Старое столыпинское село Ливановка

всего жителей — 1 394 человека;

мужчин — 738;

женщин — 656.

Это означало: село перестало быть «временным поселением» — оно стало домом.

Спустя годы следы Гражданской войны всё ещё читаются в ландшафте и судьбах:камыши Тумарлы шумят на ветру, храня молчание о спрятавшихся в них;серый камень на кладбище несёт четыре имени;в избах стоят те же столы, за которыми сидели Тимофей и Прокопий;дети, не знающие ужасов войны, интуитивно чувствуют: здесь было больно.

Ливановка выжила, но цена этого выживания запечатлена в каждом молчании, в каждом кресте, в каждом камыше.

К концу 1918 года Ливановка словно затаилась. Перестали звучать перебранки между «хохлацкой» и «кацапской» улицами — некогда извечная рознь утихла, будто её смыло общей бедой. Даже аульные казахи из‑за Тумарлы и Аксакала перестали травить скотом посевы: война уравняла всех.

— Война — она всех умней делает. Кто жив останется — тот и поймёт, что ссориться было глупо.Разговор у колодца (осень 1918 г.):— Слышь, Иван, а где твой старший? Всё ещё в камышах сидит?— Да, с женой и ребятишками. Как казаки пройдут — так и прячутся. А ты своих куда деваешь?— В погребе. Там и зимуют, поди. Эх, брат… Раньше за слово «хохол» дрались, а теперь вместе хлеб делим.

— А если красные останутся? — ответил Белоус. — Надо строить новую жизнь. Кто, если не мы?В ноябре 1919 года Моисей Белоус вернулся из Кустаная с партбилетом. Его встретили настороженно:— Ты что, Моисей, с красными связался? А если белые вернутся? — спросил старик Архип.

На первом собрании в избе старосты записались 16 ливановцев.

— Да у нас в каждом дворе по Моисею! — засмеялись мужики. — Можно Ливановку в Моисеевку переименовать!Диалог на собрании:— Почему «Красный фонарь»? — спросил кто‑то из угла.— Потому что он светит в темноте, — объяснил Белоус. — Мы как этот фонарь: будем освещать путь тем, кто заблудился.— А кто руководить будет?— Секретарём — Фотия Нижника. В ревком — Нагорного . Я — координатор коммуны.

1 мая 1920 года коммуна официально заявила о себе. На площади перед старой школой собрались все жители. Белоус поднял красное полотнище:

— Сегодня мы объединяем не только орудия и скот — мы объединяем судьбы. Кто с нами?

Что сделали:

1. Сложили инвентарь — плуги, бороны, косы — в общий сарай.

2. Перевели скот в общее стадо: коровы, быки, овцы.

3. Собрали семена в общий амбар.

4. Организовали столовую — хлеб ели из общего котла.

— Украдёт — выгоним. Но сначала дадим шанс исправиться.Разговор в столовой:— А как делить будем? — спросила молодая баба Марья.— Поровну. И тем, кто пашет, и тем, кто детей нянчит, — ответил Белоус. — Кто не работает — тот не ест. Но кто работает — получит свою долю.— А если кто украдёт?

Дела пошли на лад. Уже к осени 1920 года в Ливановку потянулись крестьяне из Тавриченки, Антоновки, Адаевки, Бердинки.

— Один за всех, все за одного. И никаких «моё» — только «наше».Сцена на въезде в село:— Мы из Адаевки. У нас всё забрали, дома сожгли. Можно к вам? — спросил мужчина с детьми.— Можно. Но работай. И правила наши соблюдай, — строго ответил Белоус.— Какие правила?

Проблема: земельные наделы оставались разбросанными — их не объединяли, чтобы не нарушить землеустройство общины.

Чтобы решить вопрос с землёй, Белоус выхлопотал разрешение на переезд части коммуны на Опытное поле близ Львовки. Это были хорошие, плодородные земли, уже тогда принадлежавшие государству.

— Тогда будем защищаться. Но сначала — работать.— Бросаем родные хаты? — вздыхали старухи.— Не бросаем, а расширяемся, — убеждал Белоус. — Там земля лучше, там будем сеять больше. А сюда будем возвращаться — навещать.— А если опять придут?

Во время уборки урожая пришла страшная весть: от Орска движется отряд карателей, уже уничтоживший три коммуны.

— Женщин и детей — в камыши у Тобола! — кричал Белоус. — Мужики — берите винтовки, вилы, топоры!Паника в селе:

— Значит, будем стоять до конца.— Нас всего тридцать мужиков, а их — сотня! — дрожал молодой Степан.— Зато мы на своей земле, — ответил Рудовский. — И за нами правда.— А если не успеют красноармейцы?

Женщины и дети скрылись в камышах. Мужчины заняли оборону у моста через Тобол. Часы тянулись как вечность.

Когда каратели уже показались на горизонте, с востока раздался орудийный гул — это шли красноармейские отряды из Челябинска.

— Теперь пусть эти каратели бегут, — усмехнулся Белоус.Реакция селян:— Наши! — закричал кто‑то.— Живы! — перекрестилась старуха.

Каратели отступили, но их угроза не прошла бесследно.

На ливановском хуторе «Попова дача» жили в основном казаки, помогавшие белогвардейцам. Узнав о приближении Красной армии, они решили бежать:

— В Китай. С бандами Дутова.— Здесь нам больше нельзя. За нами придут, — сказал старый казак.— Куда пойдём?

Семьи собрали узлы, погрузили на телеги и ушли ночью. Через неделю хутор опустел.

От Поповой дачи остались лишь валы развалившихся землянок у озера Юсуп‑копа. Ветер шелестел в бурьяне, а местные дети, играя, находили ржавые подковы и обломки глиняной посуды — молчаливые свидетели ушедшей жизни.Спустя годы:

К 1922 году село изменилось:

Коммуна «Красный фонарь» выжила и окрепла;

население пополнилось переселенцами из других сёл;

земля была освоена на Опытном поле;

память о погибших жила в сердцах оставшихся.

Но главное — люди поняли: вместе можно пережить всё. Даже когда кажется, что мир рушится, именно единство становится тем самым «красным фонарём», что освещает путь в темноте.

Лето 1922 года выдалось на редкость щедрым. Подсолнухи в ливановских полях стояли стеной — тяжёлые головки клонились к земле, словно поклоняясь солнцу. Именно там, среди жёлтого моря, Иван Ролик впервые по‑настоящему увидел Елену.

Он шёл проверять мордушке на Тумарле , когда заметил её на косогоре — в ситцевом платье, с платком, сбившимся на плечо. Она собирала шампиньоны после дождя, напевая что‑то себе под нос. Ветер играл с прядями её тёмных волос, выбившихся из‑под платка.

«Сколько раз я её видел? Десять? Двадцать? Всегда мимоходом… А сегодня — будто молния: она не просто девушка из села. Она — как этот подсолнух: тянется к свету, а в сердце — целое солнце».

— Теперь занят, — неожиданно для себя ответил он.Он хотел пройти мимо, но ноги сами остановились.— Помощь нужна? — голос прозвучал грубее, чем хотелось.Она подняла глаза — и он утонул в их карей глубине, оттенённой золотистым сиянием цветов.— А вы разве не заняты? — улыбнулась она, вытирая пот со лба.

Они стали встречаться у подсолнухов после захода солнца. Поле превращалось в таинственный лес: стебли чернели, головки напоминали маски неведомых существ, а воздух густел от запаха земли и цветущих трав.

— Значит, и я мальчишка, — засмеялась она, прижимаясь к его плечу. — Потому что я тоже.Иван сжимал в руках край своей кепки, не зная, куда деть глаза.— Елена… Я старше тебя на двадцать лет. У меня дети от первого брака, хозяйство, заботы…Она приложила палец к его губам:— Тише. Здесь нет ни председателя, ни вдовы, ни старика Ролика. Есть только ты и я.Он осмелел, взял её руки в свои — они были грубые от работы, но такие нежные.— Я с утра думаю о встрече. Как мальчишка!

Они целовались, прячась за гигантскими листьями, а подсолнухи словно охраняли их тайну, склоняясь над парой, как молчаливые стражи.

— Она молодая, ей нужен муж, а не старик. Что я могу дать, кроме морщин и мозолей?Ночами Иван не спал. Вставал, курил у окна, смотрел на луну и терзал себя мыслями:

— Если любит — хватит. Если нет — и молодость не поможет.Разговор с другом (за кружкой чая):— Матвей, скажи прямо: я дурак?— Влюблённый, — усмехнулся тот. — Но если серьёзно: любовь не спрашивает про возраст. Смотри, чтоб сердце не разорвалось от счастья.— А если ей будет мало?

Однажды гроза загнала их в старый стог сена у края поля. Молнии рвали небо, дождь стучал по соломе, а они, дрожащие и смеющиеся, жались друг к другу.

Её платье прилипло к телу, подчёркивая изгибы, которых он боялся даже представлять.

Он провёл пальцами по её шее — кожа горела, как нагретая солнцем земля.

Она расстегнула верхние пуговицы его рубахи, коснулась груди, и он вздрогнул, будто от ожога.

Их губы встретились — жадно, отчаянно, словно это был последний миг.

Руки путались в одежде, в волосах, в соломе; дыхание смешивалось с запахом дождя и сухой травы.

Когда он взял её, она вскрикнула — не от боли, а от внезапного счастья, — и прижала его к себе так сильно, что он почувствовал, как бьётся её сердце.

— И я, — ответил он, целуя её мокрые ресницы.После они лежали, обнявшись, слушая, как утихает гроза.— Я никогда не была такой счастливой, — прошептала она.

— Видели их у подсолнухов…Вскоре в селе заговорили. Старухи качали головами:— Вдова с председателем! Да он же ей в отцы годится!Молодёжь перешёптывалась:

Елена держалась гордо, но по ночам плакала в подушку. Иван же стал резче на собраниях, чаще запирался в кабинете.

— Потеряешь, если отпустишь. А пока я здесь — мы вместе.— Ты избегаешь меня, — сказала она, застав его у амбара.— Люди говорят…— Пусть говорят! — она стукнула кулаком по деревянной стене. — Ты боишься их больше, чем меня?Он схватил её за плечи:— Боюсь потерять тебя. Из‑за сплетен, из‑за моего возраста, из‑за всего!Она притянула его к себе:

Осенью Иван перевёз Елену в свой дом. Не в пустую избу, а в место, которое они вместе превратили в гнездо:побелили стены;поставили новую кровать с резным изголовьем;на окнах — занавески, которые она сама сшила;на столе — хлеб, испечённый её руками.

— Вот и смотри. Всю жизнь.Он просыпается от запаха жареной картошки. Она стоит у печи, в фартуке, волосы собраны в небрежный узел.— Опять рано встала, — он обнимает её сзади, зарываясь носом в волосы.— Надо тесто ставить. А ты спи.— Не хочу спать. Хочу смотреть на тебя.Она поворачивается, целует его в морщинку у глаза:

— А ты — моя опора. Без тебя я бы упала.Через год поле у села зацвело особенно пышно. Иван и Елена шли сквозь него, держась за руки.— Помнишь, как мы прятались? — улыбнулась она.— Помню. И буду помнить.Он сорвал подсолнух, протянул ей:— Это ты. Всегда тянешься к свету.Она прижала цветок к груди:

Ветер колыхал золотые головы, а они стояли, сплетя пальцы, и знали: их любовь — как эти цветы — родилась в земле, пережила бури и теперь будет цвести, пока светит солнце.

С утверждением советской власти в степном крае начались системные меры по ограничению влияния религии. Закрывались храмы, изымалось церковное имущество, пресекалась просветительская деятельность приходов. Для Ливановки, где церковь веками была духовным центром, эти перемены стали болезненным переломом.

Ранним утром 7 апреля 1920 года к дому священника в п. Ливановский подъехали подводы с вооружёнными людьми. В селе сразу поднялась тревога: бабы выбегали на крыльца, старики крестились, дети жались к матерям.

Как это происходило:

1. Обыск. В дом вошли четверо. Перевернули иконы, вырвали из окладов серебряные ризы, забрали церковную кассу, метрические книги, переписку.

2. Задержание. Священника вывели в одном подряснике, несмотря на утренний холод. Он пытался сказать прихожанам:

Но его толкнули к подводе.— Не бойтесь. Молитесь.

3. Конвой. Докукина увезли в Кустанайскую тюрьму под конвоем. По дороге он не произнёс ни слова, лишь время от времени шептал молитвы.

Реакция селян:

Женщины плакали у колодца, шепча: «За что его? Он же всем помогал…»

Старики собирались тайком, обсуждали: «Это не власть, а бесовщина».

Молодёжь, особенно комсомольцы, демонстративно отворачивались: «Поп — враг народа!»

Обвинение было стандартным для тех лет: «контрреволюционная агитация», «сопротивление секуляризации», «хранение запрещённой литературы». Докукин не признал вины. Его судьба после тюрьмы более чем благоприятная ,его реабелитировали ,но в Ливановку он не вернулся.

К 1928 году антирелигиозная кампания достигла пика. Храм в Ливановке — красивое бревенчатое здание с резными наличниками и звонницей — стал мишенью.

Подготовка к сносу:

На собрании сельсовета зачитали постановление: «Церковь не используется, здание ветхое, подлежит разборке на нужды артели».

Комсомольцы во главе с В. А. Титаренко развесили по селу плакаты: «Долой мракобесие! Да здравствует наука!»

Старостам приказали собрать мужиков для демонтажа. Отказавшихся грозили лишить земельных наделов.

Ранним майским утром у храма собралась толпа. Среди них — и те, кто ещё вчера крестился на крест, и те, кто жаждал «расчистить место для нового мира».

Этапы разгрома:

1. Снятие крестов. Двое парней, подбадриваемые криками, залезли на купол. Верёвки, удары топоров — кресты рухнули на землю с глухим стуком. Женщины ахали, закрывая лица.

2. Ломание икон. Иконы вырывали из киотов, некоторые разбивали обухом топооа. Кто‑то прятал лики под полой — позже их находили в сундуках у старух.

3. Разборка брёвен. Мужики с топорами вгрызались в стены. Скрип дерева, треск, облака пыли. Дети бегали среди обломков, подбирая медные гвозди и резные фрагменты.

4. Делёжка добра. Колокола увезли на переплавку. Доски и брёвна разобрали для строительства конюшен и складов. Кто‑то тащил домой церковные скамьи, кто‑то — куски кровельного железа.

— Грех это… Грех… — шептала старуха, но её оттолкнули: — Молчи, бабка! Время такое!Диалоги из толпы:— Эй, Гриша, это бревно моё! Я первый схватил!— А мне для сарая надо! У меня корова мёрзнет!

К вечеру от храма остался лишь фундамент и груды обломков. Молодёжь устроила пляску на развалинах, играя на гармошке. Старики ушли, не оглядываясь.

Место, где стоял храм, не застроили сразу. Площадь превратилась в многофункциональный плац:

Собрания. Здесь проходили сельские сходы, выступления агитаторов, раздачи пайков.

Праздники. На Масленицу жгли чучело, на Первое мая ставили трибуну.

Танцы. По вечерам молодёжь собиралась с гармошкой и балалайкой. Парни приглашали девушек, смеялись, шутили. Старухи, проходя мимо, крестились и бормотали: «На крови танцуют…»

Раньше здесь звонили колокола, шли крестные ходы.

Теперь — гром ручных барабанов, крики комсомольцев, запах махорки.

В 1919 году в Ливановке появилась одна из первых в Кустанайском уезде комсомольских ячеек. Её активистом стал В. А. Титаренко — молодой, резкий, убеждённый в правоте нового строя.

Чем занимались комсомольцы:устраивали антирелигиозные вечера с лекциями о «лжи попов»;вели агитацию среди молодёжи: «Вступай в комсомол — стань строителем будущего!»;контролировали исполнение постановлений сельсовета;участвовали в ликвидации безграмотности — учили читать и писать.

Методы:Кто отказывался вступать в комсомол, становились «объектом перевоспитания»: их высмеивали на собраниях, лишали льгот.Семьи священников и «кулаков» держали под надзором.

Успехи ливановских комсомольцев вдохновили соседние сёла. В Денисовке ячейку организовал Василий Титаренко (вероятно, родственник В. А.).

Из Ливановки приезжали комсомольцы с плакатами и брошюрами.

1. Собрания в школе. Говорили о «светлом будущем», о «победе над тьмой».

2. Приём в комсомол. Торжественно, при красном знамени. Новички давали клятву: «Буду бороться с пережитками прошлого!»

3. Акции. Срывали иконы с общественных зданий, устраивали «суды» над «религиозными предрассудками».

Сопротивление:Некоторые крестьяне прятали иконы, тайно крестили детей.Старухи шептали: «Это бесовская власть. Бог накажет».Но открыто возражать боялись — после ареста Докукина все понимали: последствия будут суровыми.

К началу 1930‑х годов:

В Ливановке не осталось от религи ничего.

Церковь превратилась в воспоминание — для одних горькое, для других «пережиток».

Комсомольцы стали новой силой в селе, задавая тон в культуре и быту.

Площадь, где стоял храм, так и не обрела постоянного назначения — она оставалась местом памяти, где прошлое и настоящее сталкивались, как волны и камень.

Так, через арест священника, разрушение святыни и насаждение новых идеалов, Ливановка пережила один из самых болезненных переломов в своей истории.

В начале 1920‑х годов в посёлке Ливановский жила семья священника Иоанна Андреевича Докукина:

Жена — Мария Яковлевна (1875 г. р.), тихая, молитвенная женщина, хранительница домашнего очага.

Дочери — Анастасия (1896 г. р.) и Вера (1900 г. р.), воспитанные в благочестии, но уже ощущавшие дыхание новой эпохи.

Дом Докукиных стоял неподалёку от церкви. Здесь всегда пахло воском и свежеиспечённым хлебом, звучали молитвы и детские голоса. Иоанн Андреевич служил в храме, учил грамоте деревенских ребят, помогал бедным. Мария Яковлевна вела хозяйство, лечила травами, шила облачения.

Типичный день:Ранняя утренняя молитва.Служба в храме.Приём прихожан: кто‑то просил совета, кто‑то — помощи.Вечер — за чтением Евангелия, с песнями дочерей у самовара.

Ранним утром к дому подъехали подводы с вооружёнными людьми. Мария Яковлевна, услышав стук, выбежала на крыльцо:

— Священник Докукин арестован. По обвинению в антисоветской агитации.— Что вам нужно?

1. Обыск. Врываются в дом, переворачивают иконы, рвут ризы, забирают церковные книги. Анастасия плачет, Вера жмётся к матери.

2. Прощание. Иоанн Андреевич успевает сказать жене:

— Не бойся. Молись. Дети — на тебе.

3. Увоз. Его уводят в подряснике, несмотря на мартовский холод. Мария Яковлевна падает на колени, крестит мужа вслед.

После ареста:Дом опечатывают.Дочерей выгоняют — помещение подлежит реквизиции».Мария Яковлевна с дочерьми перебирается в каморку при школе, где раньше муж учил детей.

— Тогда мы будем помнить его. И молиться. Это всё, что у нас осталось.Диалог матери и дочерей (ночью, при свете лучины):— Мама, куда его увезли? — всхлипывает Вера.— В Кустанайскую тюрьму, — шепчет Мария Яковлевна. — Но Бог не оставит нас.— А если его… убьют? — дрожа, спрашивает Анастасия.

Иоанна Андреевича держат в холодной камере. Ему предъявляют обвинения:

«антисоветская агитация» (проповеди о милосердии);

«сопротивление секуляризации» (отказ отдать метрические книги);

«связь с контрреволюционными элементами» (помощь беженцам).

— Я говорил, что всякая власть от Бога. А зло — в сердцах людей, а не в указах.Допрос (фрагмент):— Вы призывали прихожан не подчиняться советской власти?— Я призывал любить ближних и не творить зла. Это не противоречит никакому закону.— Но вы говорили, что новая власть — от дьявола!

15 февраля 1921 года Челябинский ГубЧК приговаривает его к 5 годам концлагерей по ст. 58‑10 УК РСФСР.

Но 13 ноября 1921 года его условно освобождают «ввиду хорошего поведения и продолжительности содержания под арестом».

Он приходит домой измождённый, с сединой в волосах. Мария Яковлевна молча обнимает его. Дочери плачут. Но в доме уже нет икон — их забрали при обыске.Возвращение:

Иоанн Андреевич больше не служит в храме — церковь уже под надзором.Они перезжают в Денисовку. Он работает в артели, чинит инвентарь, но его взгляд остаётся сосредоточенным, словно он продолжает молиться даже в молчании.

Он редко говорит о тюрьме. Только иногда, глядя в окно, шепчет: «Там звёзды такие же…»

Мария Яковлевна теперь ходит в церковь тайком, к старухам, что собираются на дому.

Анастасия и Вера учатся жить в новом мире: одна идёт в школу учительницей, другая — в артель.

— Нет. Они не могут разрушить то, что внутри.— Папа, почему ты не борешься? — спрашивает Вера. — Ты же прав!— Борьба — не всегда крик. Иногда — молчание. Иногда — молитва. Я борюсь тем, что остаюсь собой.— Но они разрушат всё!

Когда начинают ломать храм, Иоанн Андреевич стоит в стороне. Его не трогают — он уже «перевоспитанный». Но он видит, как:сдирают кресты;разбивают иконы;растаскивают брёвна.

«Это не просто дерево. Это стены, где я венчал, крестил, отпевал. Это голос Бога в этом селе. А теперь — только треск досок и смех».Внутренний монолог:

Мария Яковлевна плачет, закрыв лицо платком. Анастасия сжимает кулаки. Вера шепчет:

— Я запомню. Всех, кто это делал.

Иоанн Андреевич работает в артели, но вечерами тайно принимает прихожан — крестит детей, исповедует.

Мария Яковлевна шьёт на заказ, печёт хлеб, продаёт на рынке.

Анастасия учит детей в школе, но втайне рассказывает им о Библии.

Вера вступает в комсомол — не из убеждений, а чтобы защитить семью. Она ходит на собрания, но дома молится.

— А мама? А отец? Они не выдержат.Конфликт поколений:— Ты предаёшь отца! — кричит Анастасия.— Я спасаю нас. Если меня исключат — нас выселят. Ты этого хочешь?— Лучше выселиться, чем жить во лжи!

Несмотря на давление, семья продолжает жить по-христиански:по ночам читают Евангелие при свече;прячут иконы в сундуках;отмечают Пасху тихо, без куличей, но с молитвой.

Мария Яковлевна ставит на стол крашеные яйца (один — для каждого), зажигает свечу.

Все крестятся. Даже Вера, комсомолка, шепчет: «Воистину воскресе».— Христос воскресе.

Иоанн Андреевич умирает в 1930 году. Перед смертью говорит жене: «Я не предал. И ты не предавай».

Мария Яковлевна живёт до 1940‑х, хранит иконы, учит внуков молитвам.

Анастасия выходит замуж за учителя, рожает детей, тайно крестит их.

Вера так и остаётся в комсомоле, но её душа разрывается между долгом и верой. В старости она часто ходит на кладбище, где когда‑то стоял храм, и шепчет: «Прости нас, Господи».

В 2000 году Иоанна Андреевича Докукина реабилитируют по делу 1920 года. Но для семьи реабилитация — лишь формальность. Их память о нём жива:

в сундуке — его ряса;

на стене — выцветшая фотография;

в сердце — его слова: «Не бойтесь. Молитесь».

А на месте храма теперь пустырь. Но иногда, в ветреный день, кажется, будто слышен звон — тот самый, который когда‑то собирал всю Ливановку под своды церкви Докукиных.

К концу 1920‑х годов в Ливановке всё явственнее звучал новый ритм жизни. На сельских сходах, у колодцев, в амбарах — везде обсуждали одно: объединение в коллективное хозяйство.

Это не было стихийным порывом. Ещё с 1919 года, благодаря Моисею Белоусу, в селе действовала сельхозартель «Красный фонарь». Там крестьяне впервые ощутили силу общего труда:вместе выходили на весенний сев;сообща вспахивали зябь;делили инвентарь и лошадей;складывали зерно в общий амбар.

— А куда отступать? Один в поле не воин. А вместе — может, и выживем.Разговор у колодца (1928 год):— Помнишь, как в «Красном фонаре» сеяли? Один за всех, все за одного!— А теперь — колхоз! Название другое, а суть та же.— Да только слухи ходят: там правила жёстче. Не отступишься.

В сентябре 1929 года на сельском сходе объявили:

— На базе артели «Красный фонарь» создаётся первый в Ливановке колхоз. Название — «III Интернационал».

Зал замер. Кто‑то крестился тайком, кто‑то сжимал кулаки от волнения.

Как это происходило:

1. Объявление. На трибуну поднялся В. А. Титаренко, местный комсомольский активист:

— Время единоличников прошло! Будущее — за коллективным трудом!

— А если не захочу?2. Обсуждение. Мужики перешёптывались:— А как с землёй?— А с лошадьми?

3. Призыв. Титаренко стукнул кулаком по столу:

— Кто за новую жизнь — встаньте!

Первые ряды поднялись. Потом — ещё, ещё… К концу собрания стояла половина зала.

После уборки урожая активисты начали подворный обход. В каждой хате — один и тот же разговор:

— Вступаю! — твёрдо сказал он. — У меня одна лошадь, да и та еле ходит. А в колхозе — общий инвентарь, общий хлеб. Может, дети сыты будут.Сцена 1: бедняк Иван Зыков

— Ладно… Но чтобы честно!Сцена 2: середняк Пётр Волков— Я сам справлюсь. У меня две коровы, пашня хорошая… — колебался он.— А если засуха? А если саранча? Один не выстоишь! — убеждали активисты.