. Дверь в комнате была одна.

Открыв эту дверь, Алексей оказался в небольшом, слабо освещённом коридоре. Прямо перед ним виднелась ещё одна дверь. Вздохнув от какой-то внутренней дрожи, он толкнул створку.

Его встретил просторный зал, залитый тёплым, живым светом. Первое, что он ощутил, – жар и гул, исходящие справа от огромного камина с чугунной решеткой. Прямо напротив, он разглядел массивную дверь, вероятно, входную. Взгляд скользнул дальше: у дальней стены вверх уходила лестница на второй этаж. В центре зала стояло несколько простых, но крепких столов с лавками, а слева, вдоль стены, тянулась длинная барная стойка из тёмного дерева, за которой виднелись полки разнообразными по виду и величине сосудами, на боках которых отражались блики камина.

Именно там, в полумраке за стойкой, он и заметил Фигуру.

Её силуэт был скрыт просторным плащом с глубоким капюшоном, складки ткани которого казались неестественно густыми и тёмными, будто сотканными из самого сумрака. Фигура не двигалась, но Алексей почувствовал на себе изучающий взгляд, проникающий куда глубже кожи.

– Проснулся, – прозвучал голос. Он был глубоким, отчётливым, лишённым возраста, пола и зазвучал, казалось, прямо в голове. – Присаживайся, Алексей, – Фигура сделала приглашающий жест, – Побеседуем. Постараюсь ответить на все вопросы.

Алексей, медленно подошел к стойке и, не до конца веря в реальность происходящего, опустился на ближайший табурет.

– Я… я умер? – выдохнул он самый главный вопрос. Странно, но страха не ощущалось.

– Для своего мира – да, – жестко ответила Фигура. – Нелепо и несправедливо. Твой путь там завершился, но здесь он может получить новое направление.

Фигура медленным, плавным жестом провела рукой, скрытой в складках плаща, по поверхности стойки. На гладком дереве сама собой возникла дымящаяся глиняная чашка. Терпкий, горьковатый, знакомый с детства аромат цикория вызвал внезапный, сжимающий горло приступ ностальгии.

– Это место – «Убежище», – голос продолжал звучать в сознании, подобно шелесту волн. – Оно существует на стыке миров, являясь пристанищем для душ, что заблудились не в тёмном лесу, а в собственной жизни. Они приходят сюда с болью, тоской, чувством потерянности. И ты не просто так появился здесь, тебе предлагается стать Хозяином этого пристанища, Хранителем этих душ.

– Хозяином? Хранителем? – Алексей скептически покачал головой. – Но я… я никто. Простой инженер. Я не умею творить чудеса, да и не верю в них.

– Ты – тот, кто умеет слушать. По-настоящему. Тот, кто помогает, не ожидая награды. В этом и есть ключ. «Убежище» – магическое место. Оно само даст гостю всё, что тому необходимо: еду, питьё, кров. А твоя задача… ты Хозяин, ты можешь приютить гостя, согреть теплом доброго слова, выслушать его историю и дать совет. Не гениальный, не пророческий, а просто человеческий, идущий от сердца. Иногда именно этого больше всего не хватает заблудшей душе, чтобы найти себя.

Алексей молча смотрел на пар, поднимающийся над чашкой. Где-то в глубине его души что-то откликалось на эти слова. Та самая, заглушённая годами рутины, но не утраченная потребность быть нужным.

– А если я откажусь? – тихо спросил он.

– Ты не пленник, ты можешь уйти прямо сейчас. Просто выйти, – Фигура кивнула в сторону входной двери. – Там тебя ждёт путь к новому перерождению. Ты забудешь всё: прошлую жизнь, себя и этот разговор. Территория «Убежища» – магическое место, за его границей магия, сохраняющая твоё «Я», рассеется. Это твой и только твой выбор.

Мысли в голове Алексея напоминали хаос – что с ним происходит, это сон или реальность, причём тут магия и какая вообще может быть магия? Где он, кто его собеседник, и… что значит всё ЭТО? Алексей тихонько ущипнул себя за руку, стало больно. Вероятно, Фигура заметила его движение, и Алексей явственно расслышал смешок.

– Это реальность, Алексей, реальность Аркании. Так называется этот мир, и поверь, он гораздо древнее того, где ты обитал. Здесь сохранился быт Средневековья, известный тебе из романов и школьных учебников. Здесь живут не только люди разных рас, Аркания приютила эльфов, орков, гоблинов – ты тоже слышал о них из ваших сказок, есть и другие народы, не менее загадочные. Если ты останешься, магия Убежища даст ответы на многие твои вопросы, а книги помогут понять, как сосуществуют вместе такие разные жители этого мира.

Фигура ещё раз провела рукавом над барной стойкой и на поверхности её появилась внушительная стопка книг, явно старинных.

Алексей опустил взгляд на свои руки. Они казались абсолютно реальными. Да и себя самого он ощущал как обычно, даже чувствовал, как просыпается внутри смутное ожидание чуда, пока ещё не ясное, но желанное.

– Я остаюсь, – тихо, но твёрдо сказал он. В его прежнем мире ему нечего было терять. А здесь… здесь он должен стать нужным.

Фигура в плаще кивнула, и ему показалось, что в бархатной тени капюшона на мгновение мелькнул отсвет чего-то похожего на довольную улыбку.

– Тогда добро пожаловать домой, Хранитель. Твой первый гость уже на подходе.

Алексей посмотрел в сторону двери, но там никого не было. Обернувшись с очередным вопросом, он обнаружил, что его таинственный работодатель исчез.

Глава 1. Песня без слушателей

Тишина зала после исчезновения Фигуры вдруг наполнилась живыми звуками – потрескивали дрова в камине, за окном шумел ветер, раскачивая ветви старых деревьев, и доносилось далёкое уханье ночной птицы. «И даже здесь есть свои соседи», – усмехнулся про себя новоиспечённый Хранитель, впервые по-настоящему оглядываясь вокруг.

Мягкий свет, исходивший откуда-то сверху, стал ярче, осветил столы и лавки, выхватил из полумрака ряды идеально отполированных бокалов и другой утвари. «И во всём этом предстоит разобраться, – Алексей глубоко вздохнул, расправил плечи – старый жест из прошлой жизни, который он делал перед каким-нибудь важным событием. Этот ритуал придал ему толику уверенности. «Первый гость…» – мысленно повторил он слова Фигуры. Что ему же делать? Пока, наверное, просто ждать, просто встречать…

И тут его взгляд упал на барную стойку. На её поверхности не было ни пылинки. Но начало происходить какое-то непонятное движение воздуха, отливающее зыбким мерцанием. Подойдя ближе, он заметил, что на полке под стойкой появился чистый деревянный поднос.

В этот момент слух уловил новый звук – тихий перезвон колокольчиков. Звук был робким будто тот, кто вошёл, сам не был уверен в своём праве здесь находиться.

Алексей обернулся в сторону входной двери. Она была приоткрыта, оставляя зазор, заполненный сумерками. В проёме возник силуэт.

***

Алексей замер, забыв дышать. Он видел подобные образы только на картинках в книгах и фильмах своей прежней жизни. Гость – высокий, невероятно утонченный, с лицом неземной, нереальной красоты, которое было искажено гримасой глубочайшей печали. Длинные волосы цвета лунного серебра были растрепаны, а одеяние из тончайшей, ткани покрыто пылью дальних дорог. За его спиной угадывались очертания странно выпирающей котомки.

Эльф, – пронеслось в голове у Лека с осознанием, одновременно пугающим и волнующим. Это был не актер в костюме, не картинка. Это было живое существо из другого мира. Его нового мира.

– Входите, – произнёс Алексей, и его собственный голос нарушив безмолвие зала прозвучал непривычно для него самого.

Эльф молча кивнул. Его движения были скованными, будто каждое из них требовало невероятных усилий. Он переступил порог, и взгляд его зелёных, как молодая листва, глаз медленно скользнул по залу, задержавшись на языках пламени в камине.

– Прошу, присаживайтесь, – Алексей жестом указал на уютный столик, рядом с камином. Гость покорно последовал в указанное место, бережно положил на лавку котомку и опять уставился в камин.

И тут же Алексей почувствовал, что ему нужно подойти к стойке. За ней, на том самом подносе, который минуту назад был пустой, теперь появился неброский глиняный кувшин и две такие же простые, но приятные на ощупь кружки.

Сердце его на мгновение ёкнуло – так вот как это работает. Магия этого места была ненавязчивой и пробуждалась с приходом гостя.

Он взял поднос и направился к эльфу. Из горлышка кувшина доносился тонкий аромат, в котором смешались запахи цветов, мёда и свежести далёких заснеженных вершин.

– Что это? – тихо спросил эльф. Его голос был мелодичным, но плоским, как песня, лишённая души и чувства.

– Не знаю, – честно ответил Алексей. – Но я почти уверен, что это именно то, что вам сейчас нужно.

Он налил золотистую жидкость в обе кружки. Эльф машинально поднёс свою к губам, сделал небольшой глоток. И тут его брови, тонкие и светлые, чуть дрогнули, а в глазах отразилось неподдельное, почти детское изумление.

– Нектар лунных цветов из долины Инереи… – удивленно прошептал он, – я не пил его… с самых дней своей юности. Это невозможно. Откуда?..

– Это место… особенное, – уклончиво сказал Алексей, следуя внутреннему чутью. Он собрался представиться привычным именем – «Алексей» – но язык будто онемел. Тот Алексей остался в другом мире, под колесами грузовика, и его уже нет. А он стал кем-то совсем другим. И этому новому человеку нужно было новое имя. Простое, но не чужое. И он легко произнёс:

– Меня зовут Лек. Я… хозяин этого заведения.

– Лириан, – отозвался эльф, голос его немного окреп, – Лириан Песнь-За-Горами. Бард. Хотя, – он горько усмехнулся, и скорбь на его лице стала ещё явственнее, – сейчас это звание звучит как насмешка.

Сделав ещё один глоток волшебного нектара, Лириан глубоко вздохнул, словно собрался с духом. Речь его полились сама собой, подгоняемая магией напитка и незримой, согревающей атмосферой «Убежища».

***

– Вы понимаете… я бард, сочинитель, – начал свою исповедь Лириан, сжав тонкие ладони. – Но мои песни не похожи на те, что поёт на пирах мой народ. Они… другие. Они о вещах, которые мои сородичи предпочитают забывать. О потерях. О том, что листва не вечнозелена, а желтеет и опадает, устилая землю ковром печали. О друзьях-людях, чьи жизни промелькнули и обратились в прах за век эльфийского лета. О любви, которая увядает быстрее, чем самый нежный лесной цветок. Они говорят, что я оскверняю искусство. Что мои струны рождают не гармонию, а уныние, что я отравляю радость. Негодуют и смеются… Смеются и говорят, что моя лира настроена на скрип ветра в сухих ветвях, а не на пение соловья.

Лек молча слушал. Он не перебивал, как не перебивал когда-то коллег, когда те делились своими бедами. Но сейчас он видел не просто собеседника. Перед ним был музыкант и поэт с выжженной душой, в чьих глазах он узнавал ту самую пустоту, что ещё недавно была и в нём.

Когда рассказ Лириана иссяк, эльф уставился в огонь камина, будто ища в пляшущем огне ответы. Немного помолчав, Лек задал свой единственный, но, главный вопрос:

– А что вы сами чувствуете, когда поёте эти песни?

Лириан посмотрел на него с искренним изумлением, будто его спросили о чём-то само собой разумеющемся, но о том, о чем он сам никогда не задумывался.

– Облегчение… – тихо признался он и добавил. – Как будто я выпускаю боль наружу, даю ей голос. И тогда она перестаёт разъедать меня изнутри, становится… просто музыкой или балладой.

– Тогда, возможно, дело не в ваших песнях, – мягко, но уверенно сказал Лек, – а в тех, кто их слушает? Если человек хочет слышать только радость, он зажмурится от малейшей ноты грусти. Но в мире есть и другие. Те, кому жизненно важно знать, что они не одиноки в своих терзаниях. Что их боль кто-то понимает и разделяет.

Лириан замер. Казалось, он перестал дышать. В его потухших глазах что-то дрогнуло, заблестело – будто луч света пробился сквозь густую листву и дал надежду. Простая, но поразительная мысль, которую он никогда раньше не допускал, нашла в его душе отклик.

– Но где же найти таких слушателей? Мои сородичи… они отворачиваются.

– Мир безгранично велик, Лириан. Ваши песни, вероятно, рождены не для светлых эльфийских залов, а для каких-то других мест и других слушателей. Для тех, кто затерялся в холодной ночи и отчаянно нуждается в том, чтобы их горе услышали и разделили. Несите свои песни тем, кто в них нуждается. А не тем, кто ждёт бесконечного праздника.

Эльф долго сидел в полной тишине, и лишь треск поленьев в камине нарушал её. Затем его длинные, изящные пальцы потянулись к чехлу за спиной. Он не спеша извлёк эльфийскую лиру – инструмент невероятной работы, оберегаемый и любимый, на котором, однако, лежала печать забвения. Тонкие, длинные пальцы барда нежно коснулись струн лиры.

Зазвучала мелодия. Пронзительная, полная тоски и тихого принятия неотвратимых утрат. Но в ней была не только боль. В ней слышалась странная, умиротворяющая красота, похожая на ту, что открывается взгляду в осеннем лесу, когда деревья стоят обнажённые, а земля пахнет дождем и покоем, отзываясь в сердце тихой грустью.

Когда последний звук растворился в воздухе, Лириан поднял на Лека взгляд. И этот взгляд был уже иным, почти умиротворенным.

– Кажется… я наконец понял. Я годами искал признания и понимания там, где никто не мог их дать.

– Эта мелодия рождена сердцем, – тихо сказал Лек, когда последний звук растаял в воздухе. – Она прекрасна и вечна, как сама вселенная. Ваш дар, Лириан, бесценен: вы исцеляете души не словами, а музыкой, что проникает в самые потаённые уголки сердца, куда словам нет доступа.

Он внимательно посмотрел на эльфа, заметив, как тот едва держится на ногах от усталости и пережитых эмоций.

– Но сейчас вы сами нуждаетесь в покое. Позвольте проводить вас.

На втором этаже их встретил длинный коридор с несколькими дверями. Одна из них была приоткрыта, и сквозь щель струился мягкий свет. Когда Лек распахнул её шире, его взору открылась комната в приглушённых зелёных тонах – цветах летнего леса. Всё здесь, от занавесок до обивки кресла у камина, было выдержано в изысканной простоте, достойной эльфийского происхождения гостя.

Пожелав Лириану спокойной ночи, Лек вдруг ощутил, как на него самого навалилась свинцовая усталость. Спустившись в зал, он обнаружил, что «Убежище» уже готовится ко сну: камин тлел ровным жаром, ставни были закрыты, а дверь заперта на массивный засов. Ещё раз мысленно поблагодарив магию этого места, Лек добрался до своей комнаты и, не раздеваясь, рухнул на кровать, провалившись в глубокий, исцеляющий сон.

Утро застало его отдохнувшим. Умывшись прохладной водой, Лек вышел в зал и замер, глядя на преображение. Постоялый двор уже был готов к новому дню: ставни распахнуты, в камине весело потрескивали свежие поленья, столы лоснились от чистоты.

Распахнув входную дверь, он обнаружил крытое резное крыльцо. Вокруг главного здания располагались хозяйственные постройки, среди которых он сразу узнал просторную конюшню. Всё владение было обнесено невысокой каменной оградой с воротами, выходящими на наезженную дорогу. Вдали синела горная гряда, а поутру лес совсем рядом кутался в легкий туман.

Обходя территорию, Лек жадно вдыхал чистый, хвойный воздух, слушал утреннее пение птиц и чувствовал, как давно забытое ощущение покоя наполняет его. Да, работа предстояла нелёгкая, требующая и сил, и душевной стойкости. На мгновение в сердце вновь шевельнулось сомнение – сможет ли он?..

Но когда он вернулся в дом, его ждал ответ. На столике у стойки дымился скромный завтрак, пахнущий тёплым хлебом и травами. Эта простая, безмолвная забота «Убежища» растрогала его до глубины души. Он ощутил ту самую незримую связь – прочную, как камень, и тёплую, как огонь в очаге. И в этот момент Лек понял окончательно: он готов. Не просто принять свою роль, а нести её с достоинством. Он – Хранитель.

***

Лириан остался. «Убежище» стало для него пристанищем, местом, где он впервые за долгое время мог отдохнуть не только телом, но и душой. Он задержался на несколько дней.

Теперь почти весь день Лириан не выходил из своей комнаты, спускался только поприветствовать Лека и позавтракать с ним. А вечерами он садился в кресло у камина и тихо перебирал струны, как будто пробуя звучание своих творений. Он не искал внимания. Он просто настраивался на новый лад. И «Убежище» помогало эльфу, направляя к разгорающемуся огню его души тех, кому именно эта музыка была нужна как воздух.

В один из таких вечеров в зале сидел дварф -рудокоп, его мощные руки, привыкшие дробить камень, крепко лежали на столе тяжёлыми, бессильными глыбами сжимая огромную кружку эля. Он только что похоронил брата, погибшего в горном обвале, но успевшего оттолкнуть и этим спасти его самого ценой своей жизни. Лириан долго смотрел на рудокопа и взяв в руки лиру заиграл одну из своих новых мелодий, сочиненных уже в Убежище. При первых же звуках музыки, дварф словно застыл, не двигаясь и не дыша, а когда музыка стихла, глубоко, с облегчением вздохнул, будто сбросил с плеч валун, который давил на него все эти дни. Он подошел к Лириану, и прижав к сердцу жесткую ладонь, склонил голову – короткий, мужской, полный благодарности, жест. И молча вышел.

В другой раз это была женщина-охотник с Севера, вся в шрамах и с холодными глазами. Сидя в дальнем углу зала она пила вино, мрачно уставившись в стену. Под звуки лиры её плечи поначалу сжались, словно от удара, а затем медленно расслабились. Когда Лириан закончил, она повернулась к нему, и в её глазах не было былой стужи, лишь уставшая печаль. «Спасибо, эльф, – тихо сказала она. – В твоей мелодии правда».

Как-то, в зал влетел молодой парень, торговый подмастерье, с серым от злости лицом. Он собирался бросить всё и сбежать от скупого хозяина, боясь и стыдясь своего решения. В это время Лириан исполнял новую балладу. Парень остановился возле стойки и слушал, как музыка говорит о своих метаниях в неизбежности выбора, а когда смолкла последняя нота, вдруг ясно понял, что делать. Его лицо просветлело. Он оставил на столе медную монету – не плату, а знак благодарности – и ушёл, решительно расправив плечи.

Лек, стоя за стойкой, понимал это. Он видел, как напряженные лица смягчались и как кто-то, казалось, мужественный и суровый на вид не скрывая, утирал слезу, а кто-то другой застывал с кружкой в руке, глядя в одну точку и тихо улыбаясь своим мыслям. Посетители Убежища слышали в этой музыке отголоски собственных потерь и обид, и то, что кто-то смог выразить эту боль так красиво и так точно, давало им неожиданное утешение. Лириан, погружённый в себя, не всегда это замечал. Но Лек молча радовался, понимая, что рождается великий бард и что магия этого места работает именно так – точно и безошибочно.

***

Прошло ещё несколько дней. Лек наводил порядок за стойкой, а Лириан сидя у камина быстро водил пером по бумаге, наверняка записывая ноты или слова новой баллады. В зале царила вполне домашняя атмосфера, нарушаемая звяканьем посуды и скрипом пера.

Вдруг её вспугнул громкий перезвон колокольчиков над дверью.

В зал буквально ввалился, отмахнувшись от двери плечом, человек. Его одежда была в пыли и помята, волосы всклокочены, а во взгляде, который он бросил в зал, читалась смесь усталости и полной безысходности. Не говоря ни слова, он тяжело шагнул к барной стойке, плюхнулся на табурет и обхватив голову руками зло прохрипел, не глядя на Лека:

– Самого крепкого, что есть, и не задавай дурацких вопросов. Просто налей.

Лек лишь молча кивнул. Он почувствовал исходящую от человека волну горького отчаяния, на грани возможного. Он развернулся к стеллажу с бутылками. Его рука почти интуитивно потянулась к небольшой тёмной склянке, от которой, казалось, исходил лёгкий жар. «Огненная слеза гномов» —мелькнуло у него пришедшее в голову, название напитка, способного выжечь тоску, но не исцелить душу.

Пока Лек наливал мутноватую янтарную жидкость в тяжёлую кружку, в зале зазвучала мелодия. Пронзительная, бередящая сердце, она рассказывала об утратах, о горькой судьбе, о тяжелых бессонных ночах.

Человек за стойкой уже протянул руку к кружке, но его движение замерло на полпути. Он не обернулся на звуки музыки. Он слушал. По-настоящему слушал, забыв о выпивке.

Мелодия лилась, словно чистый ручей, омывая накопившиеся горечь и злость. Она не обещала счастья, не пыталась подбодрить пустыми словами: «Я понимаю твою боль. Ты не один. Твоя печаль существует. Но она не вечна, оглядись вокруг, найди тех, кому ты нужен».

Когда последний звук растаял в воздухе, в зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Человек медленно, будто скрипя каждым суставом, повернулся на табурете. На его загрубевших, обветренных щеках блестели слёзы, которые он даже не пытался смахнуть. Он встал и медленно подошёл к Лириану.