Изыскания

Подобно мертвой воде, собирающей воедино рассеченное, разбросанное тело, телесная смерть состыковывает обрывки воспоминаний, которые, казалось бы, уже истлели и стали весьма сухи, но теперь они срастаются, кость с костью своею, и прожитая жизнь высвечивается в ее единстве. Дальнейшее бытие-в-посмертии может сложиться по-разному, и степень непредсказуемости тут не уступает прижизненной непредсказуемости. Но, во всяком случае, предоставляется новый шанс, например шанс восхождения к истинным масштабам личности, не представимым в еще-сущей телесности. Статус классика, например, присваивается именно смертью и лишь авансируется некоторым из живущих, причем, как правило, ошибочно.[16] Когда Сократ со своими собеседниками решает вопрос о счастье, одно важное обстоятельство не вызывает сомнений ни у кого: по-настоящему оценить жизнь как счастливую или несчастную можно только после смерти человека.

3. Раздвоенное жало смерти

Да, подобно языку змеи, жало смерти раздвоено: одним язвилищем оно пронзает душу живу из будущего неминуемым умиранием плоти; другое язвилище всегда направлено сбоку, из-за угла («никто не знает ни дня, ни часа своего»). Действие этого второго жала замаскировано под несчастный случай, но оба они отходят от единого основания, именуемого судьбой смертного.

Всмотримся в асинхронное действие двух стрекал. Жизнь, пронзаемая зовом смерти, обретает ценность. Среди факторов «валоризации», как сказал бы Гройс, преобладают вовсе не гуманистические заклинания относительно человеческой жизни как высшей ценности и вообще не интеллектуальные сентенции, на которых специализируется целое направление философии, а некое непосредственное чувство. Его можно определить как прижизненный опыт смертности, и этот опыт, начиная с определенного возраста, всегда дан, подобно земному тяготению и вопреки популярному изречению Эпикура[17]. Аналогом такого опыта смерти является переживание преходящей женской привлекательности, поэтому действие раздвоенного жала несравнимо лучше знакомо женщине. Обращение к ускользающей красоте, теряемой привлекательности многое может объяснить в работе смерти, совершаемой по эту сторону разделительной черты, – и мы будем постоянно иметь в виду родственность этих феноменов.

Краткосрочность пронзительной женской красоты, ее обреченность на увядание, ощущается как прикосновение ядовитого раздвоенного жала, пронзающего и из будущего (где жутко представить себя себе), и сбоку где привычное боковое зрение вдруг не находит отклика и впадает в секундную панику откуда чувство извлекается спасительной мыслью: еще можно кое-что исправить. Прямо как Dasein у Хайдеггера, избывающее неизбывное бытие-к-смерти. Постепенное угасание sex appeal, угасание красоты, предстает как репетиция телесной смертности: тело вообще умрет так же, как уже умерло это прекрасное тело, и бытие прекратится, как уже прекратилось востребованное бытие женщиной.

Чувство нездешней жути, вызываемое кокетничающей старухой, несомненно, родственно ужасу который вызывают восставшие из гробов беспокойники; с удивительной проницательностью Гоголь в повести «Вий» соединяет эти инфернальные явления в едином сюжете. Возвращение угасшей красоты в прежнее хранилище исключено, несмотря на все ухищрения, техника которых достигла высочайшего развития еще в древнем Египте: для женщины слова Иисуса о том, что «невозможно влить новое вино в старые мехи», не только понятны, но и даны непосредственному чувству. Прекрасное женское тело наделено своей особой опережающей смертностью внутри большого круга смерти: отсюда и максимальная интенсивность циркулирующего в нем наслаждения. Пульсация жизни как телесного присутствия вообще имеет ту же природу; сладость жизни возникает от воздействия яда-фармакона, сочащегося из жал в жилы смертного. Причем каждый из источников яда препятствует формированию иммунитета на «соседнем» участке воздействия – может быть, в этом и состоит смысл раздвоенного жала смерти. Стоит смириться с неизбежностью предстоящей кончины (ведь все равно когда-то умрем), как тут же обжигает боковое стрекало: вот смерть только что прошла рядом, едва-едва не задела своей косой… И жизнь, затрепетав в теле, вновь интенсифицируется, восстанавливает себя как предмет неустанной заботы.

Угасающая и даже уже угасшая женственность еще долго продолжает проявлять себя в виде конвульсий. Похожие, хотя и не столь шокирующие формы остаточной активности присутствия встречаются повсюду – впрочем, не обязательно совпадая с преклонным возрастом. Эти свидетельства, собранные воедино, позволяют высказать предположение о двух (как минимум) режимах жизни, различие которых примерно соответствует различию между глаголами «жить» и «доживать». Причем второй режим следовало бы скорее отнести по ведомству фактически свершившейся и лишь юридически отложенной смерти. Поскольку впервые это состояние описано Достоевским, будет справедливо назвать его в честь одноименного рассказа великого писателя – «бобок». Когда яд скапливается в окончательной неизбываемости и жало перестает причинять боль из-за наступившей анестезии, режим vita переходит в режим бобок – ибо не всякому удается подгадать себе к этому моменту юридически регистрируемую смерть. Тогда чувство смертности необратимо притупляется, сознание теряет свой главный будильник, пробуждающий к присутствию как к бодрствованию[18]. Если иметь в виду душу живу, то она, по существу, уже завершила свой метаморфоз в там-бытие, и формат Dasein замещен пустой оболочкой.

В инерционном режиме бобок, который может продолжаться десятилетиями (причем, согласно Достоевскому, положение во гроб не сразу отменяет этот режим, некоторое время еще продолжается шевеление, не слишком отличающееся от предыдущего), признание существа полноценно живущим определяется лишь специальными гуманистическими конвенциями, явно идущими наперекор заповедям Христа. Организм, который живет только под капельницей в больничной палате, рассматривается как находящийся в состоянии комы – то есть считается «условно живущим». Но тело, перемещающееся лишь под капельницей яда, капающего с раздвоенного жала, безусловно, считается живым человеком – как принято полагать во имя человеколюбия. Наделе же, если тот, кого так любят,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В данной персонификации нет никого осуждения этих людей, внесших заметный вклад в русскую культуру, просто использованы наиболее яркие образцы обыкновенного человеческого. Так, например, Константин Крылов пишет о последних годах Лосева: «Прогрессирующие немощи и подкрадывающееся слабоумие: долгая, страшная старость во все теснее смыкающемся кругу жужжащих жужелиц, употребляющих его в качестве символического капитала, желтая пятка под одеялом и бредовые интервью журналу „Студенческий меридиан“, перестройка, смерть». (Крылов К. Нет времени. СПб., 2006. 397 с.)

2

Несравненным мастером такого рода ответов был Сергей Курехин.

3

Делез Ж. Логика смысла. М. – Екатеринбург, 1998. С. 118.

4

Например, игра в укладку кирпичей-блоков, рассматриваемая в самом начале «Философских исследований».

5

Руководствуясь пунктуальностью Витгенштейна, следовало бы заметить, что здесь, возможно, пребывает смысл какого-нибудь другого «слова», смысл того, о чем еще просто не спросили.

6

Увы, европейские властители дум могли только мечтать о такой возможности. II наверняка мечтали…

7

Делез Ж. Логика смысла. С. 168.

8

См. например: Барт Р. Избранные работы по семиотике. М., 1990.

9

Попытка вместо «раз, два, три» сказать что-нибудь осмысленное относится к незаконным расширениям осмысления и тем самым является разновидностью абсурда.

10

Подробнее об этом в книге: Секацкий А. Прикладная метафизика. СПб., 2006.

11

Лакан Ж. Семинары. Кн. 11. М., 2004. С. 229.

12

Декарт Р. Сочинения. Т. 2. М., 2000. С. 114.

13

Подольский Н. Возмущение праха. СПб., 1996. С. 398.

14

См. подробнее: Секацкий А. К. Онтология лжи. СПб., 2000.

15

Кузанский Н. Сочинения: В 2-х тт. Т. 1. М., 1978. С. 214.

16

В соответствии с правилами христианской канонизации важнейшим аргументом является нетленность мощей.

17

«Не следует бояться смерти, ибо пока мы здесь – ее нет, когда она приходит – нас нет». Это утверждение принадлежит не столько метафизике, сколько метафармакологии и с успехом применяется для духовной анестезии.

18

Тут уместно привести шуточное четверостишие Вадима Шефнера: Сказал я старику преклонных лет: – Ты много спишь, соннолюбивый дед. – Такое дело, – мне ответил он, – Я тренируюсь, близок вечный сон.