
Полная версия:
Безупречный старпом
Его внимание привлекла запись от 03:00. Внеплановая проверка караула.
Следователь долго смотрел на подпись старпома, затем сравнил ее с подписью, оставленной при заступлении на дежурство в 08:00.
— Посмотрите сюда, товарищ майор, — Воронов пододвинул журнал военному прокурору и передал лупу. — Обратите внимание на нажим ручки и наклон букв.
Савельев нехотя взял лупу.
— Ну, подпись и подпись. Обычная роспись Озолса. Я ее сотню раз на рапортах видел.
— Да, это его роспись, — согласился Иван Сергеевич. — Но посмотрите на время, когда она сделана. В двадцать три ноль-ноль нажим сильный, чернила въелись в бумагу. Человек писал стоя или сидя за столом. А в три часа ночи... нажим слабый, буквы чуть мельче, словно писали на весу.
— И что? Писал на пирсе, при свете фонарика, прислонив журнал к стене дота. Это нормально для проверки караула.
— Возможно, — Воронов перевернул страницу. — А кто вел сам журнал? Кто вписывал текст доклада? Почерк не Озолса.
— Журнал ведет дежурный по низам матрос, из числа срочников, — ответил Савельев, начиная терять терпение. — Офицер только ставит свою подпись, подтверждая запись.
Воронов захлопнул книгу. Его глаза хищно блеснули. Он нашел ту самую слабину в идеальной броне, которую искал. Слабину, основанную на человеческом факторе.
— Значит, текст «Внеплановая проверка караула» вписал матрос. И подпись Озолс мог поставить... когда угодно. До того, как уйти, или после того, как вернулся. Попросив матроса вписать нужный текст в нужное время.
Майор Савельев побледнел. Обвинение в сговоре офицера и срочника с целью подделки вахтенного журнала — это был не просто скандал, это было преступление против воинской службы.
— Вы соображаете, что говорите, Воронов? Вы обвиняете советского моряка, отличника боевой и политической подготовки, в фальсификации служебных документов ради обеспечения алиби в массовом убийстве? У вас нет ни одного доказательства, кроме ваших домыслов про нажим ручки!
— Доказательства у нас будут, товарищ майор, — жестко, без тени сомнения ответил следователь МУРа. — Кто стоял на вахте вместе с Озолсом в ту ночь? Мне нужна его фамилия.
Савельев нервно сглотнул, достал из папки график дежурств и пробежал по нему глазами.
— Матрос срочной службы Синицын. Девятнадцать лет. Призван из Вологодской области.
— Отлично. Вызывайте его сюда. Немедленно.
Воронов понимал, что сейчас всё зависит от его умения ломать людей на допросах. Синицын — это слабое звено. Девятнадцатилетний пацан, оказавшийся втянутым в грязную игру своего старпома. Если Озолс действительно отлучался с базы в ночь убийства, он мог это сделать только с молчаливого согласия своего вахтенного. И если матрос заговорит, идеальное алиби безупречного старпома разлетится вдребезги.
Глава 10. Слабое звено

Ленинградская область, август 1975 года
***
Матрос Сергей Синицын оказался худым, лопоухим пареньком девятнадцати лет. В его глазах, привыкших к суровому флотскому подчинению, читался откровенный испуг. Вызов в штаб, да еще к военному прокурору и каким-то хмурым типам в гражданском, не предвещал срочнику ничего хорошего.
Он остановился у дверей, вытянулся по стойке смирно и неуверенно доложил:
— Матрос Синицын по вашему приказанию прибыл!
— Проходи, матрос. Садись, — Воронов указал на стул напротив себя.
Синицын сел на самый краешек, выпрямив спину как аршин проглотил.
— Вы стояли дневальным по низам в ночь с четверга на пятницу? — начал следователь, открывая блокнот.
— Так точно. С двадцати ноль-ноль до восьми утра.
— Кто был дежурным офицером?
— Капитан третьего ранга Озолс, товарищ... товарищ следователь.
Воронов сделал долгую паузу, внимательно изучая испуганное лицо матроса, затем тихо продолжил:
— Расскажите мне, как прошло дежурство. Где находился старпом Озолс? Отлучался ли он с территории базы?
Матрос сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся.
— Никак нет. Товарищ капитан третьего ранга находился на службе. Всю ночь. Проверял караул. Делал обход отсеков на лодке.
— В какое время он проверял караул на третьем пирсе?
— В три часа ночи. В журнале всё записано.
Синицын отвечал как по заученному. Слишком быстро, слишком гладко, не задумываясь ни на секунду. Обычный человек, вспоминая рутинные события трехдневной давности, обязательно делает паузы, путается в мелких деталях. Матрос же чеканил показания, как устав.
Воронов прищурился и перевел взгляд на Корнеева, стоявшего у окна. Капитан еле заметно кивнул, подтверждая догадку напарника. Парень лгал.
— Вы сами делали записи в вахтенном журнале? — спросил Воронов, пододвигая к Синицыну открытую книгу.
— Так точно. Я писал, а товарищ Озолс расписывался.
— И когда он расписался за проверку в три часа ночи?
— В... в три часа пятнадцать минут, когда вернулся с пирса, — голос матроса дрогнул.
Воронов замолчал, глядя на Синицына тяжелым, немигающим взглядом. Пауза затягивалась. Матрос начал ерзать на стуле, не зная, куда деть руки. Он потянулся к карману своей флотской робы, словно ища там спасения или успокоения, но тут же одернул руку.
В этот момент Иван Сергеевич заметил то, что стало ключом к раскрытию дела. Из нагрудного кармана робы Синицына, небрежно застегнутого на одну пуговицу, выглядывал уголок пачки сигарет. Но это была не дешевая «Прима» и не «Беломорканал», который курили срочники.
Это был характерный красно-белый уголок картонной пачки «Мальборо».
Импортные американские сигареты в 1975 году были не просто дефицитом. Это была валюта. Их курили дипломаты, фарцовщики, капитаны дальнего плавания и высший офицерский состав. Пачка «Мальборо» на черном рынке стоила от трех до пяти рублей — огромные деньги для срочника с жалованьем в три рубля восемьдесят копеек в месяц.
— Хорошие у вас сигареты, матрос, — внезапно сменив тон, произнес Воронов. — Американские. Угостите?
Синицын побледнел как полотно. Он рефлекторно прижал руку к карману, словно пытаясь спрятать улику, но было уже поздно.
Майор юстиции Савельев, до этого сидевший молча, нахмурился.
— Синицын, откуда у тебя импортные сигареты? — строго спросил военный прокурор. — Ты что, с фарцовщиками в увольнении связался?
Матрос молчал, затравленно оглядываясь. Он попал в ловушку. Сказать, что купил — значит признаться в незаконных валютных махинациях и связи с фарцовщиками, что грозило дисбатом.
— Он их не покупал, товарищ майор, — мягко сказал Воронов, постукивая карандашом по столу. — Ему их подарили. Вернее, ими заплатили. За маленькую, незначительную услугу. Правда, Сережа?
Синицын опустил голову, его плечи затряслись. Идеальный фасад флотской дисциплины дал трещину.
— Я не знаю, о чем вы, — прошептал он упрямо.
Корнеев шагнул от окна и навис над матросом, как гора.
— Не знаешь? А я тебе расскажу, — басом начал капитан. — Ночью, пока ты тут штаны протирал, на даче во Всеволожске пять человек топором изрубили. И двоих пацанов малых. Если ты сейчас же не скажешь правду про этот долбанный вахтенный журнал, я оформлю тебя как соучастника массового убийства. И пойдешь ты, Сережа, под расстрельную статью вместе со своим командиром.
Слово «расстрельная статья» прозвучало в тишине кабинета как приговор.
Сломать девятнадцатилетнего парня, пригрозив ему высшей мерой за преступление, которого он не совершал, было делом техники. Воронов и Корнеев владели этой техникой в совершенстве. Алиби безупречного старпома висело на волоске.
Глава 11. Цена молчания — блок «Мальборо»

Ленинградская область, август 1975 года
***
Синицын съежился под тяжелым взглядом Корнеева, словно ожидая удара. Его лицо пошло красными пятнами, губы дрожали. Юноша, призванный защищать Родину, внезапно осознал, что оказался втянут в историю, из которой не было хорошего выхода.
— Выкладывай на стол, — сухо приказал Воронов, указывая на нагрудный карман матроса.
Дрожащими руками Синицын достал красно-белую пачку «Мальборо» и положил ее на сукно стола. Пачка была начата.
Иван Сергеевич взял ее, покрутил в руках, посмотрел на акцизную марку.
— Блок, — констатировал он. — На черном рынке — пятьдесят рублей. Месячный оклад инженера. Кто тебе их дал, Сергей? Озолс?
Матрос бросил затравленный взгляд на военного прокурора Савельева, ища у него защиты, но тот отвернулся к окну, поджав губы. Прокурор понял, что москвичи оказались правы, и теперь ему самому грозили серьезные неприятности за недосмотр.
— Так точно... Товарищ капитан третьего ранга дал... — едва слышно прошептал Синицын, глядя в пол.
— За что? — Корнеев навис над ним еще ниже. — Не тяни резину, парень. Ты уже на статью наговорил. Хочешь соучастником пойти?
— Не убивал я никого! — сорвался на плач матрос. — Я вообще с базы не выходил! Он... он попросил прикрыть его.
— Подробно, — Воронов пододвинул к себе чистый лист бумаги и взял ручку. — Время, обстоятельства, слова. Каждое слово, Синицын.
Матрос вытер нос рукавом робы и заговорил, сбивчиво, глотая слова.
— В четверг вечером, часов в одиннадцать... Товарищ старпом подошел ко мне в дежурке. Сказал, что ему нужно срочно отлучиться на несколько часов. По личным делам в город. Сказал, баба у него там... ну, женщина ждет. Решает вопрос жизни и смерти.
Синицын шмыгнул носом.
— Он дал мне блок «Мальборо». Сказал, чтобы я сам вписал в журнал проверку караула в три ночи. А он вернется до утра, до смены, и распишется. Если проверка нагрянет — сказать, что он на дальнем пирсе.
— И ты согласился? — процедил Савельев. — Ты нарушил устав гарнизонной службы из-за курева?!
— А что я мог сделать?! — в отчаянии выкрикнул матрос. — Он же старпом! Он мне жизнь на лодке в ад превратил бы, если бы я отказал! Он сказал, никто не узнает. База закрытая, проверяющих ночью не бывает.
— Во сколько он ушел с базы? И как? — перебил его Воронов.
— В начале двенадцатого. Ушел через задние ворота, у котельной. Там прореха в проволоке есть, офицеры часто в самоволку за спиртом бегают. А вернулся под утро. Часов в шесть. Весь мокрый, грязный. Злой как черт. Сразу пошел в журнал расписываться.
Следователь МУРа сделал последнюю пометку в блокноте и отложил ручку.
Идеальное алиби, которым прикрывался безупречный старпом, рухнуло. Шесть часов. Этого времени более чем достаточно, чтобы добраться от секретной базы в Лодейной Губе до дачного поселка во Всеволожском районе, совершить массовое убийство, избавиться от топора и вернуться обратно.
— Вы поняли, что наделали, Синицын? — тихо спросил Воронов. — Вы продали за блок сигарет алиби убийце. Если бы вы отказались, он, возможно, не рискнул бы покинуть базу. И пятеро человек были бы живы.
Матрос закрыл лицо руками и зарыдал. Он был всего лишь винтиком в этой страшной машине, но вина теперь лежала и на нем.
— Товарищ майор, — Воронов обратился к ошеломленному военному прокурору. — Прошу оформить официальный протокол допроса свидетеля Синицына. И возьмите его под стражу. Для его же безопасности. Если Озолс поймет, что парень раскололся, матрос может не дожить до утра. На подводной лодке много мест, где можно «случайно» сломать шею.
Савельев молча кивнул. Он выглядел постаревшим на несколько лет. Иллюзия безупречности флота трещала по швам.
— А мы с вами, Миша, — Воронов поднялся из-за стола, — возвращаемся в Ленинград. Озолс сейчас на базе, никуда он отсюда не денется, Савельев за ним присмотрит. Нам нужно понять главное. Зачем? Зачем успешному офицеру, которому светила адмиральская карьера, убивать семью жены? Что могло толкнуть его на такую бойню?
Мотив был той самой недостающей деталью пазла, без которой обвинение рассыплется в суде. Озолс будет отпираться, скажет, что матрос врет, что ездил просто к любовнице.
Ивану Сергеевичу нужно было докопаться до грязного дна жизни безупречного старпома.
Глава 12. Смертоносный мотив

Ленинградская область, август 1975 года
***
Ленинград встретил Воронова и Корнеева проливным дождем, смывающим летнюю пыль с гранитных набережных.
Они сразу направились в городское управление внутренних дел. Местные оперативники, получив приказ из Москвы оказывать полное содействие, уже рыли землю носом. В течение суток им удалось поднять всю подноготную семьи Ковалевых и Игоря Озолса.
Воронов сидел в просторном кабинете ГУВД, просматривая справки и рапорты наружного наблюдения, которые легли ему на стол.
Картина идеального брака и успешной карьеры рушилась с каждой прочитанной страницей. За фасадом благополучия скрывалась банальная, грязная история корысти, предательства и ненависти.
— Ну что там, Ваня? — Корнеев вошел в кабинет, неся два стакана крепкого, черного чая в подстаканниках. — Откопали грязное белье нашего морского волка?
— И не просто белье, Миша. Мы откопали мотив. Железобетонный мотив, из-за которого убивают не моргнув глазом, — Воронов пододвинул один стакан к себе и отхлебнул обжигающий чай.
Он разложил перед напарником несколько документов.
— Смотри. Игорь Озолс, выходец из бедной прибалтийской семьи. Пробивался наверх сам. Женился на Марине Ковалевой, дочери влиятельного полковника КГБ. Этот брак дал ему всё: связи, быстрые повышения в звании, статус. И самое главное — доступ к шикарной четырехкомнатной кооперативной квартире на Московском проспекте и новой черной «Волге», записанной на имя тестя.
— Классический альфонс в погонах, — хмыкнул капитан. — Но полковник-то, небось, не дурак был, понимал, кто его зятек.
— Именно. Полковник Ковалев был старым чекистом. Он всё видел. И последние полгода отношения в семье накалились до предела.
Воронов достал протоколы допросов соседей по лестничной клетке на Московском проспекте.
— Соседи регулярно слышали скандалы. Озолс гулял. И не просто гулял. У него появилась постоянная любовница. Некая Светлана, двадцати двух лет, продавщица из универмага «Пассаж». Он снимал для нее комнату, покупал дорогие подарки. Тот же блок «Мальборо» для Синицына он наверняка взял у фарцовщиков через нее.
Корнеев присвистнул.
— Жена узнала?
— Жена узнала. Но самое главное — узнал тесть. Полковник Ковалев не стал терпеть позора. Он поставил Озолсу ультиматум. Либо тот бросает любовницу и становится примерным мужем, либо Ковалев использует свои связи.
Иван Сергеевич постучал пальцем по столу, чеканя каждое слово.
— Полковник пригрозил, что выкинет Озолса на улицу. Лишит прописки в Ленинграде, заберет машину, а через своих людей в политуправлении флота сломает ему карьеру. Для Озолса, который всю жизнь карабкался наверх, это означало крах. Возвращение в нищету, потеря престижной службы, гауптвахта и, возможно, перевод на Дальний Восток старлеем на ржавую калошу.
— А если убить всю семью... — Корнеев начал понимать страшную логику старпома.
— А если убить всю семью, — кивнул Воронов, — то Озолс остается единственным прямым наследником. Квартира на Московском проспекте, машина, сберкнижка с крупной суммой — всё достается безутешному вдовцу. Плюс ореол мученика на флоте, сочувствие начальства и гарантированная должность командира лодки в ближайшем будущем. И молодая любовница в придачу.
Лейтенант откинулся на спинку стула. В его глазах читалось отвращение.
— Пять жизней в обмен на квартиру и карьеру. Холодный, математический расчет. Он спланировал всё до мелочей. Выбрал ночь, когда жена с детьми поехала к родителям на дачу. Подготовил ложный след с топором из РЭУ-4. Обеспечил себе алиби через матроса.
— Но как он добрался до дачи? — нахмурился Корнеев. — От Лодейной Губы до Орехово-Озерного почти сто километров по прямой. На машине — все сто пятьдесят, да и кто бы ему дал машину на базе ночью? А если на попутках — слишком велик риск засветиться. Шесть часов — это впритык, чтобы туда и обратно обернуться.
Воронов достал свои часы «Победа». Точный хронометраж всегда был его главным оружием.
— В том-то и дело, Миша. На машине он не успевал. И он это понимал. Должен был быть другой способ. Быстрый, надежный и расписанный по минутам. Транспорт, который ходит точно по расписанию и на котором можно остаться незамеченным.
Следователь поднял трубку телефонного аппарата правительственной связи.
— Девушка, соедините меня с управлением Октябрьской железной дороги. Срочно. Отдел расписаний.
Пока телефонистка искала нужный номер, Воронов смотрел на карту Ленинградской области, висящую на стене. Тонкие нити железных дорог опутывали ее, как кровеносные сосуды.
— Убийца всегда оставляет след, Миша, — тихо сказал Иван Сергеевич. — Даже если он безупречный старпом атомной подводной лодки. Нам нужно только понять, как он преодолел пространство и время в ту ночь. И тогда мы захлопнем капкан.
Глава 13. Окно в расписании

Ленинградская область, август 1975 года
***
Дежурная из управления Октябрьской железной дороги долго искала нужный журнал, шурша страницами на другом конце провода. Воронов ждал, методично постукивая карандашом по столешнице. От этого звонка зависело всё. Если Озолс не мог физически преодолеть расстояние от базы до Васкелово и обратно за шесть часов, значит, вся выстроенная следствием версия рушилась, как карточный домик.
— Нашла, товарищ следователь, — наконец раздался в трубке скрипучий женский голос. — В ночь с четверга на пятницу пассажирских поездов на этом направлении не было. Окно.
Корнеев, сидевший рядом, разочарованно выдохнул и откинулся на спинку стула.
— А технические? Ремонтные, почтовые, грузовые? — не отступал Воронов. — Ищите внимательнее. Любой состав, который проходил через станцию рядом с Лодейной Губой в сторону Всеволожска.
Женщина снова зашуршала бумагами.
— А, ну да. Был один. Дизель-поезд Д1. Четырехвагонный. Шел резервом, без пассажиров, перегоняли в депо на плановый ремонт. Отправился со станции Зеленогорск, прошел мимо вашей Губы ровно в двадцать три сорок пять.
Воронов подался вперед, чувствуя, как охотничий азарт перехватывает горло.
— Во сколько он проходил Васкелово? Орехово-Озерное?
— В Васкелово у него была техническая стоянка. Пропускал товарняк. Стоял десять минут, с часа ночи до часа десяти.
Следователь быстро сделал пометку в блокноте. Двадцать три сорок пять — отбытие. Синицын утверждал, что Озолс ушел с базы в начале двенадцатого. Времени, чтобы дойти от дыры в заборе до железнодорожной насыпи и запрыгнуть в пустой вагон технического дизеля, было предостаточно.
Час ночи — прибытие в Васкелово. От станции до дачи полковника Ковалева — полтора километра пешком через лес. Двадцать минут быстрым шагом. Убийство, поиск денег и сберкнижки, отход к реке, избавление от топора — всё это заняло у хладнокровного, физически сильного офицера не более часа.
— Обратный транспорт, — жестко потребовал Воронов. — Как он мог вернуться?
— Обратно... Сейчас посмотрю... В три часа ровно от Кузнечного шел почтово-багажный состав. В Васкелово не останавливался, но перед семафором обычно притормаживает до двадцати километров в час. В Лодейной Губе был в пять двадцать утра.
— Спасибо. Вы очень помогли следствию.
Иван Сергеевич положил трубку и посмотрел на Корнеева. Глаза капитана горели.
— Сошлось, Ваня! — Корнеев хлопнул ладонью по столу. — Минута в минуту! Запрыгнул в пустой дизель Д1, доехал, вырезал семью, сбросил топор. Потом пешком к семафору, зацепился за почтовый состав и под утро вернулся на базу! Идеальная транспортная схема для человека, который привык планировать военные операции!
— Идеальная, — кивнул Воронов. — Но есть одно но.
Он нахмурился, задумчиво постукивая карандашом по столу.
— Технический дизель-поезд идет без пассажиров, но в нем есть бригада. Машинист, помощник и, как правило, кондуктор или проводник в хвостовом вагоне. Озолс мог спрятаться в тамбуре, но риск столкнуться с железнодорожником был велик. Что он сделал, если всё же столкнулся с проводником?
— Убил бы и его? — предположил Корнеев.
— Нет. Лишний труп на железной дороге сразу вызвал бы подозрения и связал маршрут. Если проводник его заметил, Озолс должен был легализоваться. Сказать, что опаздывает в часть, дать трояк на лапу... И, возможно, купить билет.
Воронов резко поднялся из-за стола.
— Собирайся, Миша. Звони Савельеву. Пусть готовит постановление на обыск.
— Где будем искать? На квартире на Московском проспекте?
— Нет. Квартиру уже осмотрели, там пусто. Настоящий тайник у флотского офицера может быть только в одном месте. Там, где он чувствует себя полновластным хозяином, и куда без его ведома не зайдет ни одна живая душа. В его каюте на подводной лодке.
Лейтенант МУРа надел плащ. Транспортная задача была решена. Хронометраж сошелся. Оставалось найти ту самую последнюю, материальную улику, которая навсегда привяжет блестящего офицера Озолса к окровавленному топору и пяти трупам на даче в Васкелово. И Воронов был уверен, что найдет ее именно на борту атомного крейсера.
Глава 14. Обыск на атомном крейсере

Ленинградская область, август 1975 года
***
Процедура получения допуска гражданских лиц на борт стратегической атомной подводной лодки была сопряжена с немыслимым количеством бюрократических препон. Но майор Савельев, понимая, что запахло расстрельным делом против офицера, проявил чудеса прокурорской хватки. Через два часа, миновав все кордоны и сдав личное оружие, Воронов, Корнеев и Савельев ступили на палубу стального гиганта.
Внутри лодка пахла машинным маслом, озоном и человеческим потом, въевшимся в переборки. Узкие коридоры, переплетения труб и кабелей создавали ощущение клаустрофобии, но для подводников это был их единственный дом на долгие месяцы автономок.

