Квантовая вахта: вакансия осмысления

Я в том же заезженном детстве. Стою на мосту, сбежав из дома. Выкидываю своего любимого ящера-фигурку в реку. Игрушка за считанные секунды, трепыхаясь на ветру, упала об водную гладь, в активное течение реки. Я безразлично, но с уважением провожал её взглядом. Кажется, я пытался тогда понять, смогу ли жить без того, что мне очень дорого. Я ещё долго смотрел на неспокойную воду, под клаксоны машин, их рёв и гул. Тогда мне стало даже легко от осознания, что что-то мне дорогое отправилось в своё личное путешествие. И кто знает, может игрушка попала в океан. Или впала и осела в дне, зарывшись подобно крабу в песке, переживёт множество веков и её найдут археологи-пришельцы. Жаль, что в дальнейшем с людьми не получилось прийти к такой трагикомедии и лёгкости. Прощание с ними, даже после детального разговора, сопровождалось недосказанностью и болью. Хоть и бывало, что знакомые сами выбрасывались из головы.

Воспоминание растворилось, а человек-дерево исчез. На его месте осталось семечко с шипами, как у дракона. Все работники, что были сплетены в узор начали срастаться друг с другом, образуя единый эластичный пласт. Из это массы понемногу что-то лепилось. Образуя барельефы из кожи. На этой живой фреске, словно произведения искусства из мифов и легенд, рисовались разные животные, что обитали среди толщи многоэтажных домов, лесов, морей, магазинов. Но каким-то образом я понимал, что это аллюзия на меня. И каждое животное символизирует мои чувства в той или иной ситуации. Например: пингвин, находящийся в школе, что активно уходил от толпы, косолапя и не оглядываясь, оставил своего друга, к которому пристали хулиганы. Этот пингвин нёс меж своих ног не яйцо, а пустую скорлупу, в жадном ажиотаже заботы о самом себе, даже если приходилось спасать пустотность. Вот свиноматка, которая кормила кучу поросят своим молоком, сцена из жизни, когда я пытался подружиться за счёт всяких игрушек, вкусностей, а не потому, что хотел просто поделиться. Вроде и не такое плохое воспоминание, но что-то в нём чрезмерно искусственное.

Мне стало тошнотворно от такого обилия себя. Мне остро захотелось увидеть ещё живые лица. Хоть каких-нибудь людей. Но стена из плоти продолжала выдавливать и пульсировать венами моей истории. И на удивление, на ней был изображён сегодняшний день, собственно момент подготовки к поездке на данный объект. Почему то, без самих этих изображений, у меня не получалось толком вспомнить события. И я начал немного сомневаться в правдоподобности того, что начал видеть:

Плоть транслировала как я поутру собрал вещи, впопыхах, ибо вчера пребывал в непогожем здравии. Набрал номер моего друга – Гришы. Он направлялся на автобусе в мою сторону. Уже вместе, мы должны были отправиться на вокзал. Билеты на поезд были приобретены в интернете. Мы согласовали с ним заранее, что как только он подойдёт к подъезду, я спущусь. После нашего лаконичного разговора, я набрал номер няньки для бабушки, но никто не взял трубку. Помню, что тогда заволновался, мотаясь из стороны в сторону, то хватал какой-то предмет, то ронял его, или вообще терял самые важные вещи для поездки. И размышлял: как же так, я должен передать ключи, как оставить бабушку? Но все треволнения были излишне. Через минут десять мне перезвонила тётка, сказав, что задерживается из-за пробки. Мы не могли придумать что же делать, ведь я тоже спешил. И тогда она предложила оставить ключи под ковриком около входной двери. И добавила, что в ближайший час доберётся до нужного пункта. В целом, я согласился с её планом, но меня смущало, что целый час ключи будут в небезопасном месте.

Когда мне уже было нужно выходить, я напоследок оглядел комнату. Как странно, думал я в тот момент. Столько лет провёл здесь, в этом помещении, но как только я покидаю его, то сразу же забываю, словно это был какой-то мираж. Порой такое бывает и по отношению к людям, из-за чего мне становится грустно. Будто я никогда их и не любил вовсе. А на месте всех глобальных воспоминаний, оставались лишь пожирающая бездна неопределённости. И, бывало так, что мне приходилось по долгу вспоминать лица, совместные моменты, чтоб разжалобиться и как следует поностольгировать. Не знаю зачем, но во мне будто кричала установка: так нужно, это нормальная реакция. И я подражал таким реакциям. Мне кажется, что из-за этих чувств, складывается некий ответ на головоломку, что я загадал себе ещё в детстве. Но такую загадку, которая без слов и условий.

Солнце величественно взирало на меня через панельное стекло. Я попрощался с бабушкой и вышел из квартиры под её обвиняющие рычание. Бывало она путала меня с кем-то, не узнавала, считала своим слугой или сестрой. Сестра её погибла ещё в маленьком возрасте. Подробностей я не знаю, эта тема всегда была омрачена секретами. Но когда она узнает во мне сестру, то постоянно зовёт на речку. И в такие моменты, её особенно пугает вода. Будь она в стакане, в виде дождя на улице или открытия крана, во время мытья посуды. У неё случаются истерики, она вопит, чур не я, чур не я. Тяжело жить с человеком, чьё сознание расщепляется. А ещё тяжелее когда всё тайное всплывает в виде таких вот остаточных воспоминаний.

Закрыл дверь на ключ. Оставил его по инструкции под ковриком, слегка опасаясь, что кто-то из соседей увидит и воспользуется уязвимым моментом. Лучше всего, покумекал я, просто принять и забить. Проявить хоть капельку мужества. Наблюдая сейчас со стороны, вижу, что выглядел я скорее как забитое животное на водопое, ежели принимающий действительность человек.

Но тем не менее я старался. Заполнив себя решимостью, как яма радиоактивными отходами, я вышел из подъезда. Гриша уже окутал меня своей кривоватой ухмылкой. Раньше он практически не выходил из дома, а сейчас нашёл свой досуг и спасение в работе. У него, по возвращению с вахты, даже на личном фронте всё стало идти в гору. Он проявлял ко мне агитпроп в течение несметного количества времени, это точно. Клялся, что вахта сделает из меня человека с большой буквы. Я порой не узнавал его, в моменты, когда он лелеял о своих похождениях на работе. Казалось, что там вовсе не труд, а подобие храма, куда приходят потерявшие себя люди. Хех, на деле же оказалась какая-то секта. Надеюсь, как приду в себя после этого «путешествия», все органы останутся на месте. Или хотя бы останусь в живых.

– Ну, что, готов? – Гриша как всегда невозмутимо таращил на меня свои глаза.

Утро было слегка пасмурным. Хоть ещё и раннее утро, часов восьми утра не было, а людей полчище. Все они в ряд шагали на остановку, на свои утренние процедуры по зарабатыванию денег. Вороны вдоль клумб поедали остатки семян, что попали в почву ещё летом, но по каким-то причинам так и не взошли. Бархатцы, цвета рассвета и засохшей крови уже увядали, своими бутонами смотря вниз, будто смущаясь своего теперешнего потрёпанного вида.

– Готов. – Слегка помедлив, ответил я ему.

Мы пристроились к медленно шедшим бабушкам, работникам, школьникам и шли в тишине. Нам особо некуда было торопиться, до поездки было припасено времени. И, как мне кажется, нам просто хотелось в этом кротком прощальном походе полюбоваться окрестностями напоследок. Хоть меня и не очень манил окружающий антураж, а глядя на игральные площадки я вспоминал, как в детстве на каждый свой день рождения оставался один, так как были летние каникулы и все немногочисленные друзья разъезжались.

Сейчас я понял, что тем не менее, я в этом сформировался и вырос. Это часть меня и от этой связи никуда не деться. А если это приносит боль, то не столь важно, если можно попытаться вынести из всего этого некий урок. Пока не особо получается, но мне лишь двадцать три года и я только начал что-то по чуть-чуть понимать. И принимать, что травмы есть у всех. Выдуманные, насущные, прошедшие, ушедшие, но есть или были. Вот всегда бы так уметь, со стороны на всё глядеть. Заместо того чтобы слоупочить, неплохо свою жизнь бы построил. Время всегда было моим врагом.

Дома, на которых с советских времён осталась мозаика, отражала блики светила. Сами мозаики с лозунгами прошлого, призывали к лучшей жизни, к труду и любви. За ними никто не ухаживал, повреждённые узоры и тексты покрылись пылью, а в некоторых щелях птицы свили себе гнездо из пены и веток. В одной из таких картин, текст приобрёл новое значение из-за своей обветшалости: вы не быт. А изначальная его версия: выше, сильнее, быстрее.

Так же были изображены космонавты. Ещё борцы с мечами против космических врагов.

Сейчас, сидя перед варикозной и морщинистой стеной на заводе до меня допёрло, что это скорее имело аллегорию на тёмную сторону человека и подчинение себе её, но отныне мне кажется, что тёмное растёт вместе с человеком и является его частью, стоит скорее узнать как оно работает и сотрудничать, ежели в тупую убивать, я бы спросил у художника, что он имел ввиду, но боюсь, что тот уже скончался. На одной из совковых мозаик находились ухаживающие лилипуты за садом деревьев, танцующие дети посреди цветастых линий. Весь этот рисунок и фигуры на нём были расположены по квадратикам, каждый цвет был в нужной ячейке.

Мне стало неожиданно что-то интересно, а именно: что испытывают художники, когда умирают? Вырисовывают ли они свой мир так же неспешно, поэтапно, из ничего и ни на чём, вливают цвет и его смыслы в пустоту, откуда ещё никто не возвращался? Занятно было бы очутиться у них в головах в такой момент. Не то чтобы у других людей не так, просто ощущение, что творческие люди заранее тренируются к моменту столкновения со смертью.

Когда мы заворачивали за угол дома, то я обратил внимание на ящик, стоящий на табуретке возле ларька по ремонту обуви. Я наблюдал, как вытаскиваю Гришу из толпы в сторону загадочной коробки. Подойдя тогда ближе, я разглядел на дне деревянного вместилища десяток бутылок вишнёвого пива, а так же две безалкогольные с грейпфрутом. Я было предложил взять собой в дорогу: утолить волнения, а так же поддержать феномен «Москва-Петушки». Но друг был непреклонен. Он парировал:

– Возможно, это ненадолго оставил сапожник, не стоит брать чужое. И, возможно, это какой-то эксперимент. Или херня какая в них.

Тогда я подумал, что это пиво оставил для себя Бог. Доверяя в очередной раз своим творениям.

В итоге мы ничего не взяли. Я в очередной раз восхитился честностью друга. Но глядя из будущего в прошлое, на то, что произойдёт в поезде, мой ум заключил, что лучше бы я взял с собой хотя бы пару бутылок.

Гриша – тяжёлый человек, но очень интересный и искренний. Когда он был ещё подростком, у него случались неврозы. Тогда родители отвели ещё к психиатру, а тот в свою очередь прописал сильнодействующие препараты. Стоит ли говорить, что очень много нейромедиаторов сгорело, ещё и не факт, что лечение было корректным. Часто ведь такое бывает, что назначают неверный препарат и гробят психику людей. Вина врачей или медицины, непонятно, ведь все мы жертвы недопонимания и обстоятельств. Но что удивительно, этот человек под нейролептиками целыми днями читал и уходил в свои миры. Держась за своё воображение. Хоть это и понесло за собой последствия. И мозг Гришы уже не будет прежним, но проявление воли сыграло свою роль. И несмотря на трудности, он всё равно не останавливается по линии своей жизни.

Пожелтевшая трава выцветала отрядом из забытых солдат. Взирая иссушенными стеблями на очередную погодную перемену. Реклама наркотиков встречала нас на каждом углу, но борцы как обычно часть текста перекрасили в смайлики, либо же покрыли чёрно-смоляной краской, оставив будто выжженную чёрную дыру на поверхности. Эта тихая, но активная война идёт много лет. Кто-то наносит, кто-то закрашивает. Причём на одних и тех же местах. Словно две философские концепции ведут бессмысленную дискуссию целую вечность. Приводя одни и те же доводы, порой соглашаясь друг с другом, но в итоге перенимая учения друг друга, принимаются отстаивать новые убеждения, не учитывая ни своих старых мнений, ни нового вывода из ситуаций, одним словом вечная война с переменой мест и позиций. Безтелесно я ощущал себя умней, детальней и словно более проработанный. Появилось искушение остаться в таком состоянии, но меня переносило вслед видениям из прошлого. Интересно, можно ли контролировать собственное перемещение? Но не ощущая привычных двигательно-моторных навыков, было принято решение сдаться и просто наблюдать дальше.

А тем временем в видениях я с Гришей приближался к очередным полуоткрытым консервам, под названием: остановка.

Когда мы сели в транспорт, он был полностью забит людьми. Казалось, что у многих возникло острое желание уехать на вокзал, подальше из города. Но по мере приближения к нему, всё больше и больше людей выходило по пути. Нам даже удалось занять два места, где-то на середине пути.

В общественном транспорте, если начинает происходить ссора, то мне всегда чудится, что это единый организм, который начал спорить с самим собой. Когда предаёшь вещам единство, становится более понятна суть проблемы, а за ней и разрешение. Это не значит, что я обобщаю, как однажды обвинил меня друг. Это лишь проявляет, как по мне, что мы не всегда такие уж и разные. И стоит почаще ставить себя на место разных людей, а порой даже вещей! Но как говорила моя мама: «Если ты будешь часто ставить себя на место других, то вовсе исчезнешь». Может быть она и права. В конечном счёте так и начало происходить.

Ржавый конь поскрипывал, проявляя собой ветхлость всего сущего в ограниченном мире. Мой друг задремал, скатившись лицом мне на плечо. Сопя и соря снами, бурча что-то себе под нос и ёрзая на месте, спихивая мою тушу на пол. В том интервале меня тоже клонило в омут сновидений, но я сдержался, ибо боялся пропустить остановку.

Мы приближались к пункту назначения, к вокзалу. Я растормошил Гришу. Тот неохотно пробудился, выражая своё недовольство в бурчании. Потянувшись сидя на месте, разогревая суставы, он сказала:

– Мне такое снилось!

Но как только он пытался что-то рассказать, то запинался. А как смог преодолеть барьер, то постоянно говорил разные варианты развития начальной сцены сновидения. Путая, что же было на самом деле, не решаясь выделять что-то маркером под названием: истина. В итоге он забил.

Показав билеты, пройдя досмотр, мы сразу же направились к эшелону. Проходя между этажами, я наступил в чей-то обронённый, оставленный посреди дороги, детский носок. Причём этот хлопковый комок был заляпан мороженным, по которому ползли и пировали муравьи. Липкий аксессуар преследовал меня до перрона, ибо никак не получалось вычлениться из колонны очереди пассажиров, так же спешащих в свой вагон. Некоторые муравьи ещё были в полуживом состоянии на моём ботинке. Соскабливая влажными салфетками носок и все его черты мутанта: конечности в облике муравьев и растаявшей сладости. Я так же обратил внимание на красно-почерневшие пятна на ботинках. Это были панцири божьих коровок. В тот момент их хитин предстал эхом напоминания о вчерашнем дне-смятении. Стало противно от мысли, что я опять раздавил кучку чего-то живого.

Полчище людей толпилось у входа локомотива. Все с цветными чемоданами, рюкзаками, пакетами, но будто с лицами-черновиками. Впалые глаза, сутулость, сморщенная-пустыня взгляда, размытость отличительных черт. Возможно мне и казалось, но я ощущал, что захожу в вагон мертвецов. Пока мы дожидались своей очереди в веренице, я поделился данным наблюдением с Гришей. Он лишь отмахнулся и ответил:

– Ты на своё лицо посмотри сначала. Нормальные лица, уставшие некоторые, но у каждого своё уникальное свойство. Да и что в конце дела до этих лиц? Подумай, что у них в башках творится. Самый настоящий ад, всевозможные ужасы и чудесности тёмных уголков сознания, фертильные на стихийное буйство замечательного самоосознания всех мыслей, что создают противоречие, а значит и сбалансированный хаос.

От его догадки тогда меня помутило. И в итоге лица стали выглядеть более инфернально и гуще. Но сейчас я полностью разделяю то, что он сказал. Хоть я и не понял его в тот момент. Раньше, он и пары образов связать не мог, в извращённый рационализм постепенно, но уверенно уходил из-за лечения. А теперь его не остановить. И всё после вахты. Создавалось ощущение, что ему там мозги пересадили, или регенерировали. Теперь, находясь в этом состоянии, после накурки подозрительной сигаретой, я понимаю, что он вероятно тоже путешествовал в «себе». Жутко, сочувствую ему, но так же и рад, что помогло. Только… Это полнейшее предательство, что он мне так и не рассказал, что меня ждёт!

Заходя и рыская в поисках своего места, под номером сорок девять, я надеялся, что ангелы купе сжалятся и одарят нас спокойными попутчиками. Но все мольбы были тщетны, забулдыги на пару уже разливали самогон. Сюрреалистическая поездка была обеспечена, по этому я решил поторопиться и лечь спать. Стремают меня разговоры со случайными прохожими, особенно если они в кондиции, а я – нет. Был бы я пьяным до прихода к своему месту, думал я тогда, общался бы сколько угодно. Но с нуля выстраивать связь, адаптироваться к опьянению мне не хотелось. Гриша явно меня не простит за такую подлость, но надеюсь, что поймёт мой план без слов и тоже ляжет дремать, во избежание бессмысленных разговоров. Я дождался пока принесут матрасы, постельное белье, наволочки, канитель была выразительно-мучительной в тот момент. Как всё попало в мои руки, сразу же постелил и попытался уснуть, обняв рюкзак руками перед сном.

Я какое-то время не мог уснуть, и из-за этого непроизвольно подслушал разговор выпивох с Гришей. Как оказалось, они на ту же фирму работают. Говорят, что уже лет двадцать как горбатятся, на каждые три месяца приходится одна неделя выходного. Сегодня, правда, им нужно выйти в родном селе, по делам. Но они скоро вновь вернутся на объект. Жутко было это осознавать. Они с недоверием спросили про меня, мол чего такой зажатый? Но друг сказал, что я первый раз. И они понимающие хмыкнули. Я тогда ещё боле дивы дал, Гриша, и так свободно говорит со всеми, кто проявит хоть каплю интереса к его персоне. До того момента я просто слушал о его похождениях, и думал, что он преувеличивает свои навыки общения в рассказанных историях.

В ту пору меня мучили вопросы. Чем они живут? И что есть там, чего нету здесь? Вахта, вахта, вахта. Звучит как немецкие языческие названия мессий. Эта ватага, в моём плацкарте начала выпивать вместе, зазывая в нашу «каюту» ещё желающих покутить. Они галдели о том, что скоро станут ещё свободней, что озолотятся, перестанут во всём нуждаться и вознесутся. Чего ещё вопить после такой-то мутной, созданной в антисанитарных условиях браги – лишь мистерии. Но опять таки, сейчас я понимаю, что они просто наркоманы, что желали вернутся на вахту ради этого дурацкого, хоть и признаюсь, интересного дурман эффекта.

Решил проверить телефон, сиделка для бабушки отправила фото из квартиры с ключами в руке. Значит, можно спать спокойно.

Погода стремглав менялась, словно находясь в горячке, мотаясь от жара к обморожению. Выпуская гноящимся бубоном солнце, опаляя и осветляя всё вокруг. Или вытесняла словно стальные монументы – облака, из своего эфемерного сна. Укутывала небосвод беспроглядной тьмой и выпускала моросящий, помехами, дождь. Но вот что-то изменилось и сумеречность на улице никак не наступала. Уже долгое время не было нового цикла. И зной солнца выжигал на закрытых веках свою фигуру сферы.

Не выручает даже второй ярус кровати. Что же, буду ворочаться пока не усну. Хоть и мне хочется выпить. Тогда то я и пожалел, что не взял с собой ту вишнёвую брагу. А ведь она даже стояла в теньке!

Проснулся я под раннее утро. В воздухе циркулировал ацетоновый перегар. Казалось, если приглядеться можно было увидеть бодунинки, приклеившиеся к мигрирующей пыли. Бодунинки – это снежинки бодуна. А если высунуть язык, то получится ощутить вкус последствий вчерашнего веселья. Спустившись с верхней койки, я отыскал свою обувь, и вышел в тамбур. Пройдя вдоль спящих пассажиров, я дошёл до туалета. Сделав свои дела, умываясь, разглядывал себя, глядя в зеркало. Кабинку туалета продувало, свистел ветер, пролезая дикой крысой в щели. В отражении всё было спокойно, а сердце и разум сводило от трепета. Было непривычно вырваться куда-то из дома. Дом – куча волнений, но так же и образ мышления. Как можно взять и оставить то, что дорого? Или в этом и заключается некое просветление в отпускании и чистом созерцании вложенных понятий в вещи, ежели их имение? Как бы там ни было, это мысль делала мне неприятно, а мне нужно было настроиться на рабочий лад, так что без заунывных монологов. Сейчас, смотря на это со стороны, я понял что сильно поменял своё отношение с детства. Если раньше я свободно отпускал вещи, людей, даже самое дорогое, то отныне оставить свой дом – предательство. Даже если он осел у меня в голове лишь смутным воспоминанием. Интересно, что в этом состоянии, позиция с детства будто ожила во мне, но без лишнего пафоса и цинизма.

Тогда меня прервал стук в дверь, шепча и вопрошая – срочно уступить место, талдыча: надолго ли я там? Я повернул замок и вышел. Не смотря и не изучая кто это был, я сразу пошёл досыпать то, что заслужил.

Вдруг всё оборвалось. Кожа, показывающая историю на пыльном заводе начала таять. А вокруг вспыхнул яркий свет. Всё начало закольцовываться, словно я оказался в горизонте событий, о котором читал в энциклопедиях. Но мне было хорошо. И как только я расслабился, я начал расщепляться на мельчайшие частицы вместе с окружением. Спиралью меня разобрало в точку, что казалось была центром вселенной.

Последняя затяжка ковчега

Я очнулся в тесной каморке, мои руки и ноги были связаны собственной шеей, из-за чего получалось получше разглядеть собственное тело со стороны. Было заметно, что я не очень то ухаживал за собой. Можно сказать даже пустил всё на самотёк. Тесное помещение было заставлено старыми и мокрыми швабрами. Их моющие насадки походили на щупальца, они прилагали к моему лицу, из-за чего становилось щекотно, в попытках пошевелиться. Так же были вёдра, заполненные непонятной чёрной жидкостью. Весь этот подпольный состав освещала мерцающая лампочка, она понемногу сводила с ума своей нерешимостью: умереть или сиять? Она выбирала нечто пограничное. Я попытался издать звук, но получались нечленораздельные звуки. Или, на моё удивление, хокку:

Томный хаос

От зажигалки прошла искра

8 дней как я мертва

Когда я попытался закричать, то вырвалось ещё одно:

Ответы мэйл.ру- гуру для нищих

Почему все издеваются над Ваней

Превращая его жизнь в днище

Я попытался вспомнить хронологию событий. Но я не смог припомнить даже часть того, чем я жил раньше. Оно будто бы стёрлось. Мутные образы мертвецов крутились перед глазами, но быстро растворялись, как снежинки на языке. Детство я вообще не помнил, но это как-то не волновало. Наоборот, такое чувство, что без памяти о нём стало легче. В общем-то главной сутью проблемы было моё нынешнее физическое состояние, а именно запутанность и растянутость шеи. В храме анамнеза предшествующих событий показался образ поезда. Мой друг… Кажется его звали… Гриб? Гроб? Грех? Нет, точно не так. Надо напрячь извилины… Гриша! Точно-точно. Он спал и мы куда-то ехали.

Когда я продвинулся по лестнице ретроспективы, моя шея начала втягиваться, ослабив собственно связанный узел. Но как только я обратил на этот акт внимание, то всё сразу прекратилось. Сначала я подумал, что это связано с моей фиксацией на проблеме. И попытался подумать о чём-то отвлекающем. Думал о вкусной еде, о девушках, так же не упустил возможность помечтать сейчас покупаться в море. Но всё было тщетно. Горловина так и застыла. Причём кадык упирался мне в коленную чашечку, из-за чего я мало-мальски задыхался. Решив, что раз так глупо умру, нужно хотя бы понять как я докатился до такого лада. Поезд, поезд, поезд. Был алкоголь, но я не пил, причём хотел, но почему-то не присоединился. А к кому? К Грише! А почему? Компания, шумная, пугающая. Но вроде не агрессивная. Чудаковатый я какой-то, отказался от пиршества и злился про себя. Дурак. В эту секунду шея начала снова втягиваться. Тут то я и понял, что от хронологии, от воспоминаний, она и становится в нормальное положение. Это как перемотать назад момент всемирной катастрофы и восстановить в прежнее положение. После этого затянувшегося штриха просветления, у меня всё встало на места. Далее всё шло как по маслу и я смог вдоволь пропитаться недавними событиями:

Нам нужно было сходить со станции в два часа дня, тогда на часах восемь утра. Шумные и угрожающие соседи, по моему тогдашнему мнению, вышли как раз когда я вернулся в кровать. Испаряя метилом приветствие, они запустили миазмы в атмосферу и тем самым пытались осесть на ассоциативный ряд и запомниться в этом моменте. Приятно всё-таки, помнить и быть тем, кого помнят. После их ухода – почти моментально уснул.