
Полная версия:
Уклон

Уклон
Александр Омелаев
Уклон
Эпиграф:
«Если факты не соответствуют теории, измените факты».
«Только дурак нуждается в порядке — гений господствует над хаосом».
Альберт Эйнштейн
1. Содержание
1. Предисловие 2
2. Историческая справка. Три взгляда на один «уклон» 3
3. Уклон улицы Кирова или Загадка ДТП 4
4. Девятнадцать оттенков истины 7
5. Короткое замыкание в четвёртом парке 10
6. Секретная физика конторы глубокого бурения 13
7. Холодный след товарища Вонючкина 15
8. Пассажиры с разными градусами 18
9. Дедукция на клюквенном болоте 20
10. Диалектика уклонов полковника Мефодьича 23
11. Искусство выкорчёвывания уклонов 25
12. Девять кадров неподвижности 27
13. Синдром триста двенадцатой комнаты общаги 31
14. Перекрёсток в четырёх измерениях 34
15. Встреча на ступеньках Универа 36
16. Высшая математика номенклатурного выживания 39
17. Коньяк для лучшего понимания генеральной линии 41
18. Высшая арифметика номенклатуры Старой площади 44
19. Номенклатурное нашествие на Томь 47
20. Побег из обкома и зарядка через розетку в общаге 49
21. Диалектика начальственного гнева Страшилова 51
22. Ноль целых тридцать три сотых процента остаточного заряда 54
23. Игра в прятки в триста двенадцатой 56
24. Тактическое отступление в логово власти 58
25. Агент «Гастроном» и призрак шестьдесят второго 61
26. Пятьдесят мегаватт для товарища робота 64
27. Операция «Твёрдая платформа» и позывной «Уклонист» 65
28. Торжество диалектики над законами Ньютона 68
29. Диамат на «пять», лунная командировка и путёвка в Москву 72
30. Кабан в Завидово и бессонница генерального секретаря 74
31. Ночной консилиум у академика Келдыша 77
32. Послесловие 81
1. Предисловие
Дорогой читатель!
Прежде чем вы перевернёте страницу и окажетесь на залитом августовским солнцем перекрёстке томского проспекта Кирова в далёком 1970 году, стоит сделать небольшую остановку и присмотреться к тем удивительным обитателям советской фауны, о которых пойдёт речь в этой книге.
В эпоху развитого социализма природа создала на одной шестой части суши совершенно особый, неповторимый заповедник государственных служащих. Для человека неподготовленного все они сливались в единую серую массу в галстуках, но опытный натуралист — или нарымский охотник, привыкший читать следы на таёжном снегу — безошибочно различал среди них редчайшие породы зверей и птиц.
Взять, к примеру, простых советских сыщиков из районных отделов милиции. Это были рабочие лошадки правопорядка — существа выносливые, недоспавшие, прокуренные дешёвым «Беломором» и питающиеся преимущественно бутербродами с ливерной колбасой в перерывах между поисками украденных велосипедов и поимкой дебоширов. Среди них изредка попадались и вовсе диковинные экземпляры — романтики с книжками Конан Дойла в кармане, наивно полагающие, что в стране победившего социализма есть место для лондонской дедукции.
Над ними, в разреженных слоях стратосферы, парили гордые и неразговорчивые птицы совсем иного полёта — товарищи из КГБ. Обитали они в тихих зданиях с плотными шторами, обладали ледяным взором, безупречной выправкой и уникальной способностью видеть шпионскую диверсию даже в перегоревшей лампочке подъезда. Главным инстинктом этих птиц была тотальная секретность: если чекист узнавал, сколько времени показывают часы на городской площади, он немедленно ставил на эту информацию гриф «Хранить вечно» и брал подписку о неразглашении с самого часового механизма.
Но выше всех в этой пищевой цепочке стояли монументальные, неторопливые тяжеловесы — обкомовские и цековские работники. Это была особая порода государственных зубров. Они не бегали за преступниками по подворотням и не сидели в засадах. Они сидели в просторных кабинетах с дубовыми панелями, двигали по картам нефтепроводы, руководили урожаями и с закрытыми глазами чуяли малейшее колебание воздуха в идеологическом пространстве. Для обкомовского зубра не существовало просто сломанного автобуса или обычной горки на дороге — любое явление природы немедленно проверялось на предмет политической платформы, её уклона и соответствия решениям последнего съезда партии.
И, наконец, на самой вершине этого заповедника, в разреженном воздухе Кремля и сосновых борах Завидово, обитали небожители Политбюро и титаны Большой Науки. Здесь судьбы вселенной решались между разделкой добытого на охоте секача, бессонной ночью Генерального секретаря и тихим, мудрым кивком президента Академии наук, способного одним росчерком пера превратить межпланетную тайну в безобидное погодное явление.
Столкнуть в одном тесном сибирском городе наивного сыщика с лупой, перепуганного чекиста, бдительного партийного тяжеловеса, компанию вечно голодных сибирских физиков и одного крайне деликатного гостя с Луны — занятие рискованное. Но именно в таких столкновениях рождается та самая горькая, абсурдная и удивительно тёплая правда о времени, в котором люди всерьёз верили в светлое будущее, боялись слова «уклон» сильнее шаровой молнии и умудрялись сохранять человечность даже вопреки самым строгим инструкциям.
Приятного чтения, товарищи! И ради бога — поглядывайте иногда на градус наклона дороги под ногами. В нашей стране с уклонами шутить не принято — особенно если они доходят до самого Кремля.
2. Историческая справка:
Слово «уклон» в Советском Союзе являлось многогранным термином, который одновременно описывал физический угол наклона асфальта и смертельно опасное политическое отклонение от генеральной линии партии. В эпоху развитого социализма это понятие с лёгкостью перекочёвывало из учебников по геодезии в уголовные дела о вредительстве, заставляя советского гражданина с одинаковой опаской смотреть и под ноги на крутой горке, и в свежий номер газеты «Правда».
- С научно-геометрической точки зрения (Справочник по геодезии и дорожному строительству, 1968 г.). В строгой науке уклон — это величина, абсолютно лишенная классового сознания, но обладающая коварным характером.
-Математическая суть. Уклон представляет собой отношение превышения одной точки местности над другой к горизонтальному положению между ними, выражаемое в процентах или промилле. Проще говоря, это тангенс угла наклона поверхности к горизонту, который безжалостно подчиняется законам гравитации вне зависимости от решений последнего съезда КПСС.
-Транспортная практика. Для тяжёлой советской техники, вроде автобуса ЛиАЗ-677, десятипроцентный уклон вниз — это серьёзное испытание для пневматических тормозов и нервной системы водителя. На таком участке кинетическая энергия многотонной машины растёт быстрее, чем показатели перевыполнения пятилетки, и остановить её без визга покрышек противоречит базовым законам классической механики.
-Из Большой Советской Энциклопедии (Том 26, третье издание, 1977 г.).
Академическая наука Страны Советов подходила к вопросу диалектически, стараясь примирить сухую физику с передовой идеологией.
-Двойственная природа термина. Энциклопедия сухо констатирует, что в технике уклон — это показатель крутизны ската, а в горном деле — наклонная подземная выработка. Однако сразу после технических деталей статья совершает головокружительный кульбит и переходит к общественным наукам, где уклон внезапно перестаёт измеряться в градусах.
-Социально-политический подтекст. В общественном смысле уклон определяется как ошибочное направление в политике, идеологии или искусстве, отклоняющееся от единственно верного марксистско-ленинского курса. Авторы энциклопедии с присущей им академической невозмутимостью ставят в один ряд наклонную шахтную клеть и мелкобуржуазную шаткость в рядах пролетариата.
-Из Краткого курса истории ВКП(б) (Издание 1938 года, классика жанра). В суровые тридцатые годы слово «уклон» окончательно потеряло геометрическую невинность и приобрело характер тяжёлого обвинительного приговора.
-Арифметика предательства. В партийной литературе той эпохи существовало два главных направления: «правый уклон» и «левый уклон», причем оба они, вопреки законам Евклидовой геометрии, неизбежно вели прямиком в пропасть контрреволюции. Попытка найти золотую середину и вовсе квалифицировалась как гнилой центризм и беспринципное примиренчество.
Практический вывод для гражданина. Если обычный дорожный уклон грозил советскому человеку лишь вывихом лодыжки или потерей калоши в весеннюю распутицу или гололедице, то уклон идеологический гарантировал длительную командировку в места с весьма суровым климатом. Таким образом, к семидесятым годам в подсознании любого советского следователя прочно закрепилась аксиома: любой подозрительный уклон на вверенном участке — это неспроста, и за ним обязательно кто-то или что-то стоит.
4. Уклон улицы Кирова или загадка ДТП
К деталям понятия слова "уклон", мы ещё не раз вернёмся, а сейчас давайте прослушаем очень эмоциональный рассказ постового следственной группе, записанной ими на магнитофон - новейшее техническое средство, только что поступившее в прокуратуру города Томска...
РАСШИФРОВКА МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ № 14-Б
Носитель: лента магнитная «Тип-6», скорость 9,53 см/сек, записано на катушечный магнитофон «Днепр-14А» (инв. № 402, получен прокуратурой г. Томска по спец разнарядке в июле 1970 г.).
Дата и время: 13 августа 1970 года, 16 часов 40 минут.
Присутствуют: следователь прокуратуры Кировского района юрист 2-го класса С.П. Ковалёв, старший оперуполномоченный ОБХСС/УГРО капитан милиции В.И. Громов, младший сержант ОРУД-ГАИ Петр Иванович Скворцов.
(Слышен громкий щелчок клавиши «Запись», характерное шипение плёнки, затем звук отодвигаемого стула и тяжёлый, прерывистый вздох).
Следователь Ковалёв: Товарищ Скворцов, техника импортного образца, плёнка дефицитная, чехословацкая, так что прошу без лишней лирики, но со всеми подробностями. Говорите прямо в этот вот сеточный микрофон. Фамилия, звание, пост, и что конкретно вы наблюдали на перекрестке улиц Кирова и Дзержинского сегодня в четырнадцать ноль-пять.
Мл. сержант Скворцов: (Голос хриплый, срывающийся на фальцет) Дык я... товарищ следователь... Я ж не пьющий, вы ж меня знаете! У меня за три года службы ни одного взыскания, только благодарность от начальника горГАИ ко Дню милиции! А тут такое... У меня до сих пор поджилки трясутся, как у студня на тарелке. Дайте воды, ради бога, в горле пересохло, будто я наждачки наелся.
(Звук наливаемой из графина воды, звон стекла о зубы, громкий глоток).
Капитан Громов: Не тяни резину, Петр. Народ вон под дверями толпится, девятнадцать свидетелей, и каждый свою околесицу несёт. Давай по порядку. Ты где стоял?
Мл. сержант Скворцов: На углу у гастронома, товарищ капитан! Как положено, на тумбе своей, жезл при мне, свисток во рту наготове. Жара ж стояла — градусов тридцать, асфальт по проспекту Кирова прямо плывет, как повидло. А горка там сами знаете какая — десять процентов уклона вниз, если от вокзала ехать! У нас там зимой вообще цирк с конями: как гололед, так «Москвичи» боком, как крабы, юзом на Свердлова вылетают, а там ведь, наоборот, подъем в пять процентов!
Я, значит, стою, пот со лба утираю. Гляжу — светофор на Кирова красный зажёг. Поперёк, по Дзержинского, пешеходам зелёный пошёл. Ну, народ и повалил. Гурьбой, плотно так — человек тридцать, не меньше. Бабы с авоськами, мужики с портфелями, студентки какие-то из политеха, бабка с бидоном кваса... Идут себе, языками чешут.
А сверху по Кирова, от остановки — она там метрах в тридцати выше перекрёстка — трогается наш рейсовый «ЛиАЗ», маршрут пятый, бортовой номер сорок два-шестнадцать. За рулем — дядя Вася, Василий Кузьмич, фронтовик, орденоносец, он этот маршрут с закрытыми глазами, задом наперёд проедет! Он от остановки отвалил и катится себе тихонечко под горку. Я ещё слышу, как у него колодки тормозные поскрипывают — ш-ш-ш, ш-ш-ш — притормаживает, значит, к светофору подкатывается. Всё чин по чину, по правилам.
Следователь Ковалёв: Так. И в какой момент началось отклонение от нормы?
Мл. сержант Скворцов: а вот тут, товарищ следователь, и началась чертовщина! До зебры ему оставалось метров пять, ну, может, три-четыре от силы. Скорость — черепашья, пешком обогнать можно. И вдруг — КАК ЗАОРЁТ! Клаксон у него, знаете, такой, басовитый, дух вышибает! БИ-И-И-И! Непрерывно, будто заклинило!
Я голову поворачиваю, свисток в рот — и глазам своим не верю! Эта махина шеститонная, вместо того чтобы встать, как рванёт с места! Двигатель заревел так, будто он на взлёт пошёл, как ТУ-104 в Богашево! Выхлоп из трубы чёрный, как из паровоза, и автобус — вжих! — прямо в толпу!
Капитан Громов: Подожди. То есть водитель резко нажал на газ?
Мл. сержант Скворцов: Да если б просто нажал, товарищ капитан! Он его в пол вдавил! Народ на переходе как услышал этот рёв — обмер! А потом как стадо овец при виде волка: бабы визжат, бидон этот с квасом летит, пена во все стороны! Одни вперёд сиганули, другие назад попятились, сшибли друг друга, короче — натуральная «куча-мала» прямо на белых полосках! Я в свисток дую, аж щ ёки лопаются, руками машу, а сам понимаю — всё, сейчас фарш будет, не успеет он на таком уклоне, да ещё с газом, эту дуру остановить!
Я уже глаза зажмурил, честное слово, товарищ следователь, партбилетом клянусь — зажмурил! Жду грохота, хруста... а вместо этого — ТИШИНА.
Следователь Ковалёв: в каком смысле тишина?
Мл. сержант Скворцов: в прямом! Ни визга тормозов, ни скрежета, ни удара! Будто кто-то рубильник в кинобудке выключил! Я глаза открываю — стоит. Автобус стоит как вкопанный, в двух метрах от этой кучи из баб и авосек! Ну, может, бампером кого-то слегка по мягкому месту ткнул, мужик какой-то на карачках отползал, штаны порвал, да бабка за квас причитала. Но ведь НИКОГО НЕ ПЕРЕЕХАЛ!
Капитан Громов: Постой, Скворцов. Он на десятипроцентном уклоне, на полном газу, за два метра до людей встал как вкопанный, и ты не слышал визга шин?
Мл. сержант Скворцов: Ни звука, товарищ капитан! Я ж сам потом асфальт облазил — чистый! Ни черточки, ни следочка от резины! Как будто он не по асфальту катился, а в вату въехал или в стену невидимую уперся!
Я, понятно, с тумбы спрыгнул, ноги ватные, бегу к водительской двери. Дверь изнутри не заперта была. Я её рванул на себя — и меня аж холодный пот прошиб. Дядя Вася лежит грудью прямо на баранке, всей тяжестью на кнопку сигнала навалился — оттого клаксон и орал, пока аккумулятор не сел. Голова набок свернута, глаза стеклянные, губы синие... Мёртвый он, товарищ следователь. Совсем мёртвый уже был.
Следователь Ковалёв: Вы уверены, что он был мёртв именно в тот момент?
Мл. сержант Скворцов: Да он уже холодеть начал, когда я его за плечо тронул! А самое жуткое — я вниз глянул, под руль. Правая нога у него, в кирзовом сапоге, как вытянулась судорогой, так и вдавила педаль газа в самый пол, до упора, до железки! То есть он, видать, ещё за пять метров до перехода кончился — сердце прихватило или удар какой — грудью на гудок упал, а ногой в агонии на газ надавил!
(Пауза. Слышно, как магнитофонная лента слегка поскрипывает на бобине).
Капитан Громов: Так. Логично. Инфаркт, судорога, нога на газе... а остановился-то он тогда КАК?! Если водитель мёртвый, нога на газу, уклон десять процентов вниз, а тормоза никто не трогал?!
Мл. сержант Скворцов: (Шёпотом) Вот и я про то же, товарищ капитан... Когда я дверь открыл, двигатель уже не работал. Вообще. Ни чихал, ни пыхтел. Молчал, как покойник. Будто его кто-то снаружи взял за задний бампер огромной рукой, приподнял, заглушил и аккуратненько на место поставил. А вы говорите — уклон... Тут, товарищ следователь, такой уклон пошёл, что впору не протокол писать, а батюшку из Петропавловского собора вызывать. Хотя я, конечно, комсомолец и в бога не верю... но в физику нашу советскую я сегодня тоже верить перестал!
(Слышен резкий щелчок кнопки «Стоп». Запись обрывается).
4. Девятнадцать оттенков истины
Узкий коридор Кировской районной прокуратуры к пяти часам вечера напоминал зал ожидания Казанского вокзала в разгар отпускного сезона. Сюда, словно сельдей в бочку, набили девятнадцать уцелевших пешеходов — тех самых счастливчиков, которым судьба решила дать второй шанс на проспекте Кирова. В воздухе густо пахло валидолом, речным илом от чьих-то резиновых сапог, кислым квасом и жареными пирожками с ливером, которые одна предприимчивая гражданка успела прихватить с собой прямо с перекрестка.
Следователь Ковалёв, ослабив узел синего галстука, сидел за столом, перед ним угрожающе поблескивал никелированными боками чехословацкий магнитофон «Днепр-14А». Капитан Громов подпирал плечом косяк окна, методично перелистывая стопку бумаг.
— Скворцов, конечно, парень бравый, — проворчал капитан, глядя на первую фамилию в списке, — но, если мы каждого из этих девятнадцати на дефицитную плёнку писать будем, у нас ленты до конца пятилетки не хватит. Давай, Сергей Петрович, отберём самых башковитых, кто поближе к бамперу стоял. Остальных пустим под копирку по стандартному бланку.
Ковалёв кивнул, нажал клавишу «Запись» и крикнул в приоткрытую дверь:
— Следующий! Гражданка Потапова, проходите!
(На ленте слышен тяжелый топот, звон пустой жестяной тары и грохот, с каким на стол ставится трехлитровый алюминиевый бидон с помятым боком).
Свидетель №1
Гражданка Потапова Аграфена Никаноровна, 1908 г.р., пенсионерка:
— Вы мне, товарищ начальник, душу-то не мотайте! Я человек старой закалки, я ещё при царе-батюшке на Воскресенской горе гусей пасла, меня вашим железом не запугаешь! А вот за квас — ответите! Кто мне три литра хлебного возместит? Я за ним сорок минут у бочки стояла, на самом солнцепёке!
Капитан Громов: Гражданка Потапова, про квас мы запишем в графу «материальный ущерб». Вы по существу говорите: как автобус остановился? Вы же прямо перед ним упали!
Аграфена Никаноровна: а так и остановился, милок! По велению Божьему и заступничеству Николы Угодника! Иду я, значит, по зебре, бидон в правой руке, в левой — кошелка с луком. Вдруг как загудит эта окаянная железяка! Я голову поворачиваю — летит! Красный, страшный, рогатый, как зверь из Апокалипсиса, и ревёт, будто его режут! Ну, думаю, всё, отходила ты, Груша, своё. Ноги у меня подкосились, я на колени бряк, бидон из рук вылетел, крышка — дзынь! — и квас весь прямо на асфальт, в самую пыль! Я только и успела перекреститься и крикнуть: «Спаси и сохрани, Никола-батюшка!». И тут — веришь ли, нет, товарищ следователь — будто невидимая стена перед мордой у этого автобуса выросла! Он в неё капотом — тюк! — и встал как вкопанный! А от него по земле такой холодок пошёл, будто погреб открыли. И тишина... Только квас мой шипит на горячем асфальте, пузырится. Так что нечего вам тут протоколы марать, товарищи коммунисты. Чудо это было! Самое настоящее чудо!
Свидетель № 2. Светило томской науки
(Звук аккуратно отодвигаемого стула, лёгкое покашливание, скрип протираемых очковых стёкол).
Гражданин Штернберг Аркадий Вениаминович, 1924 г.р., доцент кафедры теоретической физики Томского государственного университета:
— Видите ли, молодые люди... Я как раз возвращался из букинистического магазина на Набережной Ушайки, приобрёл прелюбопытнейшее довоенное издание Ландау. Перехожу проспект Кирова, размышляя о нелинейных уравнениях... И тут происходит нечто, абсолютно противоречащее классической ньютоновской механике!
Следователь Ковалёв: Вы имеете в виду резкое торможение без следов юза?
Доцент Штернберг: Я имею в виду мгновенное обнуление импульса! Посчитайте сами, дорогой мой! Масса снаряженного ЛиАЗ-677 составляет порядка шести с половиной тонн. Плюс пассажиры — итого около восьми тонн. Уклон дороги на данном участке — десять процентов, то есть примерно пять и семь десятых градуса. Учитывая работу двигателя на максимальных оборотах, о чём свидетельствовал характерный акустический рёв, автобус должен был обладать колоссальной кинетической энергией! Чтобы погасить её на дистанции в два метра без блокировки колёс, потребовалось бы приложить встречную силу, сопоставимую с лобовым столкновением с железобетонным дотом! Но деформации кузова не произошло! Более того, я стоял в полутора метрах от переднего бампера и отчётливо почувствовал резкое падение температуры воздуха и странную... как бы это выразить... вязкость пространства! Будто на доли секунды локально изменилась гравитационная постоянная или коэффициент трения покоя! Это, товарищи, не для милиции случай — это для Академии наук СССР!
Свидетель № 3. Пролетарий с чутким ухом
(Громкий скрип кирзовых сапог, запах табака «Прима» и машинного масла).
Гражданин Кузьмичев Степан Фёдорович, 1935 г.р., старший слесарь-агрегатчик 4-го автокомбината:
— Да бросьте вы этого очкарика слушать, товарищ капитан! «Гравитация, постоянная» ... руки у него не из того места растут, вот и вся его физика! Я эти ЛиАЗы с закрытыми глазами перебираю, у них же коробка-автомат стоит, львовская, гидромеханическая! Дерьмо редкостное, скажу я вам по секрету, хоть и новейшая разработка!
Капитан Громов: То есть вы считаете, что заклинило коробку передач?
Степан Кузьмичев: Да сто процентов! Вася, царство ему небесное, мужик был опытный, но возраст... Прихватило мотор у человека. Он на гудок упал, ногу судорогой свело — газ в пол. Двигатель обороты набрал, гидромуфта сработала, автобус и прыгнул, как бешеный жеребец! А потом — бац! — в этой чёртовой львовской коробке шестерни в клин пошли, или реверс сам собой включился, задняя передача, значит, сработала на полном ходу! Вот он колом и встал, а двигатель от такой нагрузки моментально заглох! Правда, есть одна неувязочка... если б коробку так заклинило на десятипроцентном уклоне, там бы кардан в узел завязало, мост бы вырвало к чертям собачьим, и грохот стоял бы такой, будто трамвай с рельсов сошёл. А тут — тихо, как в морге. Вот это мне, честно говоря, спать спокойно не даёт. Не бывает так в технике, товарищ капитан. Железо — оно без грохота не ломается.

