
Полная версия:
Уклон
Свидетель № 4. Бдительный кадр
(Звук нервно щелкающего замочка кожаного портфеля, шелест бумаг).
Гражданин Пыжов Аполлон Игнатьевич, 1919 г.р., старший бухгалтер треста «Томсклесстрой»:
— Я требую выключить этот ваш магнитофон! Нет, наоборот — включите на полную громкость! Я хочу, чтобы мои слова дошли до самого верха, до обкома партии и органов госбезопасности! Вы думаете, это случайность? Уклон у вас тут? Нет, товарищи, это самый настоящий политический уклон! Вернее, диверсия!
Следователь Ковалёв: (Устало, потирая переносицу) Гражданин Пыжов, какая диверсия? Рейсовый автобус пятого маршрута, водитель — ветеран войны, покойный ныне...
Аполлон Пыжов: Вот именно! Ветеран! Заслуженный человек! А кто в толпе шёл?! Я шёл! С квартальным отчётом по лесозаготовкам! А рядом со мной — два гражданина в пыжиковых шапках, и это в августе-то месяце! Подозрительные личности! И как только автобус на нас понесся, я краем глаза заметил, как один из них руку в карман сунул — и раздался такой высокий, противный писк, как от шпионской рации! И автобус сразу — стоп! Это же испытание новейшего психотропного или магнитного оружия империалистов! Томск — город закрытый, рядом секретные объекты, а у вас тут среди бела дня рейсовый транспорт останавливают дистанционно! Я этого так не оставлю, я в Москву писать буду, лично товарищу Андропову!
Свидетель № 5. Жертва прогресса и брюк клеш
(Звук шуршащего нейлона, тяжёлая одышка, тихий смешок).
Гражданин Бобров Геннадий, 1950 г.р., студент 3-го курса радиотехнического факультета ТИАСУРа:
— Да не слушайте вы этого бухгалтера с пыжиковыми шапками, товарищ следователь, у него от жары шарики за ролики заехали! Я прямо у самого капота лежал — вот, смотрите, брюки новые, кримпленовые, из фарцы за сорок рублей брал, на колене в хлам порвал!
Капитан Громов: Не отвлекайся, студент. Что ты видел, когда упал?
Геннадий Бобров: Я, короче, девчонкам с параллельного потока кричал, хотел выпендриться, ну и зазевался. А когда эта красная махина на меня полетела, я даже испугаться не успел — меня какая-то бабка с бидоном сбила, я прямо под бампер и закатился. Лежу на горячем асфальте, смотрю вверх — на меня решётка радиатора надвигается, огромная, как пасть у динозавра. И вдруг... знаете, в общаге, когда проводка коротит или кинескоп у телевизора пробивает, такой синий огонёк проскакивает? Вот точно такой же голубоватый сполох прямо под передней осью автобуса сверкнул! И запахло резко — не бензином, не гарью, а как после грозы на Томи, озоном чистым! И в ту же секунду у меня волосы на руках дыбом встали, будто я за оголённый провод схватился, а автобус над самой моей головой — раз! — и замер. Даже капот не качнулся. Я выполз, потрогал бампер — а он ледяной! В тридцатиградусную жару бампер у работающего автобуса был холодный, как ледышка из морозилки!
(Слышен щелчок кнопки «Стоп». В кабинете повисает тяжёлая, густая тишина).
Следователь Ковалёв медленно откинулся на спинку стула и посмотрел на капитана Громова. Капитан молча смотрел в окно, за которым в золотистых лучах августовского заката мирно дремали деревянные кружева старого Томска.
— Знаешь, Сергей, — тихо произнёс Громов, доставая из кармана мятую пачку «Беломора», — с Аграфеной Никаноровной и её Николой Угодником всё понятно. С бухгалтером Пыжовым тоже — его в обкоме уже давно знают и стараются не пускать дальше вахты. Но вот физик этот, Штернберг, и пацан из радиотехнического... Они ведь оба про холод сказали. И про статику.
— А ещё дядя Вася, — добавил Ковалёв, постукивая карандашом по столу. — Вскрытие только завтра утром, но Скворцов клянётся, что водитель начал холодеть прямо в момент аварии. Слишком много холода для самого жаркого дня августа, Василий Иванович. Поехали-ка мы в четвёртый автопарк. Хочу я на этот пятый маршрут сам посмотреть, пока его слесарь Кузьмичев на винтики не разобрал.
Рассказы свидетелей записаны, и в деле появились первые таинственные зацепки: загадочный холод, голубоватый сполох и внезапная остановка многотонной машины.
5. Короткое замыкание в четвёртом парке
Четвёртый автокомбинат на окраине Томска встретил оперативную группу густым запахом солидола, прелых тряпок и вечерней прохладой, тянущей с Томи. Несмотря на поздний час, в ремонтном боксе № 3 горел яркий свет, а у опечатанного жёлто-красного «ЛиАЗа-677» суетились двое: уже знакомый следователям агрегатчик Степан Кузьмичев и главный инженер автопарка — сухопарый, нервный мужчина в застиранном синем халате поверх белой рубашки с галстуком.
Инженер, представлявшийся Ростиславом Эдуардовичем, нервно потирал руки, то и дело косясь на массивный катушечный магнитофон, который Ковалёв с торжественным видом водрузил прямо на верстак среди гаечных ключей и ветоши.
— Вы уж извините, товарищи из органов, — зачастил инженер, пока Ковалёв расправлял кабель и искал розетку, — но я сам потребовал, чтобы осмотр зафиксировали! Мне под трибунал из-за этого гроба на колёсах идти не с руки! Машина прошла плановое ТО три дня назад, лично подписывал! И то, что с ней сейчас творится — это, простите, не техника, это чистая бесовщина!
— Вот под запись и доложите, Ростислав Эдуардович, — буркнул капитан Громов, присаживаясь на перевёрнутый ящик из-под запчастей и закуривая. — Без мистики, строго по технической части.
Ковалёв щёлкнул клавишей «Запись», бобины «Днепра-14А» плавно закрутились, и в тишине гулкого бокса зазвучал отчётливый, слегка дребезжащий голос главного инженера.
РАСШИФРОВКА МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ № 15-А
Носитель: лента магнитная «Тип-6», записано в помещении ремонтного бокса № 3 Четвёртого автокомбината г. Томска.
Дата и время: 13 августа 1970 года, 23 часа 15 минут.
Присутствуют: следователь прокуратуры С.П. Ковалёв, капитан милиции В.И. Громов, главный инженер автопарка Р.Э. Зайцев, слесарь-агрегатчик С.Ф. Кузьмичёв.
(На фоне слышен гул люминесцентных ламп, отдалённый лай сторожевой собаки и звон упавшего на бетонный пол гаечного ключа).
Главный инженер Зайцев: (Голос напряжённый, срывающийся на профессиональный жаргон) Значит так, записывайте. Я, главный инженер Четвертого томского автокомбината Зайцев Ростислав Эдуардович, в присутствии представителей прокуратуры и уголовного розыска произвёл первичный технический осмотр автобуса ЛиАЗ-677, государственный номер 42-16 ТОМ, пригнанного в парк на буксире с перекрестка проспекта Кирова и улицы Дзержинского.
Сразу заявляю официально: к механической части претензий нет и быть не может! Мы с Кузьмичёвым машину на яму загнали, облазили вдоль и поперёк. Тормозная система — в идеальном состоянии! Пневматика держит давление как по паспорту, колодки свежие, не стёртые, нигде ни подтёков, ни разрывов магистралей. Рулевое управление — без люфтов. Карданный вал, задний мост, та же львовская гидромеханическая коробка передач — всё целое! Ни одного сломанного зуба на шестернях, масло чистое, без стружки.
Капитан Громов: Постойте, Ростислав Эдуардович. А двигатель? Постовой утверждал, что мотор заглох сам собой, когда педаль газа была вдавлена в пол. Заклинил?
Главный инженер Зайцев: в том-то и фокус, товарищ капитан, что не заклинил! Поршневая группа в полном порядке, коленвал проворачивается свободно, уровень масла в норме, бензонасос качает, в баке ещё литров сорок А-76 плещется. По всем законам автодела этот мотор должен был сейчас завестись с пол-оборота! Но он молчит как мороженная рыба на льду!
Следователь Ковалёв: Почему молчит, если всё исправно?
Главный инженер Зайцев: а потому, товарищ следователь, что в этом автобусе умерла вся электрика! Но умерла не просто так, а... (слышно, как инженер громко сглатывает) ... будто в него шаровая молния ударила, да ещё и изнутри! Вся электропроводка выгорела в хлам! Понимаете? До состояния пепла! Изоляция на жгутах не просто оплавилась, она превратилась в сухую чёрную труху, которая рассыпается, если пальцем тронуть!
Слесарь Кузьмичёв: (Вмешивается сбоку, голос глухой, словно из смотровой ямы) Вы сюда посмотрите, товарищи начальники! Аккумуляторные батареи — две штуки, шестивольтовые, танковые почти, хрен убьешь — высушены досуха! Электролит выкипел подчистую, а свинцовые пластины внутри покорёжило так, будто через них ток в тысячу ампер пропустили! Генератор — в труху, реле-регулятор — в уголь, катушка зажигания вообще лопнула пополам!
Главный инженер Зайцев: Мало того! Подойдите к приборной панели, посветите фонариком! Все контрольные лампочки, спидометр, тахометр, даже часы над лобовым стеклом — всё мертвое! Стрелки на приборах приварились к циферблатам намертво! А радиоточка в салоне, через которую водитель остановки объявляет — у неё диффузор динамика просто вывернуло наизнанку, будто внутри микрофонного провода маленький взрыв произошёл!
Следователь Ковалёв: (Шорох шагов, звук открываемой скрипучей двери кабины) Так... а вот это что за запах, Ростислав Эдуардович? Проводкой горелой пахнет, это понятно. Но под этой гарью... какой-то кислый, металлический дух. Будто грозой пахнет или сварочным аппаратом.
Главный инженер Зайцев: Озоном это пахнет, товарищ следователь! Я фронтовик, в связи служил, знаю, как пахнет, когда высоковольтный трансформатор прошивает. Но откуда в обычном городском автобусе высокое напряжение?! Там же бортовая сеть всего двенадцать вольт! От двенадцати вольт аккумулятор не взрывается, а медная жила толщиной в палец не превращается в труху за две секунды!
(На пленке слышен долгий, задумчивый скрип кожаной куртки Громова).
Капитан Громов: Значит, картинка складывается такая. Автобус катится под уклон. Водитель умирает, давит на газ. Машина набирает ход. И тут... происходит колоссальный скачок напряжения, который за долю секунды выжигает всю электрику, вырубает зажигание — отчего глохнет мотор — и.… и что? Откуда взялся тормозной импульс, который остановил восемь тонн на десятипроцентном уклоне без единого следа на асфальте? Выгоревшая проводка машину не затормозит!
Главный инженер Зайцев: Не затормозит, товарищ капитан. Если только... (голос инженера переходит на нервный шёпот) ... если только этот автобус не попал в какое-то мощнейшее электромагнитное поле. Такое, которое наводит токи Фуко в каждом болте и превращает железную раму в гигантский тормозной башмак! Только откуда в центре Томска, на перекрёстке Кирова и Дзержинского, взяться электромагниту размером с дом?! У нас там, простите, гастроном и политехнический институт, а не ускоритель элементарных частиц!
(Звук щелчка кнопки «Стоп». Запись обрывается).
Ковалёв выключил магнитофон, аккуратно смотал шнур и медленно обвёл взглядом притихший бокс. В дальнем углу, за грудой старых покрышек, что-то тихо звякнуло — словно остывал невидимый металл.
— Политехнический институт, говорите... — задумчиво протянул следователь, глядя на чёрную от копоти приборную панель ЛиАЗа. — А ведь у политеха там, как раз в двух кварталах от перекрёстка, корпус высоких напряжений стоит. Тот самый, закрытый, куда студентов без спецпропуска не пускают.
Капитан Громов медленно потушил папиросу о каблук сапога и криво усмехнулся:
— Ну что, Сергей Петрович, пахнет это дело уже не прокуратурой. Сдаётся мне, завтра с утра у нас в кабинете гости из «большого дома» нарисуются. С холодной головой и горячим сердцем.
Тайна перекрестка на проспекте Кирова начинает обретать научные и весьма зловещие очертания: сгоревшая дотла электропроводка, токи Фуко и закрытый корпус высоких напряжений Томского политеха по соседству.
6. Секретная физика конторы глубокого бурения
В то самое время, когда лейтенант Степан Шерлохолмов ещё только протирал дедовскую лупу в своем тесном кабинете Кировского РОВД, а следователь прокуратуры Ковалёв сматывал шнур чехословацкого магнитофона в больничной ординаторской, невидимая, но всепроникающая паутина Комитета государственной безопасности уже начала тихо вибрировать.
Томское областное управление КГБ располагалось в солидном, невозмутимом здании на проспекте Кирова — всего в паре кварталов от злополучного перекрестка. Ведомство это жило по своим особым, величественным законам, где главным рабочим инструментом считалась не лупа и не таблица умножения, а тотальная, круглосуточная бдительность. В представлении сотрудников конторы любой чих на вверенной территории являлся потенциальным сигналом зарубежной разведки, а внезапный дождь в ясную погоду требовал немедленной проверки на предмет климатической диверсии со стороны блока НАТО.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что уже через два часа после происшествия с рейсовым «ЛиАЗом» на стол начальника управления полковника Игната Петровича Страшилова легли два аккуратных рукописных листка с грифом «Совершенно секретно. Снять копию — расстрел».
Доложил о них дежурный по управлению, вошедший в кабинет начальника с таким каменным и торжественным лицом, словно принёс шифрограмму о высадке американского десанта в устье Томи.
— Товарищ полковник, — негромко отчеканил дежурный, кладя бумаги на зелёное сукно стола — по линии негласного аппарата поступили два экстренных донесения с перекрёстка Кирова и Дзержинского. От источников «Хмурый» и «Ретивый». Оба находились в гуще события. Показания совпадают на восемьдесят процентов, но содержание... требует вашей личной резолюции.
Страшилов крякнул, нацепил очки в толстой роговой оправе и принялся читать.
Нештатный агент «Хмурый» — в миру тихий, вечно недовольный жизнью бухгалтер треста «Томсклесстрой» Аполлон Игнатьевич Пыжов, тот самый, что уже успел попить крови у следователя Ковалёва, — писал размашисто, с явным политическим надрывом. В своём донесении «Хмурый» со всей пролетарской прямотой сообщал, что остановка автобуса без тормозов является ничем иным, как испытанием психотронного луча, произведённым двумя подозрительными субъектами в пыжиковых шапках посреди августа, и требовал немедленно перекрыть все выезды из города.
Второй листок принадлежал перу агента «Ретивого» — бойкого, вездесущего пенсионера из числа бывших завхозов, который считал своим священным долгом стучать на всех соседей по лестничной клетке, включая дворовую собаку Жучку. «Ретивый» смотрел на перекрёсток из окна ближайшей парикмахерской и докладывал, что автобус остановился от «невидимого ледяного удара», после чего от бампера повалил белый пар, а один подозрительный патлатый студент пытался вступить в несанкционированный контакт с неподвижным гражданином у афишной тумбы.
Игнат Петрович снял очки, потёр переносицу и тяжело вздохнул. Он хорошо знал цену творчеству своих добровольных помощников: «Хмурому» всюду мерещились шпионы в пыжиковых шапках, а «Ретивый» неделю назад принёс донос на соседку, которая якобы передавала азбукой Морзе секретные сведения в Лэнгли путём выбивания ковра во дворе. Но два независимых сигнала об одной и той же аномалии в центре режимного, окружённого закрытыми «почтовыми ящиками» города игнорировать было нельзя.
Страшилов нажал кнопку вызова и через минуту поставил задачу перед своим лучшим оперативником — майором Александром Николаевичем Крыловым.
— Возьми, Александр, вот эту беллетристику, — буркнул полковник, пододвигая донесения. — Проверь тихо, без шума. Прокуратура там уже крутится, у судмедэксперта Вонючкина поинтересуйся, автопарк пощупай. Выясни, что там за ледяной удар такой. Через три дня доложишь.
Майор Крылов взял под козырек и растворился за дверью.
Ровно через трое суток, вечером шестнадцатого августа, майор снова стоял перед столом начальника управления. Вид у опытного чекиста, обычно непроницаемого как бетонный дот, был слегка растерянным. Он положил перед Страшиловым изъятые в прокуратуре магнитофонные катушки, копию акта вскрытия из морга и справку из четвёртого автокомбината.
— Докладываю, Игнат Петрович, — негромко начал Крылов. — Проверил по всем линиям. Шпионов в пыжиковых шапках не обнаружено — это были два командировочных заготовителя из Кемерово, приехали за кедровым орехом, шапки везли на обмен. Свидетели несут околесицу про Николу Угодника и озон. Но по технической и медицинской части... картина, честно говоря, дрянная.
Крылов коротко и сухо изложил суть: исправные тормоза, выгоревшая до пепла проводка при отключенном зажигании, замороженная кровь водителя и обмороженные уши пассажира первого ряда при тридцатиградусной жаре.
— Моё мнение такое, товарищ полковник, — подытожил майор, слегка понизив голос. — Чистой воды чертовщина. Никакой вражеской агентурой здесь не пахнет, а вот вляпаться в такую аномалию, где даже физика не работает, — себе дороже. Милиция дело уже списала в отказной как банальный инфаркт, прокуратура руки умыла. Считаю целесообразным сдать материалы в закрытый архив управления и с этой чертовщиной больше не связываться. Себе спокойнее будет.
Страшилов долго молчал, глядя на катушки с магнитофонной лентой. Совет майора звучал разумно, по-житейски мудро. Зачем будить лихо, пока оно тихо? Напишешь в Москву про «ледяной удар» — на Лубянке решат, что в Томске руководство от жары умом тронулось, и пришлют медицинскую комиссию вместо наградного списка.
— Пожалуй, ты прав, Александр, — медленно кивнул полковник. — Убирай плёнки в сейф. Дело закрываем. Всем причастным — подписку о неразглашении, и чтобы тишина была гробовая.
Крылов козырнул и вышел.
В кабинете наступила тишина. Страшилов поднялся из-за стола, подошёл к окну, заложив руки за спину, и уставился на вечерний проспект Кирова. И вот тут, оставшись наедине с самим собой и суровым портретом Железного Феликса на стене, старый чекист вдруг почувствовал, как под ложечкой начинает неприятно посасывать знакомый аппаратный холодок.
Игнат Петрович крепко задумался.
«Закрыть дело и забыть... — размышлял он, хмуря густые брови. — А если завтра выяснится, что эта самая «чертовщина» — вовсе не фокус природы, а испытание новейшего советского секретного оружия, о котором нам на места просто забыли сообщить? Приедет маршал Гречко с проверкой, спросит: „Как сработали органы госбезопасности при утечке импульса?” А я ему что скажу? „Мы решили с чертовщиной не связываться”?! Вылечу из кресла в два счёта с формулировкой за притупление бдительности!»
Мысль эта потянула за собой другую, ещё более зловещую. А если это всё-таки происки империалистов? Если через месяц такая же «холодная молния» шарахнет не по рейсовому автобусу, а по стратегическому объекту в Томске-7 или по зданию самого обкома партии?! Тогда невнимание к этой чертовщине обернется для полковника Страшилова уже не потерей кресла, а прямым билетом в Лефортово по статье о преступной халатности.
— Нет уж... — вслух пробормотал Игнат Петрович, чувствуя, как на лбу проступает испарина. — В нашей конторе чертовщины по штатному расписанию не положено. Либо это наша тайна, либо вражеская диверсия. Третьего не дано.
Полковник решительно шагнул обратно к столу, снова вдавил кнопку вызова майора Крылова и приказал поднять всю наружку, чтобы плотно пасти единственного человека в городе, который продолжал копаться в этом деле — наивного лейтенанта из Кировского РОВД с дурацкой фамилией Шерлохолмов.
7. Холодный след товарища Вонючкина
Утро 14 августа в Томске выдалось душным и пасмурным, словно природа собиралась с силами перед грозой, но никак не могла разродиться. В полуподвальном помещении областного бюро судебно-медицинской экспертизы пахло хлоркой, формалином и крепчайшим самосадом, который местный корифей селекционного дела, эксперт высшей категории Павел Игнатьевич Вонючкин, курил прямо у открытой форточки, невзирая на все противопожарные инструкции Минздрава.
Фамилия у Павла Игнатьевича была под стать его профессии и характеру — едкая, въедливая, не терпящая возражений. Сам он этим нисколько не смущался и любил повторять: «Вонючкин — это не фамилия, товарищи следователи, это профессиональный диагноз! Я любую гниль на чистую воду выведу!».
Когда Ковалёв и Громов вошли в его тесный, заставленный стеклянными банками кабинет, Вонючкин как раз стягивал с рук резиновые перчатки. Увидев в руках у следователя знакомый чемоданчик с магнитофоном «Днепр-14А», эксперт хитро прищурился и поправил круглые очки в роговой оправе.
— О, прогресс дошёл и до нашего тихого омута! — воскликнул он скрипучим тенорком. — Давайте, включайте свою шарманку, Сергей Петрович! А то напишете в протоколе сухими канцелярскими фразами, а здесь, доложу я вам, такой медицинский казус, что хоть в «Медицинскую газету» статью тискай, хоть сразу в КГБ неси!
Ковалёв молча кивнул, водрузил аппарат на край стола, отодвинув в сторону банку с заспиртованной лягушкой, и нажал клавишу «Запись».
РАСШИФРОВКА МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ № 16-В
Носитель: лента магнитная «Тип-6», записано в кабинете дежурного эксперта Томского областного бюро СМЭ.
Дата и время: 14 августа 1970 года, 09 часов 30 минут.
Присутствуют: следователь прокуратуры С.П. Ковалёв, капитан милиции В.И. Громов, судебно-медицинский эксперт П.И. Вонючкин.
(На фоне слышно тиканье настенных ходиков, гулкий стук трамвая за окном и характерный треск разрываемой папиросной бумаги).
Судмедэксперт Вонючкин: (Голос бодрый, с явными нотками театрального восторга) Значит так, товарищи юристы! Вскрытие трупа гражданина Соколова Василия Кузьмича, 1915 года рождения, водителя Четвёртого автокомбината, произвел я лично, в присутствии лаборанта. Сразу успокою вашу оперативную бдительность: ни пули, ни яда, ни удара тупым предметом по кумполу там нет и в помине! Никакого криминала! Классический, можно сказать, образцово-показательный обширный трансмуральный инфаркт миокарда!
Капитан Громов: То есть помер дядя Вася своей смертью?
Судмедэксперт Вонючкин: Абсолютно своей! И, прямо скажем, закономерной. Фронтовик, два осколочных в лёгком, сосуды забиты холестерином так, что хоть наждачку делай, плюс тридцать градусов жары в душной кабине «ЛиАЗа». Сердечко у него рвануло мгновенно — левый желудочек лопнул, как перезревший арбуз. Смерть наступила за секунды. Отсюда и судорога: грудью рухнул на клаксон, правую ногу свело — вдавил педаль газа в полик. Тут всё как по учебнику судебной медицины, хоть студентам на лекции показывай!
Следователь Ковалёв: Подождите, Павел Игнатьевич. Если всё как по учебнику, почему вы тогда про КГБ заикнулись? Где казус?
Судмедэксперт Вонючкин: (Понижает голос до заговорщического полушёпота) а казус, дорогой мой Сергей Петрович, начинается там, где заканчивается классическая медицина и начинается чертовщина! Вы акт осмотра трупа на месте происшествия читали? Постовой Скворцов утверждает, что через тридцать секунд после остановки автобуса водитель был уже холодным! Я сначала подумал — у парня от страха глюки начались. Привезли тело к нам в морг в пятнадцать десять, то есть ровно через час после аварии. Я градусник в руки беру — и у меня очки на нос сползают!
Капитан Громов: И что там на градуснике?
Судмедэксперт Вонючкин: Пятнадцать градусов по Цельсию, товарищ капитан! Пятнадцать! В глубоких тканях печени! Вы понимаете, что это значит?! В тридцатиградусную августовскую жару человеческое тело остывает со скоростью примерно один градус в час! Чтобы труп Соколова остыл с тридцати шести и шести до пятнадцати градусов за один час, его надо было сразу после смерти засунуть в промышленный холодильник мясокомбината с температурой минус сорок!
Следователь Ковалёв: Может, градусник неисправен?
Судмедэксперт Вонючкин: (Стучит костяшками пальцев по столу) У Вонючкина градусники не врут! Я тремя разными мерил, включая спиртовой! Мало того! Когда я вскрыл грудную клетку, кровь в крупных сосудах не просто свернулась — она имела консистенцию густого вишневого киселя с мельчайшими кристалликами льда! Понимаете?! Внутри живого, точнее, только что умершего человека на долю секунды температура упала ниже нуля! Будто из него не просто жизнь выкачали, а всю тепловую энергию разом высосали! Как пылесосом!

