Путевка в первый круг

Очнулся он в автобусном кресле. Сознание возвращалось к нему постепенно, как медленно проявляющаяся фотокарточка. Сначала ощущение влажного холода стекла, к которому он прислонился щекой. Потом звук, вернее только его силуэт, натужный, далекий гул мотора, будто доносящийся со дна глубокого колодца.

Гранин открыл глаза. Рассеянно ощупал левый висок, но не ощутил боли. Покрутил головой вправо-влево и вверх-вниз, мушки больше не летали перед глазами. Мир снова обрел краски.

За мутным окном проплывал привычный пейзаж. Подсолнух, чей обугленный диск казался засвеченным отпечатком на сетчатке, медленно плыл мимо. За ним призрачные березы, будто выстроившиеся в немом карауле.

Многие пассажиры по-прежнему спали. Свет, пробивавшийся сквозь облачную взвесь, мягко ложился на их лица. Пылинки кружились в лучах света густым, почти осязаемым хороводом.

В этой застывшей реальности его собственное отражение в стекле накладывалось на мелькающий за окном лес и ему чудилось не свое усталое лицо, а юношеские черты Михаила, но лишь на миг, тут же растаявшие в мутной ряби.

Он отмахнулся от собственных мыслей. Нервы и переутомление. Однообразная и утомительная дорога. Гипертония и слабое сердце, старые его спутники. Да и не впервые, в конце концов, с ним приключились подобные синкопе.

Он потянулся, чтобы поправить свой портфель, который чуть сполз с сидения и почти висел на краю. Нажав на массивную, потускневшую от времени латунную кнопку, он сдвинул язычок в сторону с глухим щелчком. Раздался запах старого клея и кожи, из внутреннего кармана выскользнула толстая стопка линованных листов, исписанных знакомым, стремительным и слегка неровным почерком.

В последние годы Гранин крайне редко писал от руки. Он предпочитал свою старую печатную машинку «Москва», которая сопровождала его во всех поездках, да и сейчас лежала в массивном кофре на багажной полке. После выписки из госпиталя в июне сорок второго, он какое-то время не мог восстановить мелкую моторику рук и впоследствии это сильно сказалось на его способности писать обычной ручкой.

Виктор Петрович взволнованно посмотрел на листы. Он не мог вспомнить, когда положил рукопись в портфель. Да и в целом не понимал, откуда эти без малого полторы сотни страниц оказались в его багаже.

С чувством нарастающей тревоги он осторожно вытянул из стопки заглавный лист. В качестве заголовка было четко и крупно, с нажимом выведено: «Сталь и люди. Повесть.»

Почерк показался ему очень знакомым. Потратив буквально пару секунд на воспоминания Виктор Петрович пришел к сокрушительному выводу. Сомнений не было, угловатый, рвущийся вперед почерк принадлежал Михаилу.

Чернила на страницах выглядели совсем свежими, будто их только что вывели на бумаге. Рукопись производила отталкивающее впечатление самим фактом своего существования. Вызывала в груди Гранина странные, щемящие вибрации, будто рядом кто-то бил в огромный колокол.

Бумага на ощупь была вполне обычной, довольно тонкой, чуть сероватой. Чернила фиолетовые, похожие на те, что продавались вместе с автоматическими ручками «Союз». Он вспомнил, что почти сразу после войны он подарил Мишке такую ручку, купив ее в ЦУМе за баснословные, даже по меркам известного литератора, деньги.

Гранин сжал листы так, что стопка смялась почти пополам и нервно сунул рукопись обратно в портфель. Затем откинулся на спинку сиденья и с тяжелым вздохом закрыл глаза.

Пальцы похолодели, будто прикоснулись к сухому льду. Гранин не сомневался, что рукопись вышла из-под пера Михаила Казанцева.

Но это было невозможно!

Ледяная игла страха вошла в грудь Виктора Петровича и медленно поползла вглубь тела.

Каких-то пять лет назад, в душной кухне нащокинской коммуналки, Гранин в муках писал свое последнее письмо к Михаилу. Он сидел над желтоватым листом бумаги, чувствуя, как чернила в ручке застывают от его нерешительности. Каждое слово давалось ему с невероятным трудом, будто он вырезал их лезвием на собственной коже.

Он так и не нашел в себе ни одного теплого слова. Только пустые и выверенные фразы, за которыми он пытался скрыть свою душевную нищету. Он боялся, что любая искренняя эмоция, любая чернильная клякса на этом листе может расплыться и на его собственную биографию. Отправив конверт он надеялся, что письмо не дойдет, что оно затеряется где-то в лагерной пыли и не сохранит для истории никаких свидетельств его малодушия.

Он снова достал рукопись и начал лихорадочно листать страницы. Описания цехов, диалоги рабочих, черновые зарисовки характеров… Он узнавал стиль Казанцева и его излюбленные обороты.

Я просто устал, – пытался убедить себя Гранин, прислушиваясь к неровному стуку сердца. – Может просто так давно не писал от руки, что уже не помню, как выглядит мой собственный почерк?

Гранин порылся в портфеле и отыскал давно не использовавшийся блокнот в черном кожаном переплете. Он открыл его на первой чистой странице, пытаясь одновременно рукой нащупать ручку во внутреннем кармане пиджака.

Он торопливо вывел свою фамилию и инициалы на пустой странице блокнота. Другой наклон, более округлые буквы, меньше нажима. Почерк в рукописи совершенно точно был не его.

Он ведь и правда многое старался забыть.

Глава 4.