Смоленский роман

— Вот же, сученок, сбежал! Сбежал щенок! — сказал один из НКВДешников, засовывая «ТТ» во внутренний карман.

— А Ты Петрович, сидишь тут, как у тещи на именинах! Что, не мог парня ухватить!? — заорал старший, ища в ту минуту козла отпущения.

— А че, я? Че, я!? Во, я знал, что он будет в окно сигать! Пусть себе бежит, он же еще пацан!

— Что Ты сказал!? — возмутился один из чекистов. — Он не пацан — он сын врага народа! Ему через две недели стукнет восемнадцать лет! А он, как член семьи «немецкого шпиона», должен быть у нас под контролем. Ты что забыл постановление Совнаркома о выселении неблагонадежных на сто первый километр от областных центров!?

— Нет, не забыл, — пробубнил участковый, чувствуя, что все равно он виновен в побеге Краснова. Даже если он и не виновен, то коллеги из ЧК обязательно его таковым сделают, чтобы самим не отвечать.

Ленка, видя, как Валерка скрылся, еще несколько минут находилась в комнате, ничего не понимая. После недолгой перепалки чекистов с участковым, она хотела незаметно выйти из квартиры, но услышала суровый окрик:

— Стоять! Куда собралась?

— Домой, — спокойно ответила Лунёва

— А ну дайка я посмотрю, что ты выносишь из этого дома. Какую –такую литературу тебе передал подозреваемый в шпионаже, — сказал один из чекистов.

Кровь ударила ей в лицо и её щеки предательски загорелись. Леночка вспомнила, что спрятала в портфель свои трусики и чулки. В Какой-то миг ей стало стыдно, но что-то щелкнуло в её сознании. Румянец мгновенно исчез и она, улыбаясь, как ни в чем небывало, подала портфель любопытному чекисту.

— Ну, коли вам так надо, то ради бога смотрите, — сказала она, и положила портфель на стол.

НКВДешник улыбаясь, открыл замки и высыпал содержимое сумки. Тетради, учебники вместе с девичьими трусиками и чулками выпали из портфеля. Увидев, шелковое нижнее женское белье он опешил и даже слегка отпрянул, будто увидел не трусы, а гремучую змею.

— Это что?

— Что — что!? Что невидно — это женские шелковые трусики из Франции и чулочки, — улыбаясь, ответила Леночка.

— А что они тут делают, — спросил недоуменно НКВДешник.

— Мои трусы! Мои чулки, и портфель тоже мой! — ехидно сказала Лунёва, повышая голос.– Куда хочу туда и кладу! Хочу на жопу себе натяну, а хочу в портфель засуну! Это мои личные вещи!

Лицо чекиста стало багровым от злости. Это было сопряжено с особенностями мужской природы. Он не ожидал от девчонки такой дерзости. Руки его, как–то не уверенно затряслись, и чекист, достав папиросу, закурил, чтобы не выдавать своего сексуального волнения.

— Комсомолка? –спросил он.

— Комсомолка, –ответила Ленка

— Шлюха ты, а не комсомолка, — сказал он, делая вопросительный акцент на этом слове.

— Девственница и комсомолка, — гордо ответила Лунёва.– Могу справку принести от доктора.

— Забирай свои манатки, и чтобы духу твоего не было. Изыди сатана! — сказал чекист, и, глубоко задышал, не скрывая гнева.

Лунёва улыбаясь, подошла к столу и с чувством победителя в схватке с мракобесами стала не спеша, но очень эротично складывать в портфель свои вещи. Сперва, она положила книги. Потом тетради. Когда дошла очередь до белья, она растянула перед чекистами чулок и, улыбаясь, спросила:

— Вы мне не подскажете? Вам нравится этот цвет? А то мой парень еще сильно молод. У него совсем нет опыта.

Чекист поперхнулся.

— Красивый цвет…. Я бы своей жене купил бы такие….

По испарине, проступившей на лбу чекиста, она поняла, что он чрезвычайно перевозбужден. От него прямо исходили флюиды мужской страсти, которая нагнеталась особенностями мужской природы.

Лунёва развернула перед мужиками розовые шелковые трусики с белыми рюшечками и вкрадчивым голосом спросила:

— Товарищ, а ваша жена носит такое белье или у вас в ГПУ, выдают для членов семей сотрудников ЧКа, форменные синие семейные трусы с красными лампасами?

У участкового уполномоченного дяди Жоры, от таких слов, сказанных Леночкой Лунёвой, открылся рот, а ручка выпала из руки. Надо было видеть лица НКВДешников. Такого позора и унижения от простой девчонки, они в своей практике никогда не испытывали.

— Ты Лунёва, брось свои штучки — дрючки! Знаем мы таких! Смотри вслед за

Красновым по этапу пойдешь.

— А, что вы мне сударь, предъявить изволите: кражу секретной выкройки семейных трусов или вступление в интимные отношения с сыном врага народа? А может я, мешаю вам исполнять ваш служебный долг, вместо супружеского долга?

— Выйди вон — заорал один из чекистов, — шалава! Ведьма!

— Не шалава, а целка еще! Завтра, накатаю жалобу вашему начальнику Фатееву, за оскорбление. А участковый подтвердит, — сказала Ленка, и, схватив балетку, направилась к выходу.

Брошенные Красновым вещи лежали невдалеке от подъезда. Стопки книг, большой чемодан с одеждой и узлы с вещами матери и отца. Все это могло стать добычей жуликов и пьяниц. Лена, зная об этом, постучала в квартиру тетки Фрузы, которая жила на первом этаже.

— Тетя Фруза, здравствуйте! Могу я у вас оставить вещи Красновых? — спросила Леночка у пожилой женщины с красно — синим лицом.

Стоя в дверях, тетя Фруза курила папиросу. Глубоко затягиваясь, она дымила Ленке в лицо. В её волосах торчали бигуди, сделанные из разноцветных тряпочек, которые торчали в разные стороны, словно антенны.

— Ну, и шо? — спросила она, перебрасывая папиросу из одного уголка рта в другой.

— Тут вещи Красновых, нужно их на время спрятать, — сказала Ленка, уже более кротким голосом.

— Ну, и шо! Я вам шо, вокзальная камера хранения! Знаем мы этих, шпиёнов! Сегодня я оставлю их шмотки, а завтра придет связной и будет у меня пароли всякие спрашивать? Нет, милая! Я покараулю, пока ты к себе домой их переносить будешь, но не более…. Пущай тебя германские связные домогаются! Я женщина пожилая, одинокая и дюже нервная!

— И на этом спасибо! — со вздохом сказала Лена.

Она вышла из подъезда и, взяв в руки стопку книг и фанерный чемодан, медленно поплелась домой. Пройдя несколько метров, она ставила ношу и, немного отдохнув, вновь взяв тяжелые вещи, продолжала путь.

Леночка Лунёва жила в деревянном двухэтажном доме. Это было не далеко от каменного дома Красновых, но даже это расстояние давалась с трудом. Валерка собирая вещи рассчитывал на мужскую силу. Он не думал, что весь это домашний скарб придется нести хрупкой девчонке.

Неожиданно Лунёву кто–то окрикнул. Она всем телом дернулась и выпустила узлы.

— Лен, а Лен! Чекисты уехали? — послышался из–за сарая голос Краснова.

— Уехали, — ответила девчонка, озираясь по сторонам.

— А этот участковый дядя Жора с ними? — вновь спросил Валерка.

— Дядя Жора дождался, когда они уедут, а сам пошел в опорный, жрать водку, — ответила Леди, и опустила перед Красновым его фанерный чемодан.

— Леночка, давай мне эти шмотки. Я тут пока покараулю. Я вижу, тетя Фруза, старая сука, уже примеряет мамкины вещи, — сказал Краснов. — Жаль, что пацаны все в школе, так бы сами все перенесли.

— Ты не переживай, я все перенесу сама, — сказала Ленка и, осмотревшись, вернулась к подъезду.

Там, озираясь по сторонам, словно воровка, стояла тетя Фруза. Прячась за сиреневый куст, она полноправной хозяйкой шарила в чужих узлах, вытаскивая кофточки Светланы Владимировны и, прикинув себе на грудь, тут же на несколько секунд скрывалась в подъезде.

— Ты уже все отнесла? — удивилась тетя Фруза, выйдя из подъезда.

— А что, я вам помешала чужие вещи воровать? — спросила Леди, глядя с чувством презрения и какой–то брезгливости в глаза соседки Красновых.

— Ты что, шалава, мне такое говоришь! Мне пролетарке! Да я честнее всех в этом районе! Ко мне ЧК по вечерам не приходит! Сам околоточный меня уважает!

— Уважает за самогон, которым вы торгуете днем и ночью. Спекулянтка! — сказала Ленка с пренебрежением в голосе.

— А ты что сучка, видела? Ты видела, чтобы меня, честную гражданку Советского Союза в спекулянтстве обвинять, как дешевую НЭПманку? Да я в управление НКВД пойду, чтобы этого майора с его женкой, посадили на пятнадцать лет, как Ваньку «Шерстяного» с этим Сашкой Фирсановым. Пусть в Магадан едут золото мыть — шпиёны сраные!

— Ах, тетя Фруза, тетя Фруза — знали бы вы…. Леонида Петровича, уже два месяца как расстреляли, — тихо сказала Лена. — Не на кого вам больше жаловаться!

Тетя Фруза прикрыла ладонью рот, чтобы не заорать от ужаса. Выкатив из орбит глаза, она медленно– медленно стала сдавать назад, стараясь своим широким задом попасть в двери подъезда. От этакой новости её начал бил озноб. Она представить себе не могла, что её соседа больше нет в живых. Хоть и была эта тетка до глубины души стервозная и сквалыжная, но смерти она никогда никому не желала, в силу своей веры в Бога.

— Да как же это?! Как же это?! — с дрожью в голосе причитала она.

Ощутив задом дверной косяк, он присела в проеме на порог. — Да как же это может…. — проговорила она. Заткнув рот ладонью, она, что было сил, закричала. Эта новость настолько поразила её, что соседка Фруза не на шутку испугалась. Закрывшись в квартире, она упала на колени перед иконой и обратила к Господу свои раскаивания.

— Фруза, кофту сперла, — сказала Леночка, подойдя к Валерке.

— Да, я видел, как она по узлам шарилась…. Бог ей судья! — сказал Краснов и, подхватив узлы, направился в дом к Елене.

Глава тринадцатая

Нужный человек

Октябрьский ветер гнал по городским улицам желтую листву, напоминая о том, что тепла уже не будет. Краснов сидел на знаменитом бревне, рядом с футбольным полем, и обнимал Ленку. Отключившись от произошедшего утром, он тупо смотрел в одну точку, стараясь осмыслить сложившуюся ситуацию. В его голове от разнообразия мыслей, казалось, что шевелился даже мозг.

Еще вчера он видел мать. Видел её улыбку. Чувствовал её запах. А сегодня–сегодня её не было. Краснов не понимал, как и за что все эти напасти навалились на его семью. Почему его отец коммунист, майор РККА, так нелепо сгинул в застенках НКВД!? Чем насолил он этой власти?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, и он не видел им конца. В эту горькую для себя минуту Леночка разделила его одиночество. Но даже она не в силах была помочь его горю, которое тяжелым грузом опустилось в душу. Создавалось такое ощущение, что какая-то неведомая черная сила положила ему на грудь тяжелую и холодную гранитную плиту, под тяжестью которой он задыхался, и чувствовал себя абсолютно разбитым.

— Слушай, Леночка, давай сходим к дяде Моне! Он все знает. У него есть знакомые в НКВД. Может он сможет, что посоветовать? — сказал Валерка, ища малейшую зацепку, чтобы помочь матери. — Я больше так не могу. Надо что-то делать….

Лена прижималась к нему, стараясь теплом своего тела растопить лед холода, который каменной глыбой привалил его сердце.

— Пошли! Ты же знаешь, где он живет, — ответила Леди, держа Краснова под ручку.

Дорога была недолгой, и уже через десять минут Валерка постучал в полуподвальное окно на Ленинской. Там еще горел свет, и было видно, как старый еврей Моня, колдует над чьими– то сапогами. Через мгновение послышался кашель сапожника, и шарканье тапочек по полу.

— Кого Бог принес, в столь поздний час? — спросил он, не открывая дверей.

— Это я, Валерий Краснов, — сказал юноша.

— А, Валерочка! Это Ви? У вас, что опять лопнул мячик? — спросил Моня, лязгая засовами. — Проходите милейший, старый еврей Моня Блюм, всегда рад таким гостям! — залепетал он, тряся своей козлиной бородкой. — О, да вы, Валерочка, сегодня с барышней? Что привело вас в мою еврейскую келью?

— У меня, дядя Моня, горе! Я пришел к вам за советом и надеюсь, что вы, что-то подскажите мне, — сказал Валерка, и его глаза в один миг заблестели от выступивших в них слез.

— Обычно Моня Блюм сапоги да шкары тачает, и советов не дает. У нас же есть Советы может они, что и посоветуют вам? Ви, молодые люди, чай пить будете? — спросил Моня, ставя медный чайник на чугунную плиту.

— Холодно на улице, неплохо бы кипяточком погреться! — сказала Леди, присаживаясь невдалеке от печи и, протягивая к раскаленной докрасна «буржуйке» свои озябшие руки.

— А вы, Валерочка, мне барышню– то свою представить забыли! Кто это такая? Не невеста ли, али подруга, какая? — спросил еврей, лукаво прищуриваясь.

— Подруга! — ответил Валерка. — Просто подруга, Леночка!

Ленка улыбнулась улыбкой Моны Лизы и, набравшись духа, сказала:

— Врет он, дядя Моня! Я его настоящая невеста! Мы с ним уже целый год встречаемся. Я думаю, что этого срока хватит, чтобы взять меня замуж.

Моня также улыбнулся и, восхищаясь смелостью девушки, сказал:

— Вот, Валерочка, девушка сама вам предложение сделала! Смелая девчонка! Такую беречь надо! Так, что вас привело мои юные друзья!? — спросил он, закидывая свои очки на голову.

Валерка, слегка разомлев от тепла, исходившего от печи, снял с себя кожаную куртку и видавший виды летный отцовский шлем. Повесив его на спинку стула, он начал рассказ:

— Вы совсем ничего не знаете? — спросил Валерка, делая удивленные глаза.

— А что, Моня Блюм должен знать? Я же не пророк Моисей! Если бы я знал, что будет завтра, я уже был бы, наверное, этим святым Моисеем или самим Иисусом!

— Вы знаете, дядя Моня, а моего отца, расстреляли! — сказал Валерка, еле выдавливая из себя слова. — Маму тоже вчера чекисты арестовали. Я не знаю, что мне делать. Квартиру опечатали. Меня хотели в приют отправить, для детей врагов народа, в Ярцево.

— Что вы, что вы, говорите, Валерочка! Это же не может быть! Я знавал же вашего батюшку Леонида Петровича! Это же честнейший, золотой человек! Редкостной порядочности мужчина! Я, честно скажу, Валерочка, я искренне скорблю вместе с вами. Моня Блюм, всем сердцем скорбит по вашей утрате! А матушку– то, за что ж арестовали эти сатрапы? — спросил дядя Моня, ничего не понимая.

— За то, что она жена «немецкого шпиона»! — ответил Валерка, вытирая вспотевшие ладони о свои брюки.

— Вот– вот, я говорил вам, что придет тот час, когда немцы вернутся в Россию. Они никогда не смирятся с Версальским договором. Это все их, их происки! — сказал еврей, открыв крышку чайника.

— Причем тут немцы? — спросил Валерка, ничего не понимая.

— А притом, Валерочка, что они через свою агентуру шепчут товарищу Сталину на ухо, каких военных начальников надо в лагеря сослать, а каких расстрелять. Они к войне готовятся! Я точно знаю! Гитлер, мать его, ети….

— Да, нет же! Мы же друзья! Да и товарищ Молотов, заключил с ними договор о дружбе! Нет, этого не может быть! — возмутился Краснов, стараясь оттолкнуть от себя позицию старого еврея. — Я в это не верю!

— Верить, не верить это дело ваше! — сказал Моня и, достав три кружки, налил в них кипятка. Затем, бросив в них щепотку сушеной морковки с боярышником, подал этот «чай» гостям. Достав из ящика блюдце с колотым кусковым сахаром, он поставил его перед ними и сказал:

— Пейте гости дорогие, чем богаты — тем и рады! Так что было дальше? — спросил Моня, вновь переходя к разговору.

Валерка рассказывал, как приходили чекисты. Как били отца и увезли в тюрьму. Как через два месяца приходил паренек и приносил от отца письмо. Как вновь пришли чекисты и уже арестовали мать. Иногда он срывался, и слезы горечи накатывали на глаза, но присутствие Ленки не давало выплеснуть свои эмоции сильнее и глубже. Она, словно успокоительная таблетка только одним взглядом возвращала его в нормальное состояние.

Еврей, выслушав все, что рассказал Краснов, забил трубку хорошим табаком и, припалив в печи лучину, прикурил. Он, заткнув её большим пальцем, несколько раз, словно корабельный боцман затянулся, чтобы раскурить, и когда табак разгорелся, Моня как–то задумчиво сказал:

— Я знаю одного большого начальника из НКВД, Фатеева. Я шью ему новые хромовые сапоги. Мне кажется, Валерочка, что он человек вполне порядочный — из крестьян, но в нем есть достоинство и какое-то благородство. Ты напиши ему письмо, только опиши все подробно, а я положу это письмо ему в сапог. Когда Фатеев его станет одевать, он найдет и прочтет его. Это все, что я могу для вас сделать, Валерочка! — сказал мудрый еврей и, открыв ящик стола, достал лист бумаги и чернильную ручку с чернильницей.

Валерка сел за стол, несколько раз ладонью провел по бумаге, словно смахивая с неё пыль. Макнув в чернильницу перо, он вывел красивым каллиграфическим подчерком в правом углу.

«Комиссару НКВД Фатееву. От Краснова Валерия Леонидовича.

Заявление….»

Валерка, макая в чернильницу ручку, шкрябал ей, выводя буковки. Они, словно солдатики, выстраивались в шеренги. Шеренги в строй, неся в себе все то, что нагорело на душе за все эти дни и недели. Он писал, кто был его отец, кто мать. Он писал, что отец не мог быть немецким шпионом по причине того, что он воевал в Испании за повстанцев в составе интернациональных сил, и даже был ранен. Писал и о том, каким уважением пользовался он на работе, и каков он был в семье.

Моня надел свои старенькие круглые очки и, взяв лист, исписанный аккуратным почерком Краснова, прочел его послание.

— Через пару дней, Валера, Фатеев должен забирать вот эти ботфорты. Вот тогда он и достанет это письмецо. А как прочтет его самолично — без своих замов, так может, что и предпримет? Будем надеяться, что он действительно порядочный мужик.

— Дядя Моня правильно говорит, нужно попробовать все варианты…. Может они, хоть мать твою отпустят, — сказала Ленка, предчувствуя удачу.

Ночь подкралась и накрыла весь город черным мраком. Лишь редкий, тускло горящий одинокий фонарь, еле– еле освещал дорогу. В такую темень, все прогулки по Смоленску было занятием довольно рискованным. Реальность попасть в канализационный люк, открытый местной шпаной и сломать ноги, была как никогда вероятна. Еще была опасность нарваться на наглую шпану, которая ночами целыми бандами промышляли в спящем городе, выискивая богатеньких граждан, чтобы поживиться их сбережениями и золотыми украшениями.

В такое неуютное и холодное время даже милицейские патрули не старались проявлять рвение к службе, а отсиживались по опорным пунктам, убивая время игрой в домино.

Валерка никого страшась, шел по темным улицам, а Леночка держа его под ручку шла рядом. Она чувствовала, что Краснов за этот день очень изменился. Он хоть и шел рядом, но все, же был как–то далек и немногословен. Ей было понятно, что Валерка прокручивает в голове какие–то свои схемы, которые должны были вернуть его жизнь в нормальное русло.

Шли не спеша. Валерка уверенно вел её через дворы, не просто сокращая путь к дому Лунёвой, а стараясь избегать освещенных мест. Краснов больше всего боялся за Ленку, которая доверилась ему и стала той частью его жизни, где они были связаны толстыми и невидимыми тросами любви навсегда. Для него Лунёва была не просто объектом обожания и первой любви– она была той опорой, тем островом надежды, где его душа могла отдохнуть перед следующим рывком.

— Ты к нам зайдешь? — спросила Леночка, подходя ближе к своему дому. — Можешь сегодня остаться у меня? Мать на дежурстве и будет только утром….

— Я не думаю, что так будет правильно. Я чувствую, что дядя Жора где-то рядом. Он же, гад, не упустит возможности реабилитироваться перед чекистами.

— Краснов, ты фантазер! Дядя Жора сейчас спит пьяный и видит уже третий сон. Он же с самого утра отоварился в «магазине» тети Фрузы. А к вечеру он вообще будет невменяем. Он уже без водки не может жить, — сказала Ленка.

Лунёвой не хотелось расставаться с Красновым. Ей хотелось тепла любви и той близости, которая уже ей была просто необходима. Перед глазами стояли те минуТы когда она чуть не отдалась Краснову, испытав секунды телесного блаженства. Валерка был необычайно нежен. Он целовал её в губы, гладил пальцами по ногам, и все эти воспоминания вызывали в её душе необычайный трепет. От этих воспоминаний, по спине Лунёвой бежали мурашки, и стало так хорошо, как не было никогда раньше.

— Так может, зайдешь? Тебе же нужно что-то перекусить?

— Спасибо, Леночка! Я не вправе рисковать тобой. Не хватало навести на тебя беду. У меня есть место, где я могу спокойно переночевать. Пойду к Синицыну, он приютит меня. Так что, можешь не волноваться. Я сейчас больше думаю не о том как поесть, а о том письме, которое я написал Фатееву. Мне кажется, этот вариант должен сработать.….

Валерка обнял Ленку и крепко прижал её к своей груди. Он посмотрев ей в глаза, нежно поцеловал девчонку в холодные губы.

От неописуемого счастья Ленка, глубоко задышала, и обняла Краснова, повиснув у него на шее. В ту минуту им не хотелось отпускать друг друга, но обстоятельства были против их любви. Последний раз Лунёва чмокнула Краснова в щечку и, улыбнувшись, напоследок, наполненная счастьем помчалась домой. Какое-то время парень смотрел ей в след. Он стоял, слившись со стволом большого тополя, который рос, как раз напротив подъезда Лунёвой. Девушка дошла до двери и открыла её. Лучик света от лампочки, скользнула через двор. Она обернулась, чтобы помахать Краснову, но в эту самую минуту из подъезда вынырнул участковый. Он схватил Лунёву за воротник и нагло втянул её в подъезд. Луч света погас.

Краснов словно гепард в три прыжка подскочил к двери и замер. Он прислушался, чтобы интуитивно определить, что происходит за дверями. От напряжения Валерка слышал даже стук своего сердца. Все его мышцы напряглись, словно перед прыжком тигра. Он услышал как. дядя Жора, разогретый дозой самогона, производил допрос:

— Где твой хахаль, сучка? Я ведь знаю — он где-то рядом с тобой крутится! Я тебе зуб даю — я все равно его поймаю! — говорил пьяным голосом участковый.

— Я не знаю! После того как он убежал мы больше не виделись, — смело, как по–заученному, отвечала Леночка.

— Нет, ты врешь! Ты все врешь, шлюха! А может, ты, хочешь с ним вместе загудеть на нары? — спросил участковый с акцентом угрозы.

— Вместе с ним пойду даже на смерть, — сказала Лунёва, как отрезала и, оттолкнув от себя уполномоченного, спокойно пошла домой. — Я на вас завтра жалобу накатаю.

Дядя Жора, не ожидавший такого отношения, опешил. Его глаза налились кровью, как у быка, но преследовать Лунёву он не стал. В последнюю секунду сработал инстинкт самосохранения. Милиционер выругался матом, и на последок крикнул:

— Умоешься еще кровавыми слезами, шалава малолетняя!

В это время Краснов стоял за дверью и все слышал. Он крепко сжимал в руке кирпич, который подобрал рядом с домом. В душе Краснова бурлил настоящий вулкан гнева, который разрывал его душу и сердце на части. Он не мог простить дяде Жоре такого хамского поведения.

Возбужденный легавый, торжествуя маленькую победу, вышел на улицу. Он она мгновение остановился возле подъезда, шаря по карманам в поисках папирос.

— Вот же сучка малолетняя, — сказал он сам себе под нос.– Я ей завтра устрою допрос с пристрастием.

Краснов стоял за дверью и слышал все, что сам себе под нос говорил пьяный уполномоченный. Не было к дяде Жоре ни жалости, ни страха перед возможным наказанием. Не вкладывая в удар огромной силы, он стукнул его кирпичом по фуражке. Этого удара вполне было достаточно, чтобы отправить дядю Жору в длительный нокдаун.

Искры брызнули из глаз милиционера, словно из-под наждачного камня.

Дядя Жора, оглушенный тяжелым предметом, инстинктивно схватился за голову и рухнул в черную «бездонную яму» беспамятства прямо рожей в грязь. Сколько пробыл он без сознания, уполномоченный не знал. Очнулся милиционер от головной боли и жуткого холода, который пронизал все его тело. Его зубы стучали — то ли от адской боли, которая моментально отрезвила его, то ли от холода. Потрогав затылок, участковый обнаружил огромную шишку, которая выпирала из–под его жиденьких волос.

— Ой, бляха медная, как же мне больно! Это же кто меня так оприходовал? — сказал он вслух. Инстинктивно он потянулся к кобуре с «наганом», но, она вопреки его желанию была пуста. Ужас за потерю личного оружия еще больше ошеломил легавого. Он знал, что уже завтра начнется расследование, и уже завтра за пропажу табельного оружия, ему грозит увольнение из органов. Гематома и шишка на голове могли стать той индульгенцией, которая могла выкрутиться из этого положения.

Участковый, схватив в руки мятую фуражку со следами кирпичной пыли и симулируя нападение, с сотрясением мозга, побрел в сторону Красного креста, благо до которого, было чуть больше двухсот метров.

Мысли путались. Дурацкая головная боль не давала полноценно оценить сложившуюся обстановку, но он продолжал идти, стараясь в своем мозге выстроить логическую цепь.

— «Краснова работа»! — подумал он.

Чувства горечи, обиды и ненависти на Краснова, с новой силой закипели в его груди. Ему захотелось самолично найти и поймать этого щенка, чтобы сделать с ним нечто такое, что даже смерть показалась бы ему небесной благодатью, и избавлением от физических страданий.