Читать книгу Цвет чернил и пепла (Александр Соболь) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Цвет чернил и пепла
Цвет чернил и пепла
Оценить:

3

Полная версия:

Цвет чернил и пепла


Воронов покрутил коробок в пальцах.


— Товарищ подполковник, мне нужна командировка. В Свердловск.


Громов затушил папиросу в массивной хрустальной пепельнице.

— В Свердловск? За алиби? Ваня, ты в своем уме? У тебя тут труп неопознанный в Москве может всплыть в любую минуту, а ты лететь собрался?


— Если Нестеров виновен — я привезу его в наручниках. И Петр Ильич получит свою галочку. А если он невиновен... тогда мы сэкономим время и силы, перестав гоняться за призраком ревнивца. Убийца тем временем ходит по Москве. И он может ударить снова. Мне нужно выбить козырь из рук подмосковной прокуратуры, чтобы они перестали мешать следствию.


Подполковник Громов молчал с минуту, взвешивая все «за» и «против». Он понимал, что Воронов прав. Оставлять в деле ложный след, который активно раскручивало местное УВД, было опасно.

— Хорошо, — наконец согласился Громов. — Оформляй командировку. Но учти, Ваня, завод там оборонный, номерной. Тебя туда просто так не пустят. Придется подключать связи по линии КГБ. Я позвоню смежникам, чтобы обеспечили допуск. Сутки туда, сутки обратно. Больше времени я тебе дать не могу.


Воронов кивнул, собирая бумаги в папку.


— Спасибо, товарищ подполковник. Я уложусь.


Рейс Москва — Свердловск вылетал поздним вечером. Иван Сергеевич сидел в кресле Ил-18, глядя в иллюминатор на растворяющиеся в темноте огни столицы. Мысли возвращались к синей розе.


Цвет ядовитых синих чернил на фоне грязно-пепельного мартовского снега и паровозной копоти у железнодорожной насыпи. Этот въедливый контраст чернил и пепла не выходил у Воронова из головы. В оставленном на груди убитой цветке чувствовалось не просто желание спрятать концы, а расчетливая, глубоко болезненная демонстративность. Преступник не просто расправился с жертвой — он выстроил на снегу жуткий натюрморт, упиваясь собственной безнаказанностью.


Изуродованное холщовое чучело с фотографией жениха — это насмешка над следствием. Попытка направить милицию по самому банальному, шаблонному пути. «Смотрите, ревность! Хватайте его!». И местное УВД чуть было не проглотило наживку вместе с крючком.


Но кто этот кукловод? Кто способен задушить молодую, полную жизни девушку, а потом хладнокровно положить ей на грудь бумажный цветок?


Воронов достал из кармана блокнот и записал: «Хамелеон. Манипулятор. Склонность к театральности. Интеллект выше среднего. Возраст: скорее всего, до 30 лет. Физически силен — задушил без следов борьбы».


Свердловск встретил следователя суровым уральским холодом, который пробирал до костей даже в марте. Оборонный завод, куда направлялся Иван Сергеевич, представлял собой настоящий город в городе: километры бетонных заборов с колючей проволокой, вышки охраны, проходные с вооруженными солдатами внутренних войск.


Благодаря звонку Громова, допуск на территорию прошел без проволочек, хотя и занял больше часа. Воронова сопровождал хмурый особист в штатском, который молча привел старшего лейтенанта в кабинет начальника отдела кадров.


Олег Нестеров, молодой парень с фотографии, сидел на стуле перед Вороновым, нервно комкая в руках замасленную кепку. Узнав о смерти Инны, он не поверил. Потом, когда осознание трагедии накрыло его, он впал в ступор, из которого его с трудом вывел фабричный врач.


— Вы утверждаете, Олег, что не покидали Свердловск последние пять дней? — Воронов задавал вопросы мягко, без давления, наблюдая за реакцией парня.


— Я... я на заводе был. У нас план горит. Две смены подряд, — Нестеров поднял на следователя покрасневшие, воспаленные глаза. — Мы с Инночкой договорились... она в Сочи прилетит, в санаторий. А я через три дня... у меня отгулы накопились. Я билет купил...


Начальник отдела кадров, тучный мужчина с одышкой, положил на стол перед Вороновым толстый журнал в жесткой обложке.

— Табель учета рабочего времени, товарищ старший лейтенант. У нас режимное предприятие. Допуск в цех — строго по спецпропускам через проходную ВОХР, с жетонным контролем на табельной доске и штампом контрольных табельных часов. Вот карточка Нестерова.


Воронов внимательно изучил табель и журнал контрольно-пропускного пункта. Согласно заключению судмедэксперта, смерть Инны Синицыной наступила накануне между 20:00 и 22:30. В этот же самый вечер и всю последующую ночь Олег Нестеров безвылазно находился на заводе: в конструкторском бюро готовили срочную сдачу чертежей оборонного заказа. Его пропуск через вертушку ВОХР был отмечен в 17:45, а выход с территории завода зафиксирован дежурным караулом лишь в 06:15 утра следующего дня.


Учитывая, что перелет от Свердловска до Москвы занимает больше двух часов, плюс время на дорогу от аэропорта до лесополосы, Нестеров физически не мог оказаться во Внуково в момент убийства.


Алиби было не просто стопроцентным. Оно было вылито из уральской стали.

Воронов захлопнул журнал и перевел взгляд на жениха.


— Ваша фотография, Олег. Где убийца мог ее взять?

— Я... я подарил ее Инне перед отлетом. На память, — прошептал Нестеров, роняя слезы. — Она ее в сумочку положила.


Все встало на свои места. Убийца похитил сумочку Инны, нашел снимок жениха и хладнокровно приколол его к распоротому чучелу, чтобы сбить следствие со следа.


— Соболезную вашей утрате, Олег, — искренне сказал Иван Сергеевич. — К вам у следствия претензий нет. Вы можете возвращаться к работе.


Покидая территорию завода, Воронов чувствовал странную смесь облегчения и тревоги. Он спас невиновного человека от тюрьмы. Но это означало, что хладнокровный и расчетливый душитель все еще на свободе. И где-то в Москве он, возможно, уже вымачивает в чернилах «Радуга» новую бумажную розу.

Глава 4. Поэтика декаданса




Москва, МГУ на Моховой, апрель 1974 года

***

Возвращение из Свердловска принесло Воронову чувство выполненного долга, но не облегчения. В кабинете на Петровке его ждала тяжелая, гнетущая тишина, которая бывает только перед грозой. Петр Ильич, узнав о железном алиби Нестерова, рвал и метал, но против фактов, подкрепленных подписями начальника секретного оборонного цеха, пойти не мог. Дело Инны Синицыной официально зашло в тупик, лишившись единственного удобного подозреваемого.


Вернувшись в Москву, Воронов еще острее ощутил глухой тупик, в котором оказалось следствие. Нестеров был вне подозрений, а настоящий убийца оставался невидимым фантомом. Изучая протоколы осмотра и заключения химиков, Иван Сергеевич постоянно спотыкался об одну и ту же деталь: неестественную, нарочитую театральность ядовито-синей розы. Это не было импульсивной вспышкой гнева или банальным сокрытием следов. Преступник конструировал ритуал, вкладывал в него извращенный, ведомый лишь ему одному эстетический смысл.


В криминалистической литературе семидесятых годов психологии серийных мотивов уделялось ничтожно мало внимания — советская наука предпочитала оперировать социальными причинами преступности. Воронов понимал: если милицейские учебники молчат, ответ нужно искать там, где рождаются образы.

На следующий день после возвращения с Урала, выкроив пару часов в череде служебной текучки и проверок оперативных сводок, старший лейтенант Воронов отправился на Моховую улицу, в старое здание Московского государственного университета. Здесь, под сводами Научной библиотеки имени Горького и в аудиториях филологического факультета, еще витал дух академической тишины, столь контрастировавший с прокуренными кабинетами Петровки.


Ему посоветовали обратиться к аспирантке кафедры русской литературы Анне Дмитриевне Русановой. Они учились в МГУ в одни и те же годы — Воронов на юридическом, она на филологическом, и пару раз мельком сталкивались на общих межкафедральных лекциях по истории и философии, но тогда их миры казались параллельными и непересекающимися.


Когда Иван переступил порог полупустого читального зала, пахнущего старой бумагой, типографской краской и воском паркета, за крайним столом у высокого арочного окна сидела девушка. Воронов сразу узнал ее: годы аспирантуры лишь отточили строгий образ университетской отличницы. Темно-синее шерстяное платье с аккуратным белым воротничком, густые темно-каштановые волосы, собранные в гладкий узел, и всё тот же ясный, внимательный взгляд серо-зеленых глаз, каким она когда-то конспектировала лекции в поточных аудиториях.


— Старший лейтенант Воронов? — негромко спросила она, подняв голову от раскрытого дореволюционного тома. На ее губах промелькнула сдержанная, но теплая улыбка. — Мне звонили с кафедры. Сказали, уголовному розыску срочно потребовалась консультация по поэтике серебряного века. Признаться, я сначала решила, что это розыгрыш студентов.


— Никаких розыгрышей, Анна Дмитриевна, — Воронов сел напротив, аккуратно положив на стол служебную папку. Привычным жестом он потянулся к карману, нащупал деревянный коробок спичек, но тут же одернул руку. — Мне действительно нужен совет специалиста. Человека, который понимает природу символов лучше, чем сотрудники оперативно-технического отдела.


Он достал из папки черно-белый фотоснимок розы, найденной на теле Инны Синицыной, и схематическую выписку химического анализа чернил, предусмотрительно скрыв обстоятельства дела и персональные данные.


Анна внимательно вгляделась в снимок. Ее тонкие пальцы слегка коснулись глянцевой фотобумаги, а брови слегка сошлись к переносице.


— Синяя роза... — медленно произнесла она, и в ее голосе прозвучала неожиданная глубина. — В природе синих роз не существует, Иван Сергеевич. Это абсолютная фикция, биологическая невозможность. И именно поэтому данный образ имеет такую огромную культурную традицию.


— Просветите следователя, Анна Дмитриевна, — тихо попросил Воронов, не отрывая от нее взгляда.


— Всё началось с немецких романтиков, с Новалиса и его «голубого цветка» в романе о Генрихе фон Офтердингене. Там это был символ недостижимого идеала, вечной тоски по абсолютной красоте и высшей истине. Но в начале нашего века, в эпоху русского декаданса и символизма, этот символ преломился совершенно иначе. Вы слышали о московской выставке «Голубая роза» тысяча девятьсот седьмого года?


— Смутно. Что-то из истории живописи, — признался Иван.


— Павел Кузнецов, Сарьян, Сапунов... Они искали мир зыбких видений, туманных снов, ухода от грубой реальности. А у поэтов — у Брюсова, у раннего Блока, у Сологуба — синий, лазоревый цвет и искусственные цветы почти всегда соседствовали с темой рока, увядания, морока и смерти. Декаданс обожал искусственность. Он утверждал, что созданный человеком мертвый образ выше живой, несовершенной природы.


Анна перевела взгляд с фотографии на Воронова. В ее глазах не было академического высокомерия — только глубокое понимание.


— Вы держите в руках след чьей-то трагедии, верно?

— Верно, — сухо ответил Воронов, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Этот цветок был оставлен... как визитная карточка.


— Тот, кто это сделал, — Анна говорила тихо, но каждое ее слово падало точно в цель, — не просто преступник. Это человек с чудовищно искаженным чувством прекрасного. Он хочет казаться избранным, утонченным, роковым героем. Но посмотрите на химический анализ: канцелярские чернила «Радуга» за семнадцать копеек, аптечный глицерин, проволока. Он берет высокий, благородный образ Серебряного века и заливает его дешевой конторской краской. Это пародия на поэзию. Это комплекс неполноценности, прикрытый эстетическим пафосом.


Воронов замер. То, что Анна сформулировала за несколько минут, опираясь на знание литературы, в точности совпадало с его интуитивными догадками о личности убийцы, которого они еще даже не поймали.


— Значит, он играет роль, — произнес Иван Сергеевич. — Пытается возвыситься над собственным ничтожеством за счет чужой жизни.


— Именно так. Он воображает себя демиургом, а на самом деле просто мажет чернилами бумагу, — Анна мягко улыбнулась и неожиданно спросила: — Вы очень устали, Иван Сергеевич?


Воронов вздрогнул. Вопрос застал его врасплох. На Петровке никто не спрашивал об усталости: там была работа, сроки, директивы министерства и бесконечный поток чужой боли.


— Нормально, — машинально ответил он, доставая спичечный коробок и начиная медленно крутить его в пальцах. — Служба такая.


— Вы крутите этот коробок уже в третий раз, — с легкой, почти неуловимой улыбкой заметила Анна, кивнув на его руку. — «Красная звезда». Город Удомля. Это какая-то ваша тайна?


— Армейская привычка, со срочной службы во внутренних войсках, — Воронов чуть смутился и убрал коробок в карман. — В караулах на ночных дежурствах у КПП помогало не терять концентрацию. А теперь помогает собрать мысли, когда всё вокруг путается.


— Не прячьте. В этой привычке нет ничего дурного, — она встала из-за стола и подошла к маленькому столику в углу, где стоял электрический чайник. — Знаете, на юрфаке вас помнят. Преподаватели говорили, что вы были одним из самых блестящих студентов выпуска, но слишком замкнутым. Всегда в себе.


— В нашей профессии излишняя открытость опасна, Анна Дмитриевна. Она делает человека уязвимым.

— Но без нее легко превратиться в черствую счетную машинку, — возразила она, наливая в тонкую фарфоровую чашку крепкий чай с запахом сушеной мяты и протягивая ему. — Выпейте чаю, старший лейтенант. У вас впереди, кажется, долгая ночь.


Иван взял чашку, ощутив пальцами тепло фарфора. Впервые за многие недели глухое напряжение, не отпускавшее его ни на минуту, слегка отступило. Глядя на спокойное, одухотворенное лицо Анны, Воронов вдруг подумал, что мир вокруг — это не только грязь пригородных лесополос, разорванные вокзальные билеты и трупные пятна. В нем еще оставалось место для чистоты, поэзии и света. И этот свет стоило защищать любой ценой.


Когда они вышли из университета на мощеную брусчатку Моховой, над Москвой уже сгущались синие апрельские сумерки. Воронов проводил Анну до станции метро «Проспект Маркса».


— Спасибо вам, Анна Дмитриевна, — с легким полупоклоном сказал он. — Вы помогли мне понять то, чего не напишут ни в одном протоколе.


— Если вам снова понадобится расшифровать чьи-то чужие стихи или безумие — приходите, Иван, — просто ответила она, подавая ему руку в тонкой шерстяной перчатке. — Только, пожалуйста... берегите себя. Зло очень заразно, если подходить к нему слишком близко.


Ее рукопожатие было легким, но неожиданно уверенным и теплым. Проводив взглядом ее удаляющуюся фигурку, старший лейтенант Воронов шагнул в сырой вечерний воздух, чувствуя странную, непривычную легкость в груди.


Прошло пять дней. Апрель вступил в свои права, растопив последние островки грязного московского снега. Деревья покрылись робкой зеленой дымкой, но в воздухе все еще пахло сыростью и автомобильным выхлопом.


Воронов сидел за столом, в очередной раз перечитывая окончательный акт криминалистической экспертизы. Химики и трасологи подтвердили худшие опасения: чернила «Радуга», аптечный глицерин, обычная проволока и стандартная писчая бумага фабрики «Восход». Самые массовые, копеечные материалы. Ни уникальных примесей, ни партийных меток. Зацепиться было абсолютно не за что: отследить покупателя таких вещей в многомиллионной Москве было невозможно.

Телефонный звонок разорвал тишину кабинета резким, требовательным звуком. Звонил дежурный по управлению.


— Иван Сергеевич, вы просили сообщать о всех странных «потеряшках» и неопознанных телах по области. Есть для вас информация. Платформа «Аэропорт», Павелецкое направление. В лесопарке, в пятистах метрах от станции, путевые обходчики нашли тело девушки. Местные опера уже там. Говорят, есть какая-то странная деталь на одежде.


Сердце Воронова екнуло.


— Выезжаю. Машину к подъезду.


Дорога до лесопарка заняла чуть больше получаса. Место преступления было оцеплено. Воронов, предъявив удостоверение, прошел сквозь милицейское оцепление. Картина, представшая перед ним, была до боли знакомой, словно кто-то включил жестокий фильм по второму кругу.


Убитая девушка лежала на спине, раскинув руки, словно обнимая холодную весеннюю землю. На ней был легкий бежевый плащ, распахнутый на груди. Лицо, искаженное предсмертной судорогой, носило следы удушения — багровые пятна и лопнувшие капилляры. Сумочки и документов рядом не было.


Но главное было не это. На груди жертвы, между распахнутыми бортами плаща прямо поверх светлой шерстяной кофточки, лежала роза. Искусственная, бумажная роза, выкрашенная в тот самый ядовито-синий, фиолетовый цвет. Цвет чернил «Радуга».

Воронов опустился на колени, не обращая внимания на сырую землю. Он не притрагивался к цветку, просто смотрел на него. Вторая подпись. Зверь снова вышел на охоту, и снова оставил свою визитную карточку.


— Ваня... — к нему подошел капитан Корнеев, старший оперуполномоченный МУРа, приехавший со второй машиной. Михаил был надежным напарником, человеком дела, не любившим лишней философии. Опустившись рядом на корточки и увидев синюю розу, Корнеев помрачнел и тихо присвистнул. — Опять этот «цветовод»... Значит, Свердловск отпадает окончательно. У нас тут серийный убийца, Ваня. Самый настоящий.

— Серийный душитель, Миша, — глухо отозвался Воронов, поднимаясь. — Причем гастролер. Внуково — запад, Павелецкое направление — юг. Он охотится на транзитных пассажирок. На тех, кто оказался в Москве проездом, кто растерян, одинок в чужом городе и ищет помощи или общения.


— И как он их вычисляет? Стоит в зале ожидания с плакатом «Проведу экскурсию»?


— Нет, Миша. Он действует тоньше. Он обаятелен.


Воронов достал коробок «Красной звезды» и начал привычно вертеть его в пальцах. Мозг следователя, работающий как хорошо отлаженный механизм, уже начал выстраивать психологический портрет убийцы.


— Подумай сам. Инна Синицына — невеста, летящая на курорт. Эта девушка... — Иван Сергеевич кивнул на тело, — судя по одежде, тоже не местная, приехала из провинции, плащ явно пошит не в столичном ателье. Они не пошли бы в темный лес с уголовником угрожающего вида. Убийца располагает к себе. Он одет чисто, модно, но не вызывающе. У него правильная речь. Он предлагает помощь — донести чемодан, показать дорогу, скоротать время за чашкой кофе в буфете. Он — кавалер.


— Кавалер с синей розой за пазухой, — мрачно подытожил Корнеев.


— Именно. И он физически очень силен, — продолжил Воронов. — Обрати внимание на шею жертвы. Снова никаких следов борьбы на руках убитой. Он перекрывает кислород мгновенно, одним мощным, отработанным движением. Либо у него руки как стальные клещи, либо он владеет приемами борьбы.

Корнеев почесал затылок, сдвинув кепку.


— Обаятельный спортсмен-душитель с канцелярскими наклонностями. Не густо для всесоюзного розыска, Вань. Таких в Москве тысячи. Студенты, командировочные, дембеля...


— Но только один из них оставляет синие розы.


К вечеру личность девушки выяснили через дежурную часть Павелецкого вокзала. Ольга Широкова, двадцатилетняя студентка из Рязани, приехала на день в Москву на выставку и должна была ночевать у родной тетки в Чертаново. Когда племянница не объявилась к полуночи и не села на рязанский поезд, перепуганная родственница обзвонила все больницы и прибежала в милицию. Предварительное опознание по приметам одежды подтвердило худшее.


Воронов сидел в кабинете, разложив перед собой фотографии с двух мест преступлений. Инна Синицына. Ольга Широкова. Разные типажи, разный возраст, разные судьбы. Объединяло их только одно — транзитность, уязвимость в большом городе и... синяя роза.


В дверь постучали. На пороге стоял запыхавшийся дежурный.


— Иван Сергеевич! Только что звонили из районного отделения милиции на Юго-Западе. У них там ЧП. Местный участковый погнался за подозрительным парнем. Парень ушел, но участковый клянется, что видел у него в руках синюю розу.

Воронов вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене.


— Машину к подъезду! — Воронов выскочил в коридор и распахнул дверь соседнего кабинета. — Миша, бросай всё, на выезд! Живо!


Охота переходила из фазы кабинетного анализа в фазу активного преследования. Убийца совершил ошибку: показался на глаза милиции. И Воронов был полон решимости не упустить редкий шанс настигнуть душителя по горячим следам.

Глава 5. Тени над Тропарёво




Москва, новостройки Юго-Запада, апрель 1974 года

***

Юго-Запад Москвы в середине семидесятых представлял собой гигантскую строительную площадку. Огромные пустыри, перекопанные траншеями, ощетинились серыми коробками панельных новостроек. В сумерках эти районы напоминали декорации к фантастическому фильму о постапокалипсисе: краны, похожие на железных динозавров, груды кирпича и бесконечные бетонные заборы. Места глухие, безлюдные — идеальные для того, чтобы затеряться или спрятать концы в воду.


Воронов и Корнеев примчались на стройплощадку нового жилого микрорайона в Тропарево меньше чем через сорок минут после звонка. Их встретил участковый, старший лейтенант Семенов — молодой парень, тяжело дышащий и размазывающий грязь по лицу. Его новенькая форма была безнадежно испорчена: брюки разорваны на колене, фуражка потеряна где-то в бетонных джунглях.


— Товарищ старший лейтенант, товарищ капитан! — Семенов вытянулся, попытавшись отдать честь, но Воронов отмахнулся.


— Докладывай, Семенов. Что видел? Кого упустил?

Участковый сглотнул, пытаясь отдышаться.

— Делал обход территории. Тут у нас долгострой один есть, смету заморозили, рабочих сняли. Охраны никакой. Местные пацаны туда постоянно лазают, я их гоняю. Подхожу к забору, смотрю — в пролом парень с девушкой лезут. Девушка вроде как не местная, с чемоданчиком небольшим. Идут в сторону подвала.


— Приметы парня? — резко спросил Воронов, доставая блокнот.


— Высокий, стройный, плечистый. Одет модно — куртка импортная, светлая, джинсы. Волосы русые, удлиненные, зачесаны назад. Лицо... лицо толком не разглядел, он спиной стоял. Но главное — в руке у него был цветок. Точно роза. И синяя, как чернила! Я еще удивился, откуда в апреле такие чудеса.


Корнеев выразительно посмотрел на напарника. Ошибки быть не могло. Зверь снова вышел на охоту, поймав в свои сети очередную транзитную жертву. И участковый спугнул его в самый последний момент, за секунду до того, как на шее несчастной сомкнулись бы стальные пальцы.


— Я крикнул: «Стоять! Милиция! Проверка документов!», — продолжал Семенов, виновато опуская глаза. — Девушка от неожиданности чемодан выронила, вскрикнула. А этот... он даже не обернулся. Просто бросил цветок и рванул внутрь стройки, в темноту. Я за ним. Девушке крикнул, чтобы на месте стояла.


— Далеко он ушел? — Корнеев похлопал по кобуре.


— Мужики, да он не человек, он обезьяна какая-то! — в голосе участкового прозвучало искреннее восхищение, смешанное с обидой. — Я за ним в подъезд недостроенный, а он уже по лестнице на третий этаж взлетел, перепрыгивая через пролеты. Я за ним — он в окно, на строительные леса! Леса хлипкие, качаются, а он по ним как кошка — раз, раз, подтянулся, перепрыгнул. Я на леса не рискнул, там доски гнилые. Побежал в обход, к строительным вагончикам, думал там его перехватить. А он... он с четвертого этажа на кучу песка сиганул! И даже не упал, сгруппировался, перекатился и в кусты, к оврагу ушел. Я только куртку его светлую и мелькнувшую спину разглядел, когда он через забор сигал.


Воронов молча слушал, анализируя каждое слово. Физическая подготовка подозреваемого превосходила все ожидания. Прыжок с четвертого этажа, виртуозное владение своим телом, способность мгновенно ориентироваться в сложном пространстве недостроя — это были не навыки обычного хулигана. Это была подготовка спортсмена экстра-класса. Гимнаст? Акробат? Или человек со специфическим криминальным или военным прошлым?


— Девушка где? — спросил Иван Сергеевич, пряча блокнот.


— Вон там, в строительном вагончике сидит, у сторожа, — махнул рукой Семенов. — Ревет в три ручья, напугана вусмерть. Оттуда я в управление и звонил. Говорит, познакомились в метро. Он ей сумку помог донести, представился Юрием, студентом архитектурного. Сказал, хочет показать ей уникальный проект нового района... Романтик чертов.

bannerbanner