Изыскания

Все время хочется спросить, а зачем жрецам нужна была пифия? Почему они не могли сами, руководствуясь хитростью разума, давать нужные ответы, тем более что интерпретировать их они могли замечательно? Дело в том, что производство первичных текстов и их последующая интерпретация опираются на разные основания. Странным образом, пифия необходима, если речь идет о точке начала социогенеза или эволюции культуры. Одновременно мы понимаем, что в своих исторических формах ИСС всегда предстает как бытие-для-другого, т. е. как принудительный привод для жреца, шамана или пифии. Иначе никак не получить «золотой продукт инновации». Следовательно, изначально все виды ИСС, включая опьянение и наркотический транс, представляли собой тяжкую работу бытия-для-другого. Отсюда и подлинная загадка для вдумчивого исследователя ИСС: когда и каким образом осуществился перевод психоделики в форму для себя? Кто тот Прометей, научивший человечество пить для собственного удовольствия, что позволило нам уподобиться богам, вкушающим амброзию?

Наивные ответчики на вопросы «что есть истина» и «в чем смысл жизни» – это, своего рода, пифии нашего времени. Войдя в необратимо-измененное состояние сознания, они начинают упоенно вещать, и широкая публика, сохранившая архаическое уважение к священному трансу умудренности, склонна им верить. Интерпретаторы верить им не склонны, да и первичных текстов у мастеров осмысления уже более чем достаточно. Они принимают бытие-для-другого без всякой благодарности, с раздражением или горькой усмешкой. Это потому, что статус свободно парящей философии давно уже не требует столь частых жертвоприношений. Но это не значит, что он не требует жертвоприношений вообще.

4.

Жертвоприношение старцев во имя Логоса – таков смысл вопроса «в чем смысл жизни?». Следует ли отсюда, что смысл самой жизни состоит в том, чтобы так или иначе быть принесенным в жертву? Ведь даже самореализация может быть осмыслена как бытие-для-другого, да и сам смысл, как мы выяснили, – в другом. В себе самих, в форме эксклюзивного и сингулярного бытия-для-себя смыслы не встречаются, только нонсенсы. Россыпью сингулярностей представлено Бармаглотово племя.

Теперь мы можем сделать следующий шаг в осмыслении проклятого вопроса. Шаг не рецептурного характера, ибо подобные шаги предпринимаются за чертой, в навеки измененном состоянии сознания, попросту на излете сознания. Но некий важный параметр смыслового поля таким образом может быть обозначен. Итак, мыслитель, сохраняющий полноту вменяемости (пробы неизменно показывают РЛЛ—), в очередной раз слышит вопрос:

– Скажи мне, в чем смысл жизни?

Мыслитель (или, как говорил в таких случаях Ницше, «свободный ум») проявляет выдержку, хотя рука очень чешется. Но он задает уточняющий вопрос:

– Считаешь ли ты, что открывшийся смысл жизни будет для тебя чем-то важным, чем-то таким, что тебе и в самом деле хотелось бы обрести?

– Еще бы. Я готов смириться с тем, что нет в жизни счастья. Но смысл должен быть. Только найти его не так просто… вот философы уже тысячу лет этим занимаются. Пора бы опубликовать результаты.

Что ж, тогда должен тебя предупредить. Если ты вдруг найдешь смысл жизни или, что более вероятно, он сам найдет тебя, о безмятежности можешь забыть. Разумеется, и о счастье тоже. Вообще, мало тебе не покажется: смертные, жизнь которых пронизана смыслом (знал бы ты, как редко встречаются другие смертные), уже влекутся к жертвеннику неведомой силой. И не в качестве агнцев для всесожжения – не строй иллюзий, тебе это не грозит, а в качестве дровишек. Будь я китайцем преклонных годов и живи во времена Лао-цзы, я сказал бы: «Ищущий смысла жизни лишен мудрости, ибо сам уже найден и пойман. Мудр тот, кого смысл жизни не смог найти и поймать в свои сети». Но я не китаец, и поэтому в духе европейской традиции скажу иначе: «Многие благодарят Господа по разным поводам, чаще всего за то, к чему Он не причастен. Но не состоит ли Его величайшее благодеяние в том, что Он сокрыл от нас смысл жизни?»

5.

Оставим, однако, тему жертвоприношения, хотя его принадлежность к основополагающим условиям смыслопроизводства не вызывает никаких сомнений. Обратимся к еще одному аспекту бытия-для-другого, теснейшим образом связанному как с самим экзистенциальным вопрошанием, так и с его имитацией. Продуцирование на холостом ходу первичных серий, задающих смысловое поле, – это некие пожизненные подготовительные курсы, которые ведут, не щадя своих сил, неутомимые инструкторы. Без постоянно действующих подготовительных курсов субъект утрачивает важнейшие стимулы коммуникации, поэтому инструкторы стараются вовсю, делая великое дело. Разумеется, в форме бытия-для-другого, ибо для них самих эта миссия принципиально непознаваема, субъективные стимулы даже не пересекаются с экзистенциальной миссией инструкторов, в качестве которых выступают, практически на равных, несмышленые дети и умудренные старцы. Обратимся к проницательному наблюдению Лакана: «Бесконечные детские „почему?“ не столько свидетельствуют о жадном стремлении ребенка к познанию, сколько выпытывают у взрослого, вновь и вновь поднимаясь из глубины, тайну его желания – почему вообще ты мне это говоришь?»[11]

С точки зрения Лакана, ребенка удивляет, прежде всего, следующее обстоятельство: вот ведь как получается – если взрослого о чем-то спросить, тебе ответят! Это интригующее приключение не дает ребенку покоя, он повторяет свои настойчивые попытки изо дня в день, вовсе поначалу не вникая в смысл ответа, но зато усваивая то обстоятельство, что смысл есть. Заметим, что это два принципиально различных модуса понимания: знать, что смысл есть, и знать, в чем именно он состоит. Второе без первого невозможно, а вот первое без второго не только возможно, но и способно поддерживать контур коммуникации в состоянии полной готовности даже при отсутствии как входящих, так и исходящих содержательных сообщений.

«Надо же, в мире есть такая штука, как смысл», – вот что узнает ребенок, задавая свои «почему?» и не теряя энтузиазма при каждом очередном подтверждении. Согласно Лакану, ребенку хочется узнать, почему вообще ты мне это говоришь, и своей цели он добивается, не осознавая важности открытия. Декарт, озабоченный проблемой детекции субъекта, писал: «Если куклу нажать в определенном месте, она отзовется, скажет «ма-ма», а если нажать в другом месте, скажет «больно!»[12] Декарта интересовала критическая серия испытаний, необходимая для различения вещи протяженной и вещи мыслящей; интерес к говорящим куклам возникает у ребенка в возрасте двух лет. Ребенок нажимает на куклу и слышит «мама» или «уа-уа», а через некоторое время (и это крайне важно) он нажимает на куклу, чтобы услышать «уа-уа». В отличие от взрослых, детям отнюдь не надоедают все новые и новые подтверждении «уа-уа эффекта».

По мере взросления, однако, ребенок обнаруживает несравненно более интересное говорящее устройство, которым тоже можно научиться управлять. Для этого необходимо надавить в нужном месте. Если обратиться к взрослому с каким-нибудь требованием, тот вполне может отмахнуться, а то и накричать, но если спросить его «почему?», взрослый в ответ скажет что-то похожее на «уа-уа». Это интригующе интересно, тем более что с самого начала обнаруживаются (в отличие от говорящей куклы) два типа ответов, несмотря но то, что нажимаешь как будто в одном и том же месте:

– А почему птички пьют из лужи?

– Потому что им пить хочется.

Ожидаемый эффект налицо, говорящее устройство сказало что-то вроде «уа-уа». Это было приятно, и ребенок стремится к следующему акту коммуникации. И вновь слышит приятное «уа-уа»! А потом вдруг облом, как если бы у взрослого попросили тигренка или бинокль:

– А почему французы говорят по-французски?

– Отстань, не задавай дурацких вопросов.

Это было неожиданно, ведь предыдущие нажатия отзывались приятным «уа-уа», а тут обрыв коммуникации. Зато, как правило, удается извлечь действительно важное знание, уж, конечно, не имеющее отношение к жажде птичек или вращению земли («почему бывает ночь?»). Это фундаментальное знание гласит: одни вопросы имеют смысл (пока еще совершенно непонятно почему) и отзываются доброжелательным «уа-уа», другие же смысла не имеют и ведут к обрыву коммуникации. Кроме того, сам смысл имеет высокую ценность. Располагая этим знанием, можно уже идти дальше, и после его усвоения возраст почемучек в принципе заканчивается. Опять же заканчивается не потому, что любопытство удовлетворено, но, во-первых, стало ясно, почему вообще ты мне это говоришь, – во имя смысла. Во-вторых, постоянные почему теперь не приветствуются, поскольку указывают на некое отставание в развитии, подросток должен уже уметь самостоятельно отсеивать вопросы, лишенные смысла.

Итак, языковая игра в почемучек редуцируется, но отнюдь не исчезает. Ее редукция как раз сводится к сжатию и удержанию прежнего универсального любопытства в рамках избранных проклятых вопросов. То есть вопрос «в чем смысл жизни?» оказывается сохраненным «взрослым» коррелятом детских вопросов типа «почему французы говорят по-французски?». Соответственно дети, которые эти вопросы задавали, как бы передают вахту умудренным старцам, всерьез отвечающим на вопросы, поддерживающие ценность самого вопрошания. Жертвы всесожжения обеспечивают «уа-уа эффект», – а он по-прежнему крайне важен на решающих участках. Наука получает возможность не откликаться на каждый запрос о серьезности ее намерений, а значит, и не отвлекаться. В значительной мере в этом и заключается ее сила. Не только наука, но и любое дисциплинарное самовозрастающее знание поддерживается смысловым полем, порождаемым двумя типами генераторов. Почемучки генерируют неисчерпаемую серию вопросов, которые в дальнейшем ограничиваются и дисциплинируются, а пифии мудрости генерируют «уа-уа ответ», выстраданный и оплаченный жизнью, а потому задающий высокую планку ценности. И лишь таким образом, в форме бытия-для-другого, раскрывается смысл и ответа (любого, лишь бы серьезного, то есть настоящего «уа-уа»), и самого вопроса. Но если ограничиться только формой для себя, мы обнаружим лишь самозабвенную песнь на одном полюсе и горестное недоумение на другом.

Ибо какие высокопарные речи о духовных исканиях ни звучали бы из уст вдохновленных пифий, содержание послания раскрывается без особого труда: проживи эту жизнь достойно, и тогда ты станешь таким, как мы. Для субъекта, сохраняющего полноту вменяемости, это, конечно же, означает одно из двух.

Либо в жизни вообще нет никакого смысла.

Либо засуньте этот ваш смысл себе в задницу.

2. О смертности смертных

1. Двум смертям не бывать?

Эта русская пословица может послужить первым звеном в цепочке размышлений о предмете, о котором случалось размышлять каждому. Правда, далеко не каждому удавалось при этом сойти с накатанной колеи, слишком уж притягивает неотвратимость, завлекая в сеть как дежурных шуток, так и дежурных парадоксов. Андрей Демичев, основатель петербургской танатологии, отвечая на вопрос финских корреспондентов о страхе смерти, в шутку заметил: «Страшно умирать только первый раз». Шутка возымела действие и определила дальнейшую тональность беседы. А между тем стоило бы задержаться на этом тезисе несколько подольше.

Представим себе, что такой вариант возможен, и попробуем задуматься: действительно ли вторая, третья и последующие смерти воспринимались бы легче, будучи уже по-своему привычным делом? А может быть, умирать во второй раз было бы гораздо страшнее, чем умирать впервые?

Если стремление подольше задержаться среди живых является фактом внутреннего опыта (хотя и не всеобщим), а стремление вернуть жизнь умершим соответствует самым глубинным чаяниям (так, во всяком случае, полагал Николай Федоров), то со встречным желанием дело обстоит сложнее. Захочет ли вернуться обратно тот, кто уже пересек линию, разделяющую живых и мертвых? Обратится ли оживленный со словами благодарности к оживившим его? «Внутренний опыт», на который можно было бы сослаться, здесь начисто отсутствует. Остается надеяться только на метафизическую интуицию, но и она не устраняет двусмысленности. В фантастическом романе Наля Подольского «Возмущение праха» рассматривается мир, в котором проект Общего дела, предложенный Николаем Федоровым, частично реализован: проведены успешные опыты по кратковременному воскрешению. Одна из самых эффектных сцен – разговор с покойником, оживленным ненадолго по приказу секретной службы:

«– Вы меня узнаете?

Опять долгая пауза.

– Узнаю твою сущность. Она омерзительна.

Я понял, почему голос производит жутковатое впечатление: он состоял в основном из свистящих и тонко гудящих звуков. Если можно было бы заставить говорить осенний ветер, получилось бы нечто похожее.

– Когда вы добросовестно ответите на наши вопросы, – продолжал невозмутимо полковник, – мы можем по вашему желанию либо восстановить вас как живого человека, либо отпустить вас».

Вопрос был чисто риторическим, но тем не менее ответ мы получили тотчас от самого покойника:

«– Лжешь. От меня уже идет вонь. Отпусти меня поскорее.

– Почему вы спешите? Вы чувствуете себя неуютно?

– Невыносимо. Отпусти меня как можно скорее.

– Это нужно заработать.

– Спрашивай. Чего тебе надо?»[13]

И далее воскрешенный свидетель, который, быть может, ради сохранения жизни ни в чем не признался бы, теперь рассказывает все – ради возврата к уже свершившейся смерти. Та же метафизическая интуиция подсказывает, что первый же из отцов, воскрешенный по всем правилам Общего дела, обращаясь к обступившим его спасителям, ко всему замершему у телеэкранов миру сказал бы:

– Отпустите меня…

Приближение к смертному рубежу как с этой, так и с той стороны должно сопровождаться, по меньшей мере, равным ужасом. Все, что мы знаем из народных поверий о «беспокойниках» (если воспользоваться замечательным термином Даниила Хармса), никак не свидетельствует об их «удовлетворенности своим состоянием».

Это звено – одно из самых уязвимых в проекте Общего дела. Тело, уже покинутое духом, более непригодно для одухотворения, а анимация трупа есть скорее повышение статуса смерти, чем победа над ней. Человек, проживший жизнь, прежде всего прожил свое тело, и если мы вправе говорить об «усталости металла», то уж тем более – об усталости органической субстанции, и это при том, что атомы в организме непрерывно обновляются, постоянными остаются лишь места их крепления.

Если неизбежность смерти мы рассматриваем как печальное обстоятельство для всего сущего и как трагический удел для человека, то в однократности смерти следует видеть благо, а может быть, и величайшую милость Господню. Бог возглашает человеку: «Смертью умрешь!». Но это случится лишь однажды, ибо Он воистину милостив.

2. Водораздел

Проблема смерти, погребения и возвращения ушедшей из тела жизни является важнейшей в Священном Писании. Более того, способ решения этой проблемы – водораздел между Ветхим и Новым Заветом.

С ветхозаветных позиций основной смысл вообще состоит в воскрешении мертвых. Причем речь идет именно о возвращении жизни в мертвые тела. Вот, например, пророк Исайя, внимая Господу, передает Его обещание: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прах, ибо роса Твоя – роса растений, и земля извергнет мертвецов» (Ис. 26: Г9).

Пророки стремятся развеять все сомнения как относительно самого факта воскрешения, так и относительно его процедуры. Иезекиилю предоставляется шанс увидеть собственными глазами, как все будет происходить. Господь приводит пророка на поле, усеянное костями, которые были «весьма сухи». Далее перед ним разворачивается грандиозное зрелище, о чем пророк и сообщает всем имеющим уши:

«3. И сказал мне: сын человеческий! Оживут ли кости сии? Я сказал: Господи Боже! Та знаешь это.

4. И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: «кости сухие! Слушайте слово Господне».

5. Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу в вас дух и оживете.

6. И обложу вас жилами и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я – Господь.

7. Я изрек пророчество, как поведено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею.

8. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху а духа не было в них.

9. Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди дух и дохни на этих, и они оживут.

10. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, и они ожили, и стали на ноги свои – весьма, весьма великое полчище» (Из. 37: 3 – 10).

Эта воистину впечатляющая картина особенно потрясла воображение чернокожих христиан южных штатов США. Книгам пророков вообще и Иезекиилю в частности суждено было стать главной духовной основой песнопений-spirituals.

…and the leg bone connected to the feet bone,and the feet bone connected to the back bone,and the back bone connected to the neck bonehear the word of the Lord!

Изречение Иезекииля «Я открою гробы ваши и выведу вас» (Из.37:12) избирают своим эпиграфом независимо друг от друга многие знаменитые поэты, писатели и музыканты Юга. Книги пророков пользуются особым уважением и у сторонников вуду.

Принципиально иная ситуация отражена в Новом Завете. Сама новизна его состоит, прежде всего, в иной форме обещания посмертного будущего, в способе решения вопроса о смерти и посмертии. Совершая множество чудес, Иисус не открывает гробы и не взывает к сухим костям, чтобы срасталась кость с костью своею. Иисус исцеляет – расслабленных, парализованных, прокаженных, и можно заметить, что исцеление происходит лишь в тех случаях, когда тело немощного еще пригодно для продолжения жизни. Воскрешение Лазаря и другие подобные случаи всегда относятся к ситуациям, когда смерть была мнимой: именно мимикрию под смерть и дезавуирует Сын Божий. Что же касается необратимых покойников, проявляющих признаки беспокойников, то к ним отношение совершенно другое. Вот одно из «темных» мест Четвероевангелия:

«И когда Он прибыл на другой берег в страну Гергесинскую, его встретили два бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путем.

И вот они закричали: что тебе до нас, Иисус, Сын Божий? Пришел ты сюда прежде времени мучить нас.

Вдали же от них паслось большое стадо свиней, и бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней.

И Он сказал им: идите. И они, вышедши, пошли в стадо свиней. И вот все стадо свиней бросилось с крутизны в море, и много их погибло в воде» (Мф. 8: 28–32).

Беспокойники, вышедшие из гробов, у всех (не исключая и их самих) вызывают только ужас. Их души, незаконно задержавшиеся в негодной плоти, подлежат немедленному развоплощению, и поскольку здесь принципиально важна скорость, бесы вселяются (Иисусом) в нечистых животных и бросаются в пучину вод. «Предоставьте мертвым хоронить своих мертвецов, ибо Бог есть Бог живых, а не мертвых» (там же).

Эти слова указывают на новое самоопределение Бога, и они, конечно же, должны были восприниматься как откровение. Ведь ветхозаветный Иегова был именно Богом мертвых, и иллюзион срастания сухих костей демонстрировался как его коронный номер. В упомянутом стихе из Нового Завета очень важен еще один момент: беспокойники, живые мертвецы, испытывают муки («пришел мучить нас») и, в сущности, добровольно выбирают вселение в свиней. Их последнее, остаточное желание, жгучее, как пламя ада, состоит в том, чтобы сделать смерть безвозвратной, – эту великую милость как раз и принес с собой Иисус, Сын Божий. Основной повод для недоразумений потребовал и больше всего разъяснений: Иисусу постоянно приходится растолковывать, почему теперь отвергается идея возвращения духа в уже брошенное тело.

«43. Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит.

44. Тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И пришед, находит его незанятым, выметенным и убранным.

45. Тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и вошедши, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом» (Мф. 12: 43–45).

Возвращение жизни в уже оставленное тело не рассматривается более как воскрешение, это реанимация трупа со всеми вытекающими отсюда последствиями. Иисус указывает на то, что это хуже, например, безвременной кончины: переступить порог уже выметенного дома куда страшнее (и вспышка сознания сразу же засвидетельствует это), чем пересечь линию смерти отсюда – туда. Непременно увяжутся непрошеные гости («семь других духов, злейших себя»), ведь сонмище голодных духов пребывает в непрерывном поиске хоть какой-нибудь плоти, да места креплений, «контакты», прибраны в первую очередь, они уже не заискрятся живой жизнью, хотя еще сохраняют способность к некоторой анимации. Воскрешение отныне однозначно понимается как вознесение, т. е. как безусловное инобытие. Знаменитый ответ саддукеям не оставляет в этом ни малейших сомнений:

«Иисус сказал им: заблуждаетесь, не зная Писаний, ни силы Божией.

Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии, на небесах.

А о воскресении мертвых не читали ли вы реченного вам Богом:

Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но живых» (Мф. 22: 29–32).

Тем самым Новый Завет предстает как альтернативный, а может быть, и аварийный план по отношению к ветхозаветному первоначальному намерению заповедать землю прежде жившим путем подмены основания, обратив бытие-заново на складирования костей, которые «весьма сухи»[14]. Миссия Иисуса – возврат душ из плена материи (или из тлена материи), вознесение их к бытию за пределами тела. Неизбежность и необратимость телесной смертности – вот чаша сия, которую приходится испить в подтверждение новой формулы Завета. Николай Кузанский, много об этом размышлявший, пришел к внешне парадоксальному но единственно возможному выводу: «Ибо каким иным образом Господь наш мог утвердить свое бессмертие, как не отдав должное смерти?»[15] О том же постоянно говорит и сам Христос – достаточно вспомнить знаменитую притчу о зерне, которое если умрет, то принесет всходы сам-десять и сам-сто, а если не умрет, то останется в одиночестве и иссохнет.

В экзистенциальном плане христианство учреждает и провозглашает бытие-к-смерти, аннулируя надежду на сохранение не только телесности, но и эмпирического Я. Такие философы, как Кьеркегор, Кожев, Хайдеггер и Левинас, обращают внимание на специфическую ситуацию безвыходности пред лицом настигающей смерти; одновременно каждый из них по-своему подчеркивает, что именно эта безысходность определяет подлинность человеческого существования. Диалектика Николая Кузанского в полной мере работает и на этом витке: единственным всеобщим эквивалентом, через который может быть выражена ценность человеческой жизни, притом в ее единичности, является смерть, присутствующая, в свою очередь, со всей возможной реальностью присутствия. Мы завербованы будущим, которое пронзает и уплотняет наше настоящее, но само будущее дано как удел смертного – смерть. Человек не только в принципе смертен, но еще и внезапно смертен (никто не знает ни дня, ни часа своего). Вот почему наше сейчас насыщено тревогой, более того, пронзающие молнии тревоги как раз и высвечивают моменты «сейчас», отграничивая их друг от друга.

Однократность жизни есть вопиющий факт «здесь-бытия», уравновешенный другой метафизической очевидностью – однократностью смерти. Клубок размышлений непременно возвращается к этому пункту, но истина мысли (как просветления) всякий раз зависит от пункта отправления. Михаил Бахтин, например, указывает на завершающую и исцеляющую роль смерти, если понимать «исцеление» как придание разрозненным фрагментам формы единого целого. Без поставленной точки не складывается единство биографии, и наоборот, молния, озаряющая из этой точки все прошлое сразу (но без невразумительностей, повторов и длиннот), способна высветить масштаб присутствия, который даже и не снился прижизненно.

Вот умирает бывший когда-то у всех на слуху, но давно забытый человек. Допустим, нам вдруг сообщают: умер выдающийся композитор Серафим Туликов. Такая новость вызывает у многих вполне естественную реакцию: как, а разве он еще был жив? Где же он пребывал все это время? Именно факт объявленной смерти заставляет нас отмерить жизнь по-новому, некоторым образом попытаться вернуть ее. Парадоксально, но свершившаяся смерть повышает на порядок бытие-в-признанности. Именно теперь, став мертвым, композитор предстал в качестве заслуженного, достойного человека, успевшего немало сделать в своей жизни. Мог ли он на это надеяться, если бы так и продолжал где-то влачить свое неведомое существование – ни живой, ни мертвый, ни рыба ни мясо? Воистину если зерно не умрет, то останется одно и иссохнет в безвестности…