Путевка в первый круг

Александр Сергеенко

Путевка в первый круг

Путевка в Первый круг

Все события и персонажи являются вымышленными. Любые совпадения с реальными событиями случайны.

Пролог

Вселенная угасает не в финальной вспышке света, знаменующей яркий конец тусклого пути, а в тишине. В том самом слове, что так и останется невысказанным, навеки застряв в горле холодным колючим комом. Это слово навсегда повиснет в пространстве комнаты, тяжелое, но текучее, как ртуть, отравляя каждый твой вдох своими невидимыми испарениями. Ты будешь ощущать его годами, пока легкие не превратятся в заиндевевшие свинцовые мехи неспособные дать ни миллилитра воздуха для произнесения нового слова.

Тишина – вовсе не благодатная пустота. Тишина – это вакуум, который возникает только тогда, когда умирают все звуки. В этой бездушной пустоте медленно кристаллизуется, обретая форму, иная реальность. Каждый волен называть ее по-своему, но писатель Виктор Петрович Гранин безошибочно узнал бы в такой реальности “Стекло”. В ней все становится понятным до мучительной ясности. Стены, пол, изголовье кровати, прочие предметы ощущаются отлитыми из молочно-матового стекла. И сквозь эту призрачную толщу ты можешь разглядеть силуэты своей прошлой жизни.

Часто стекло пропускает и обрывки звуков, и даже целые фразы. Например, металлический лязг тормозов, от которого судорогой сжимается сердце. Или обрывок давно забытого спора. Эхо чужого смеха.

Это и есть истинный ад. В нем нет котлов и сковород, только нескончаемое гулкое эхо. Эхо твоих не произнесенных вовремя слов и несовершенных поступков.

Предашь самого себя и дорога сама приведет тебя туда. Эта дорога будет отдаваться болью на каждом ухабе. Каждый – это будущий шрам на твоей совести.

Первый шаг к спасению лежит в попытке услышать свой собственный шепот. Последний скрывается за поиском сил, чтобы закричать ему в ответ. Между ними целая вечность, измеряемая в главах этой книги, что пахнут карболкой, пылью архивных дел и холодом предательства, старым, как сама жизнь.

Глава 1. Зеркало, которое не имело отражений.

ЗИС 154 нервно дергался на ухабах, то взмывая на добрые четверть метра вверх, то пружиня, как мяч, упруго и подолгу колеблясь поперёк своей задней оси. Словно не мощные кованые рессоры, а чьи-то недостаточно сильные руки пытались уберечь пассажиров от тряски.

Песчаный проселок задорно пылил во все стороны вслед колесам удаляющегося автобуса. За его мутными окнами резво проносился типичный среднерусский пейзаж: бескрайние зеленые пятна травянистых лугов, темная кайма соснового леса где-то на горизонте и редкая стена из пыльных елей вдоль кромки дороги.

Виктор Петрович устало вздохнул и приподнял очки на лоб, попытавшись сфокусироваться на пыльном окне. На мгновение ему показалось, что за ним огненной юлой вращается зелено-фиолетовый ураган, будто кто-то закрутил воронку и капнул в нее немного чернил. Гранин вернул очки на место, устало вздохнул и нервно постучал костяшками пальцев по колену.

Каждый резкий маневр автобуса отзывался в его голове тупой болью. Так часто бывает при гипертонии, когда всякое резкое движение отдается в затылке свинцовой тяжестью, которая усиливается опустошающими грудную клетку ударами не совсем здорового сердца. Июльская подмосковная жара только усугубляла и без того сомнительное самочувствие писателя.

Виктор Петрович задумчиво порылся во внутреннем кармане пиджака и выудил оттуда носовой платок. В нем оказался завернут чуть надорванный, явно лежавший там с незапамятных времен трамвайный билет. Гранин посмотрел на него удивленно, помедлил, и быстро, с нескрываемым раздражением, сунул находку обратно в карман.

Глубоко вздохнув, он медленно вытер пот со лба и положил платок на колени. Июль стоял знойный. Густо пахло полевыми травами и хвоей, будто отваренными в солнечном мареве. А еще сухой пылью и стоячей водой из невидимого отсюда, но очевидно довольно близкого болотца. В довершении общей картины откуда-то тянуло смрадной махоркой.

Виктор Петрович Гранин был человеком, в облике которого угадывалась старательная, но уже сдающая свои позиции опрятность. Ему было немного за сорок, но выглядел он чуть старше. Вовсе не из-за морщин, а из-за той особой усталости, что копится в уголках глаз у людей, подолгу борющихся с внутренними противоречиями и видавшими многое за прожитые годы. Его волосы, когда-то густые и темные, теперь заметно поредели и были коротко, почти по-солдатски подстрижены. Виски заметно подернулись легким инеем седины, будто его специально загримировали в образ “солидного советского литератора”, лауреата всяческих премий.

Виктор потянулся за портфелем и извлек из его внутреннего кармана папиросы “Казбек”. Привычно постучав одной из них о край пачки, он закурил. Дым был ощутимо горьким и временами щипал глаза.

Автобус резко дернулся, объезжая очередную ухабу, и истлевший пепельный кончик папиросы осыпался на колени писателя. Гранин смахнул его дежурным движением и, подняв голову, встретился взглядом с собственным отражением в окне. На мгновение ему показалось, что это вовсе не он. Писатель увидел изможденного, болезненно-худого, с проседью мужчину.

Автобус ехал на удивление быстро, особенно если брать в расчет совершенно разбитую проселочную дорогу. Может водитель спешил поскорее закрыть смену и давил на газ, что есть сил, то ли за рулём просто оказался отчаянный лихач, если не сказать хулиган. Разглядеть кто вёл ЗИС, было невозможно, место водителя полностью отгораживала плотная занавеска, за которой лишь отдаленно просвечивали резкие амплитудные движения чьей-то спины. Иногда через ткань проступал четкий силуэт, но в следующий миг он рассыпался в едва уловимом облаке табачного дыма от папиросы Гранина.

Виктор Петрович усталым движением снял очки и положил их на лежавший на соседнем кресле портфель. Круговыми движениями он потер уставшие глаза и под веками вспыхнули яркие разноцветные узоры. Посидев так пару минут, он не без труда снова открыл глаза и посмотрел налево. Дорожная пыль ложилась на стекло автобуса замысловатыми узорами, словно невидимый палец выводил на нем свою рукопись. Гранин на мгновение поймал взглядом одинокий подсолнух прямо в самом центре гречишного поля и его черный, обугленный диск на длинном сухом стебле, будто застывший в немом вопросе к небу.

Монотонный трансмиссионный гул автобуса, ранее служивший частью фонового шума, начал сменяться пронзительным металлическим воем, а затем и скрежетом.

Автобус резко рвануло вправо. Он заметно накренился и почти сразу тело Гранина устремилось вперед от резкого торможения. Он на мгновение ощутил легкую невесомость. Заднюю ось машины с силой бросило вниз, она ударилась обо что-то, отрикошетила с коротким пружинящим толчком и тут же устремилась вверх, начисто отрывая колеса от земли.

На добрые пару секунд он и остальные пассажиры повисли в воздухе, прежде чем рухнуть на свои места. В салоне что-то глухо звенело, по полу покатилась пустая стеклянная бутылка. Часть вещей пассажиров слетела с багажных полок и упала в проход между рядами кресел. В приоткрытую форточку проник невесть откуда взявшийся холодный сквозняк, от которого по спине писателя пробежала холодная дрожь. Чуть позади него кто-то громко ругался в адрес водителя.

Из-за занавески, отгораживавшей водителя от остальной части автобуса, донесся отчетливо слышный смешок. Затем хлопок ладонью по чему-то упругому, будто по обивке сиденья, сменившийся сдавленным, полным странного веселья возгласом: «Ну вот мы почти и дома!».

От этих слов Гранин испытал неприятное ощущение, даже поежился. Оглянувшись на убегающую вдаль ленту проселка, он увидел ствол поваленной сосны, которая перегородила добрую половину дороги. Совершенно непонятно, каким чудом лихачу удалось объехать ее на такой скорости.

Виктор Петрович оглядел салон автобуса. Пассажиров было не более дюжины, почти все коллеги по союзу писателей и члены их семей.

Ковалев, молодой литературный критик, чертыхаясь, ощупывал свой лоб, которым он здорово приложился о стекло. Рядом причитала и всячески пыталась ему помочь Чесовская, поэтесса лет тридцати пяти, известная своими острыми произведениями о природе человеческого труда.

Удивительно, но были и те, кто продолжал тихо спать, синхронно покачиваясь в такт неутомимой борьбе автобуса с неровностями дороги. Их лица, как это бывает только у спящих, были пусты и безмятежны. Кажется резкий маневр потревожил далеко не всех.

Сквозь букет ароматов июльских опушек, стоялой воды и редких сосен в автобус откуда-то проникал и новый, неожиданно-назойливый лекарственный дух карболки, от которого у Гранина начало ощутимо сводить скулы. Едкий, обжигающий, он навсегда остался для него запахом полевых госпиталей.

Солнечный свет лучами пробивался через пыльные стекла автобуса и преломлялся сквозь донышко склянки на полу, высвечивая медленно кружащийся вихрь серебристой пыли в проходе между креслами.

Через два ряда от Гранина сидела белокурая девчушка лет пяти. Она весело щебетала с куклой, которую держала в руках. «Скоро, Машенька, скоро, – звонко смеясь сказала она, – Приедем туда! Мама говорит, что там очень красиво и тихо!», подбадривала она куклу.

Эту девочку Гранин не знал, как и женщину, спящую в кресле рядом с ней, очевидно ее мать. На ее коленях лежала раскрытая книга “Как закалялась сталь” и ветерок, врывающийся в приоткрытую форточку, шелестел ее тонкими, почти папиросными, страницами, иногда перелистывая их одну за другой. Женщина крепко спала и не замечала этой, прелестной в своей простоте, картины.

Он откинулся, почти вжался в спинку низкого автобусного кресла и постарался подремать, надеясь, что боль в голове утихнет.

Глава 2. Незаманчивое предложение.

Кабинет заместителя председателя правления Союза писателей, Александра Николаевича Волкова, всеми своими деталями источал молчаливую власть и силу. Его потолок украшала изысканная лепнина в виде дубовых листьев, а стены сверкали лакированными дубовыми панелями. Под самым потолком висела громадная хрустальная люстра, никак не меньше двух метров в высоту.

Кабинетный воздух загустел от табачного дыма, запаха чернил, писчей бумаги и дорогого паркетного воска. На столе, в ажурной пепельнице из уранового стекла дымилась недавно зажженная папироса, испускавшая идеально-ровные струйки сизоватого дыма, поднимавшиеся к потолку затейливыми спиральными узорами.

За массивным дубовым столом зеленого сукна, больше похожим на огромный саркофаг, словно демиург восседал крупный темноволосый мужчина средних лет в строгом сером костюме, с интеллигентным, чуть тронутым морщинами лицом, острыми скулами и цепким, ощупывающим взглядом. В его утонченных, почти аристократических чертах кажется едва уловимо просматривалась легкая насмешка превосходства над собеседником. В гостевом кресле напротив него, немного сутулясь, сидел Виктор Петрович Гранин.

Волков протянул ему через столешницу листок белой плотной бумаги с большой синей печатью внизу и красивой, размашистой росписью чуть выше.

– Виктор Петрович, – его голос был ровным, но не выражал особого дружелюбия. – Партия, как вы знаете, очень заботится о своих писателях. Ваше здоровье, ваша творческая форма и, самое главное, настрой – это наш общий капитал. Всякий человек, особенно такой заслуженный писатель, как вы, нуждается в сбалансированном труде и отдыхе. Мы вас очень ценим и на очередном заседании союза писателей приняли решение наградить вас путевкой на санаторный отдых. Вы что-нибудь слышали про санаторий “Стеклянный бор”? Это недалеко, в ближнем Подмосковье.

Конечно Гранин не раз слышал про «Стеклянный». “Стеклогорский санаторий Союза Писателей СССР”. Располагался он действительно совсем недалеко от Москвы. Путевка туда считалась высшей мерой партийного признания талантов для любого писателя. Туда отправляли отдохнуть, поправить здоровье и «найти новые силы» тех, чья благонадежность и приверженность идеям не вызывала ни малейших сомнений.

Пальцы Волкова, длинные и худые, на мгновение задержались в воздухе, передавая листок путевки, и Виктору Петровичу почудилось, будто они отбрасывают на столешницу не тень, а едва различимое багровое сияние. Улыбка Волкова казалась кривой и насмешливой, а в его поблекших глазах плескалась бездонная скука о чем-то бесконечном.

Бумага оказалась неожиданно холодной. Гранин ощутил тяжесть, которая никак не соответствовала ожиданиям от обычного листа канцелярской бумаги.

– Я высочайше ценю оказанную мне честь, Александр Николаевич, – вступил Виктор Петрович, но его собственный голос показался ему неприятным, елейным и даже слегка заискивающим.

Волков молчал, внимательно рассматривая Гранина. Его взгляд скользил за спиной писателя, по книжным шкафам и длинным рядам корешков, будто выискивая на них подходящие аргументы.

– Силы эти, Виктор Петрович, особенно важны накануне больших событий. У нас к вам есть серьезное, я бы сказал, стратегическое поручение. К грядущему двадцатилетнему юбилею нашей кузницы руды и металлов. Книга о трудовом подвиге. О металлургах. – Он посмотрел прямо на Гранина, и в его взгляде не было ничего, кроме спокойной, не терпящей возражений ясности.Не торопясь, он извлек папиросу из пепельницы, легким касанием пальца стряхнул пепел и сделал глубокую затяжку. Сизый дым на мгновение окутал стол, лампу с молочно-зеленым абажуром и обоих писателей, проявляя в полумраке кабинета затейливые световые дорожки и пыльные завихрения. Дым, казалось, не выходил обратно из его легких, а оставался внутри, и от этого его лицо начало приобретать болезненный оттенок.

– Нужен масштаб. Нужна эпическая мощь. Та, на которую способен только видный, состоявшийся писатель с твердым характером и убеждениями. Человек, понимающий ответственность слова перед народом, партией и будущим, – сказав последнее слово Волков будто мысленно переместился на пару десятков, а то и сотен лет вперед и увидел там что-то, оставшееся для Гранина совершенно недоступным.

Он понимал, что речь идет о новом партийном заказе. Каждый писатель, даже самый незаметный, время от времени получал такие разнарядки. Нужно в выдержанных тонах осветить трудовой подвиг народа, превозмогающего невзгоды на пути к социализму. В сущности дело не сказать, что пустяковое, но определенно не доставляющее особых переживаний. Однако на этот раз сердце писателя коварно кувыркнулось в груди, пропустив очередной удар и окатив голову писателя болезненной дымной пеленой.

Такие работы были частью пожизненной индульгенции на любые радости жизни, в некотором роде коллективный договор по обмену неких возвышенных идей на теплую осязаемую реальность. Впрочем, Граниным этот договор был уже давно подписан и расторжению в одностороннем порядке точно не подлежал.

– Александр Николаевич, я… я не уверен, что моя скромная кисть достаточна для такого масштабного полотна, – выдохнул он, ощупывая взглядом дубовую стену за спиной Волкова. Гранин по-прежнему питал робкую надежду увильнуть.

– Ваша «кисть», как вы выразились, Виктор Петрович, как раз то, что нам сейчас нужно, – отрезал Волков, и в его голосе впервые прозвучала холодная сталь. – Вы – мастер формы. Ваш слог… отточен. А что до выдержанного содержания… Не переживайте, вам предоставят все необходимые материалы. Пришлют готовые стенограммы бесед с работниками, начальниками цехов, ударниками. Подскажут, какие характеры важно подчеркнуть и раскрасить. Воспринимайте поездку в «Стеклянный бор» как первый этап нашей будущей большой работы. Там вы сможете… настроиться на нужный лад, если пожелаете. Отрешиться от всей суеты, от бытовых проблем, которые вам могут помешать. Вообще, вам стоило бы отнестись к этой поездке с долей присущей вам ответственности. Санаторий, как вы наверное знаете, не вполне обычный, можно сказать, уникальный.

Волков, не моргая, смотрел на кончик догорающей папиросы, которую он все еще держал в руке. В следующий момент пепел с нее упал на зеленое сукно стола, оставив маленькое серое пятно.

– Мне хорошо известна ваша непростая семейная ситуация, – продолжил пару секунд спустя Волков. – Мы все понимаем и желаем вам только добра. Вот как раз и оправитесь, наберетесь сил.

От брака с Ириной у Гранина осталась даже не боль, а скорее горькая и уже почти утраченная привычка к определенному порядку вещей, приправленная легким послевкусием вины. С детьми у них как-то не вышло, хотя Гранин всегда мечтал о дочке. Они развелись тихо, без скандалов, исчерпав весь запас нежности, как однажды из непонятного ощущения жалости, а может и жадности, докуривают пачку дорогих, но невкусных папирос.

Ирина, женщина с мягким характером, но большими ожиданиями, в конце концов устала жить с человеком, который по вечерам все больше молча сидел в кресле, глядя в стену на причудливые узоры обоев. Он будто читал на них видимый только ему, бесконечно длинный и скучный текст. Гранин ничего не мог с собой поделать, последние годы он чувствовал себя все хуже, иногда не понимая, что болит сильнее, тело или душа.

От бывшей жены Виктору Петровичу на память осталась только искусно сделанная серебряная закладка в виде кита и книга по азиатской философии, которую он так и не прочел. За годы совместной жизни он выработал привычку мысленно сверять каждую свою фразу с тем, что сказала бы на заданную тему она. До сих пор он ловил себя на мысли, что иногда в его голове проносилась мысль: “А что бы в этой ситуации сказала она?”. Вот уже полтора года Гранин жил один в маленькой квартире в Лаврушинском переулке.

Наконец, Волков приподнялся в кресле, давая понять, что разговор окончен. Своими плечами он перекрыл мягкий свет от бра позади и его тень в клубах табачного дыма легла на Гранина ажурными красноватыми пятнами.

– Вы будто не очень-то довольны, Виктор Петрович. Но поверьте мне, не всякому литератору у нас выпадает такой уникальный шанс. Используйте его. И для своего оздоровления, и для выполнения важной партийной задачи. Путевка действует с двадцатых чисел июля. Помните, что доверие вам оказано величайшее. Вы уж не подведите.

Когда он произносил свою речь в его голосе змеиной ноткой пробивалась угроза, намекающая, что от «шанса» нельзя отказаться. Ибо тот, кто однажды вкусил его даров, уже не имеет права останавливаться по своей воле.

Гранин вышел из кабинета, сжимая в пальцах холодную бумагу путевки. Он уже давно привык быть литературным инженером, возводящим монументы из чужих мыслей и идей.

Глава 3. Пробуждение.

Гранин тревожно дремал, поминутно подпрыгивая на кочках вслед за резкими движениями автобуса. Сон зябко окутывал его вязкой тягучей массой, словно пластом мокрой глины. Ему чудился теплый запах преющей хвои, пологий спуск к реке в сосновом бору и осенняя коричневая вода, терявшая последние признаки лета.

Он видел небольшой песчаный пятачок, изъеденный обнаженными корнями прибрежных сосен. Наполовину уйдя в песок, у самой кромки воды ржавел велосипедный обод, как единственное свидетельство давнего присутствия человека.

Высокие сосны почти касались поверхности хмурого низкого неба, вырывая из него редкие холодные капли. В глубине воды, под неподвижной пленкой из сухой хвои, угадывалось что-то безмолвное. Затаившееся.

Очередной резкий боковой крен автобуса грубо вернул Гранина к реальности. Он вздрогнул, сердце на мгновение екнуло с предательской задержкой, что не раз заставляла его тайком подсчитывать пульс, опуская пальцы на шею под отложным воротником сорочки.

Виктор Петрович оглянулся назад и успел заметить, что поперек убегающей вдаль пыльной ленты проселочной дороги снова оказалась упавшая сосна. Он закрыл глаза и пальцами потер виски. От неожиданного рывка автобуса перед глазами плясали серебристые мушки.

Пульсирующий жар сотнями иголок поднимался по его спине, смыкаясь тугим ободом прямо на шее. Мочки ушей будто ошпарили кипятком. Он пытался снова открыть глаза, но казалось, что на это совсем нет сил. Он ощутил жгучую боль в левом виске, выстрелившую куда-то в руку, отчего та онемела. Что-то липкое и теплое маской надвинулось на закрытые глаза. Спустя миг он потерял сознание.

Он увидел Волхов летом тридцать первого года. Воздух вокруг был ощутимо вязким от нестерпимого зноя и терпкого запаха сосновой смолы. Они оба были довольно высокими, уже вполне сформировавшимися юношами. Только что сдали экзамены в Ленинградский литинститут и вернулись домой на последние недели вольной жизни.

Велосипеды были брошены на берегу, а они, присев на корточки у самой воды, швыряли в реку плоские камешки, заставляя их долго скакать по поверхности и оставлять за собой расходящиеся круги.

Мишка, его друг, с которым они делили многое в своем не всегда безоблачном детстве, поднял с песка хвоинку и сунул ее в рот. Звонко смеясь, он с напускной важностью провозгласил:

– Смотри, Витька, как жизнь устроена! Хвоинка, она колючая, острая, но если приноровиться… то и ее можно держать не уколовшись, и даже пользу извлекать. Чистейшие витамины!

Он хитро подмигнул, довольный своим масштабным аллегорическим открытием.

Спустя многие годы это простое юношеское изречение поразило Гранина своей истинной глубиной. Мишка не мог знать, насколько окажется прав. Не мог представить, с какой безжалостной точностью Витя усвоит это нехитрое правило и научится держать в зубах жизнь, не ранясь о ее острые края.

Еще в школе их объединила тяга к поэзии и творчеству. Тогдашний учитель истории и литературы, Ростислав Михайлович, в то время казался человеком из другой эпохи. С самых ранних лет он самозабвенно прививал ученикам любовь к искусству слова.

Его кабинет был особенным местом, полноценным убежищем литератора, пахнущим старыми книгами, школьным мелом и чернилами. После уроков здесь дважды в месяц собирался созданный им литературный кружок «Арион».

Ростислав Михайлович был сухопарым мужчиной лет пятидесяти, с седыми волосами и невероятно живыми глазами. Виктору всегда казалось, что он не просто преподавал свои предметы, а буквально парил над землей. Его тонкие пальцы, скользя по строчкам Тютчева или Блока, казалось, извлекали из них не смысл, а саму душу.

Конкурировать с его талантом чтеца мог разве что Мишка Казанцев. Тот не просто читал стихи, а дышал ими. Когда он с горящими щеками декламировал только что сочиненное стихотворение о «паруснике, рвущемся из свинцовых кулаков волн», воздух в классе буквально ревел бурей. Ростислав Михайлович, откинувшись на спинку стула, глядел на него с нескрываемым восторгом.

– Ребята, прошу вас, обратите внимание!, – обращался он к классу. – Это не рифмовка, это настоящее кровообращение! У Михаила в каждом слове словно бьется пульс!

Витя обычно сидел чуть поодаль, прячась в тени, которую отбрасывал его товарищ. Его собственные стихи, выверенные, структурно правильные, звучали гораздо тише и монотоннее, словно извиняясь за свою тусклость.

– Очень технично, Виктор! Молодчина! – говорил Ростислав Михайлович и в его голосе звучала легкая усталость. – Видна работа. Но где жар? Где тот самый нерв, что заставляет строку обжигать?

В такие минуты Витя Гранин, сжимая в потном кулаке исписанный листок бумаги, чувствовал, как в груди закипает что-то едкое. Его бесконечно раздражали пламенные, небрежные жесты Мишки, когда тот декламировал свои стихи и прозу. Ему не нравилось, с какой легкостью даются Мишке эти обжигающие глаголом строки и филигранные по своей глубине, рифмы.

Кажется именно тогда, в светлом школьном кабинете, он впервые с убийственной ясностью понял разницу между служением слову и его умелой эксплуатацией. Это осознание жгло его изнутри, оставляя на душе тонкий, почти невидимый шрам зависти.

За без малого четверть века Виктор Гранин сильно изменился. Лицо его, некогда подвижное, живое, такое острое, что о скулы можно было и вовсе порезаться, теперь словно обросло тонким слоем безразличия. Очки в стальной оправе служили не столько для корректировки слабеющего зрения, сколько щитом, за которым можно было прятать свой рассеянный взгляд. Его руки, длинные, с тонкими пальцами интеллигента, постоянно находились в движении. Постукивали по столу или по клавишам печатной машинки, перебирали бумаги или искали в кармане портсигар.

Сейчас его сознание пронзало пространство, словно пуля. Он летел над мелководьем, ощущая запах прогретой солнцем реки, сухих водорослей и рыбы. В прозрачной воде мелькали хвоинки и пожухлые кленовые листья, напоминавшие ему старые письма.

По краям взора проплывали безлюдные песчаные берега, поросшие редкими соснами. Он слышал отдаленный свист, становившийся все громче, и, наконец, окончательно перешедший в натужный вой. Отовсюду в него с огромной скоростью полетели комья черной, пахнущей прелью, земли, ветки и камни. Он ощутил резкий толчок в грудь и провалился обратно в реальность.