Лётчик от бога

— Ну что, алтаец, рот разинул? — негромко пробасил над ухом Петрович, попыхивая пахучей «Примой». — Это тебе не трактор в колхозе. Тут точность — сотые доли миллиметра. Ошибёшься на заклепке — на сверхзвуке обшивку сорвёт, лётчик погибнет. Понял?

— Понял, дядь Петя, — тихо, но твёрдо ответил Пашка, не отводя глаз от серебристого крыла.

Пашка взялся за работу с яростным, алтайским упорством. Благодаря навыкам авиамоделиста, идеальному глазомеру и врождённому умению читать сложнейшие синьки-чертежи, он схватывал всё на лету. Его руки быстро запомнили тяжесть пневматического молотка. Пока другие ученики портили дюралевые листы и гнули заклепки, у Пашки они ложились ровно, одна к одной, будто выдавленные прессом. Он чувствовал металл так же, как раньше чувствовал дерево на сеновале.

Через полгода Пашка совершил невозможное — сдал экзамен сразу на высокий 5-й разряд слесаря-клёпальщика. Ему положили взрослую, солидную зарплату в 100 рублей — бешеные деньги для шестнадцатилетнего парня, на которые можно было купить новые сапоги, отложить на костюм и отправить перевод матери на Алтай. Среди суровых, прокопчённых заводским дымом рабочих и клёпальщиков Гордеев заработал непререкаемый авторитет. Его снова, без всякого желания с его стороны, начали уважать как лидера и мастера, способного выдать любую норму. В конце месяца Пашка, решив отблагодарить бригаду, решил выложиться на полную. Он оставался после смены, работал без перекуров и в итоге закрыл наряд на невероятные, рекордные 300% выработки. Молодой парень сиял от гордости, предвкушая огромную премию и похвалу на заводской доске почета.

Вечером, когда цех опустел, Петрович подозвал Пашку к своему столу. Старый мастер сидел под тусклой лампой, хмуро разглядывая Пашкин триумфальный табель.

— Садись, Гордеев, — Петрович указал на колченогую табуретку. — Слушай меня внимательно. Сейчас я преподам тебе главный урок советской экономики, которого тебе ни в одной школе не расскажут.

Мастер шлёпнул ладонью по наряду:

— Ты думаешь, ты стахановец? Думаешь, подвиг совершил, закрыв триста процентов? А ты подумал, дурья твоя башка, что ты сейчас всю бригаду подставил?

Пашка растерянно моргнул:

— Как подставил, дядь Петя? Я же работал... Самолёты Родине быстрее сдали...

— Эх, молодо-зелено, — вздохнул Петрович, смягчаясь и глядя на парня с отеческой заботой. — Запомни, Паша: у нас экономика плановая, нормированная сверху. Начальство в министерстве сидит и на наши наряды смотрит. Завтра директор завода увидит твои триста процентов и скажет нормировщикам: "Ого, оказывается, работяги у нас в цеху прохлаждаются, раз пацан шестнадцатилетний норму в три раза перевыполняет! Значит, нормы у нас занижены". И знаешь, что они сделают? Они со следующего месяца урежут расценки в три раза за заклёпку всему цеху. Поднимут норму выработки для всех мужиков.

Петрович перешёл на полушёпот, косясь на закрытую дверь конторки:

— И будут наши мужики, у которых дома дети голодные сидят, хpеначить в два раза сильнее, а получать те же самые сто рублей, а то и меньше. Ты один месяц повышенную зарплату получишь, а весь цех без порток оставишь. В советском производстве, Паша, высовываться сверх меры нельзя. Работать надо честно, стабильно, выдавать свои сто десять процентов — и ни каплей больше. Коллектив — он как крыло самолета: все заклёпки должны нести одинаковую нагрузку. Одна выскочит вперёд — всё крыло поведёт. Понял экономику?

Пашка сидел бледный. В его честной деревенской голове эта изнанка плановой системы укладывалась с трудом, но авторитет Петровича был непререкаем. Он понял глубокую правду старого мастера. Система, создававшая великолепные крылатые машины, внутри была скована жёсткими, часто абсурдными правилами, ломавшими живую человеческую инициативу.

— Понял, Петрович, — тихо сказал Пашка. — Что теперь делать?

— Наряд я твой перепишу, раскидаю твои проценты на отстающих ребят, чтоб у всех ровно было, — Петрович порвал табель и подмигнул Пашке. — А ты иди отдыхай, мастер. Завтра новые фюзеляжи придут. Нам еще полк МиГов для Родины клепать.

Вечерняя смена на Авиазаводе № 21 закончилась в восемь. Огромный сборочный цех, еще полчаса назад оглушавший яростным громом сотен пневмомолотков, шипением сварки и матерком мастеров, стремительно опустел. Рабочие торопливо потянулись к проходным, спеша на вечерний трамвай до Соцгорода. Погасли мощные прожекторы под потолочными фермами, уступив место тусклому, дежурному освещению. В сизом, остывающем воздухе пролета пахло керосином, машинным маслом и жженым металлом.

Пашка Гордеев не ушел. Спрятавшись в тени за штабелем крыльевых нервюр, он дождался, пока шаги Петровича затихнут в коридоре конторки. Сердце шестнадцатилетнего парня бешено колотилось, отдаваясь в ушах глухими ударами. Он знал, что совершает должностное преступление. Закрытый военный завод, строжайший режим, ВОХР на каждом углу — если поймают, «волчий билет» из Малиновки покажется детской забавой, здесь можно было запросто загреметь под суд.

Но неведомая, непреодолимая сила, шедшая откуда-то из глубины его существа, влекла его вперед.

Когда цех окончательно погрузился в звенящую, гулкую тишину, Пашка бесшумно, как тень, скользнул к стапелю № 4. Там стоял почти готовый, еще не покрашенный МиГ-21Ф-13, на котором его бригада сегодня заканчивала клёпку хвостового оперения. В полумраке цеха матовый авиационный дюраль отливал благородным серебром, словно лунный камень. Истребитель казался не грудой металла, а замершим, затаившим дыхание хищным зверем, готовым сорваться в небо прямо сквозь стеклянную крышу цеха.

Пашка подошёл к стремянке. Ступенька, еще одна. Откинутый в сторону прозрачный фонарь кабины маняще поблескивал в дежурном свете. Парень занёс ногу над бортом и плавно, стараясь не издать ни единого звука, соскользнул в чашу пилотского кресла.

В ту же секунду мир вокруг него перестал существовать.

Кабина встретила его суровым, чисто авиационным запахом кожи, краски, резины кислородной маски и тонким ароматом высотного лака. Пространство было невероятно плотным, эргономичным, обжимающим тело, словно литой скафандр. Пашка положил руки на ручку управления самолетом (РУС), а левую ладонь опустил на сектор газа. Его пальцы, покрытые трудовыми мозолями и ссадинами от заклёпок, мгновенно и намертво слились с холодным, рельефным пластиком рукояток. Ноги парня легли на педали управления рулём направления.

И в этот миг Пашку накрыла ослепительная, оглушительная волна невиданного доселе чувства. Это было не просто мальчишеское восхищение — это было абсолютное, мистическое единение с машиной.

Его сознание словно совершило квантовый скачок, мгновенно пробив границы собственного тела. Пашке показалось, что прохладный дюраль обшивки истребителя стал его собственной кожей. Тяги управления, уходящие от РУСа к элеронам и рулю высоты, превратились в его собственные нервные окончания. Он физически, до дрожи в позвоночнике почувствовал, как внутри этого тридцатиметрового стального тела, в полной темноте фюзеляжа, сплетаются сотни метров топливных магистралей, гидравлических шлангов и электрических жгутов, которые он сам еще утром помогал укладывать. Он почувствовал колоссальную, дремлющую мощь турбореактивного двигателя за своей спиной. Самолёт больше не был чужим, мёртвым куском металла. Он был продолжением его самого. Он был живым.

Пашка закрыл глаза. Перед его внутренним взором, лишённым темноты, развернулась невероятная картина. Он не сидел в душном горьковском цеху. Он летел. Он кожей чувствовал, как этот серебристый МиГ, повинуясь малейшему движению его мысли, режет крылом плотные, ледяные слои стратосферы на двойной скорости звука. Он ощутил, как круглая Земля там, внизу, медленно выгибается голубоватой дугой, а над головой распахивается иссиня-чёрная, бездонная бездна космоса, зовущая его по имени. Небо смотрело на него сквозь остекление фонаря — мыслящее, живое, любящее и ждущее именно его.

Его сердце колотилось в один ритм с воображаемым гулом турбины. Восторг, чистый, незамутнённый, бьющий через край, затопил его душу. Из глаз шестнадцатилетнего парня, выдержавшего бунт в Малиновке и суровые будни рабочего барака, покатились беззвучные, горячие слёзы. Это были слёзы абсолютного счастья и знания своей судьбы. Он точно, непоколебимо понял: никакие «волчьи билеты», никакие запреты директоров и военкомов не удержат его на земле. Он рождён для этого Неба. Он станет лётчиком от Бога.

Вдруг внизу, у входа в пролёт, гулко хлопнула тяжёлая дверь, и по бетонному полу разнёсся отчётливый, хромающий стук тяжёлых сапог. ВОХР шёл на обход.

Пашка мгновенно открыл глаза. Иллюзия полёта растаяла, вернув его в реальность дежурного освещения цеха. Парень бесшумно перемахнул через борт кабины, скользнул вниз по стремянке и растворился в темноте между стапелями, унося в своём сердце великую тайну и нерушимый пакт, который он только что заключил с этой серебристой машиной.

Пашка замер за станиной стапеля, вжавшись в холодный металл и почти не дыша. Шаги приближались. Тяжёлый, отчётливый стук правого сапога сменялся характерным, шуршащим припаданием на левую ногу. Хромающий охранник шёл не торопясь, высвечивая лучом мощного фонаря тёмные углы между фюзеляжами.

Луч скользнул по серебристому борту МиГа, мазнул по стремянке и на мгновение замер прямо над головой притаившегося Пашки. Парень зажмурился, готовый к неминуемому: «Руки вверх! Пропуск! Кто такой?»

Но вместо окрика фонарь погас. Цех снова погрузился в полумрак, а над стапелем раздался спокойный, хрипловатый голос с сильной прокуренной хрипотцой:

— Вылезай, летун. Чего в железе прячешься? Я твою тень ещё от самых ворот приметил.

Пашка медленно поднялся, понимая, что бежать глупо. Перед ним стоял невысокий, коренастый мужчина в расстёгнутой караульной шинели ВОХР с малиновыми петлицами. Из-под форменной фуражки выбивались седые волосы, а на груди, тускло поблёскивали орденские планки, среди которых Пашка сразу узнал два ордена Красного Знамени и орден Отечественной войны. Лицо мужчины было изрезано глубокими морщинами, но глаза — пронзительно-синие, молодые и невероятно зоркие — смотрели без злобы. С лёгким прищуром.

— Ну? И что мы тут забыли после смены, комсомолец? — мужчина опёрся на толстую деревянную трость. — Закрытый цех, режимный объект. Знаешь, что за это бывает?

— Знаю, — тихо, но не пряча взгляда, ответил Пашка. — Под суд.

— Под суд — это в лучшем случае, — буркнул вохровец, внимательно разглядывая Пашкины руки в заусенцах и мазуте. — Клёпальщик с четвёртого стапеля? Гордеев, кажется? Петрович мне про тебя уши прожужжал — мол, пацан из Алтая самолёты не собирает, а чувствует.

Мужчина подошёл ближе, тяжело припадая на левую ногу, взглянул вверх — туда, где над стапелем высился открытый фонарь кабины МиГ-21. Он молчал с минуту, словно прислушиваясь к чему-то своему, а потом вдруг глухо спросил:

— Ну и как он тебе изнутри? Пахнет Небом?

Пашка опешил. В этом вопросе не было подвоха охранника. Так мог спросить только человек, который сам знал этот запах.

— Пахнет, — сглотнув ком в горле, признался Пашка. — Такое чувство... будто машина живая, дяденька. Будто я — это она, а она — это мысль. И летит... На сверхзвуке, туда, где земля круглая.

Строгое лицо вохровца вдруг дрогнуло. Он медленно снял фуражку, открывая высокий, иссеченный старым осколочным шрамом лоб, и тяжело опустился на ящик из-под заклепок. На его губах появилась горькая, но удивительно тёплая улыбка.

— Живая, говоришь... — тихо повторил он, глядя куда-то сквозь Пашку. — Точно. Ишь ты, алтаец... а ведь я этот МиГ по одному звуку турбины на слух определяю, ещё на подлёте к заводскому аэродрому. У него шаг винта... тьфу ты, какой винт, у него сопло на форсаже поёт, как скрипка.

Мужчина протянул Пашке крепкую, мозолистую ладонь:

— Семён Никитич Горбунов. Старший контролер ВОХР. А в прошлом... эх, в прошлом — гвардии капитан, ведомый у самого Сергея Долгушина в тридцать втором полку. Слыхал про такого?

У Пашки округлились глаза:

— Долгушин?! Ас? Герой Советского Союза? Который на Як-9 воевал?

— На Як-9, на Ла-5... На всём летали, сынок, что Родина давала, — Семён Никитич бережно похлопал ладонью по своей покалеченной ноге. — Под Курском меня срезали в сорок третьем. Фоккер из облаков вывалился, прошил плоскость и кабину. Долгушин его снял потом, отомстил за меня... а я вот, видишь, до земли дотянул, из горящей машины вывалился, да ногу в колене вдребезги. Списали. Думал, с ума сойду без неба. Сюда вот, на завод прибился, чтоб хоть краем уха гул моторов слышать...

Семён Никитич поднялся, опёрся на трость и строго посмотрел на Пашку, но в синих глазах горело понимание:

— Ладно, Гордеев. Пропуск твой я проверять не буду. И рапорт писать не стану. Вижу, что ты не шпион и не несун. Ты Небом болен, паря. Это на всю жизнь, это не лечится. Приходи-ка ты завтра после смены ко мне в каптерку на вторую проходную. Чайку попьём с сухарями. Я тебе расскажу, как мы с Долгушиным тактику воздушного боя «этажеркой» выстраивали. А ты мне про своё «чутьё» расскажешь. По рукам?

— По рукам, Семён Никитич! — Пашка сжал крепкую руку фронтовика, чувствуя, как внутри него рождается что-то огромное и надёжное.

В этот вечер в холодном, сером горьковском цеху Пашка Гордеев обрёл не просто друга. Он обрёл наставника, учителя и второго отца, который вскоре поможет ему пробить глухую стену советской бюрократии и сделает первый шаг навстречу его космическому предназначению.

Каптерка ВОХРа на второй проходной была крошечным островком тепла и покоя посреди огромного, грохочущего завода. Здесь густо пахло махоркой, овчинными тулупами, оружейным маслом и крепко заваренным грузинским чаем. На плитке шумно исходил паром старый алюминиевый чайник, а за окном, в сырой горьковской темноте, тускло горели фонари над бетонированной полосой заводского аэродрома.

Семён Никитич, сбросив тяжёлую караульную шинель, остался в старой, выцветшей гимнастерке без погон, но со следами от снятых орденов. По-хозяйски бросив на стол пачку «Примы» и колотый сахар-рафинад, он достал из ящика верстака две жестяные кружки.

— Ну, присаживайся, алтаец, — Семён Никитич кивнул на тяжёлый деревянный табурет. — Чай у меня рабочий, купеческий, ложка стоит. Сахар бери, не стесняйся.

Пашка аккуратно присел на край, разглядывая стены. В углу висела кобура от ТТ, а на полке среди инструкций по караульной службе стояли... модели. Маленькие, грубо вырезанные из липы и покрашенные серой краской самолётики. Пашкин взгляд авиамоделиста мгновенно опознал их: характерный угловатый нос Як-9 и лобастый фюзеляж Ла-5.

Семён Никитич перехватил его взгляд, усмехнулся и достал деревянные самолётики с полки. Его лицо вмиг посерьезнело, морщины у глаз разгладились, а синие глаза загорелись тем самым молодым, фронтовым азартом. Он положил модели на клеенчатый стол.

— Вот смотри, Пашка, — Семён Никитич взял в правую руку модель Яка, а в левую — воображаемый немецкий «Мессер». — Ты в своей школе небось думал, что воздушный бой — это как в кино? Закрутили карусель, постреляли и разлетелись? Черта с два. Бой — это чистая математика, помноженная на секунды и чутьё.

Он резко поднял руку с «Мессером» вверх, над кружкой с чаем.

— Немцы в сорок первом как нас били? Высотой! У них тактика была жёсткая: «высота — скорость — удар — уход». Они сверху валились, как коршуны. Наш брат-истребитель начинает в вираж вставать, крутится на горизонтали, а толку? Немец сверху ударил, одного сбил и ушёл обратно наверх, на солнце. В горизонтальный бой они с нами редко ввязывались — знали, что наши Яки на виражах маневреннее.

Семён Никитич поставил вторую модель Яка чуть ниже первой, параллельно.

— И тогда наш командир, Серёга Долгушин, сообразил. Хватит, говорит, в одной плоскости летать. Стали ходить парами, но на разных высотах. Называется — «этажерка». Я иду внизу, ведущим или ведомым, пониже, как приманка. Провоцирую фашиста на атаку. Немец видит легкую добычу, жадность его фраерская губит, он валится на меня в пике... — Семён Никитич резко бросил модель «Мессера» вниз, к нижнему Яку. — А в это время сверху, на полкилометра выше, в облаках или со стороны солнца, идёт вторая пара. Долгушин!

Верхний деревянный Як в руке фронтовика резко пошёл по косой траектории вниз, заходя в хвост пикирующему «Мессеру».

— Немец ещё гашетку нажать не успел, думает, что поймал меня, а Серёга уже у него на шести часах. Короткая очередь из ШВАКа — и «худой» факелом к земле идёт! Понимаешь логику? Мы заставили их играть по нашим правилам. Перевели бой из плоскости в вертикаль, в объём!

Пашка сидел, подавшись вперед, забыв про остывающий чай. Его жадный, технический разум впитывал каждое слово. Он не просто смотрел на деревянные игрушки — в его сознании эти серые щепки превращались в ревущие потоки воздуха, в перегрузки, давящие на плечи пилота, в траектории, которые чертились в небе невидимым мелом.

— Понимаю, Семён Никитич... — тихо, с придыханием сказал Пашка. — Это как в геометрии. Вы не самолет ловили, вы ловили точку, где он окажется через две секунды.

Горбунов замер с моделями в руках. Он медленно опустил их на стол, внимательно, с глубоким удивлением посмотрел на шестнадцатилетнего клёпальщика.

— Ишь ты... Точку он ловил, — проворчал старый ас, и в его голосе проступило огромное уважение. — Верно мыслишь, алтаец. Точку опережения. Но чтобы её поймать, мало прицелом крутить. Надо спиной чувствовать, как твоя машина воздух режет. Чувствовать, когда крыло на крыло опирается, а когда в срыв идет. Самолёт — он ведь как птица: если ты его на предел вывел, он дрожать начинает. Особенная такая вибрация, мелкая, по ручке управления идёт. Струсит летчик, ручку отдаст — упустил врага. Перетянет — сам в штопор свалится. Тут грань нужна. Волосок!

Пашка улыбнулся — открыто, с тем самым тихим авторитетом, который в нём так удивлял рабочих в цеху.

— Я знаю эту вибрацию, Семён Никитич. Когда планер на соревновании запускаешь, по леске чувствуешь: поймало крыло поток или пусто там. Воздух — он ведь плотный, как вода, только прозрачный.

Семён Никитич долго молчал, разглядывая Пашку сквозь сизый дым «Примы». Потом плеснул в кружки горячего чаю и твёрдо сказал:

— Запомни мой сказ, Пашка. Завод — это хорошо. Рабочая косточка — дело честное. Но твоё место — там, — он ткнул пальцем в потолок каптёрки. — У тебя порода лётная, чистая. Мы с Петровичем твою характеристику исправим, расшибёмся в лепёшку, но в училище тебя протолкнём. Небо таких, как ты, долго не отпускает. Оно тебя ждёт.

В этот первый вечер в крошечной каптерке ВОХРа, под гул далёких авиационных заводов, окончательно скрепился союз двух поколений. Раненый ас передавал свою недолётанную судьбу парню, который ещё не знал, что через несколько лет прорвёт эту самую вертикаль боя и уйдет туда, где пространства и времени больше не существует.

Осень 1961 года. Горьковский авиазавод № 21. В тот день сборочный цех гудел, как потревоженный улей. Заводу спускали жёсткий квартальный план, и сборка новейших МиГ-21Ф-13 шла круглосуточными темпами. Пашка Гордеев, уже работавший на правах полноправного мастера-клёпальщика, заканчивал стыковку левой консоли крыла на стапеле № 4. Воздух был пропитан нервным напряжением, грохотом пневматики и мазутным потом.

ЧП случилось в самом конце дневной смены.

Многотонный фюзеляж новенького истребителя, ещё не крашенный, сияющий чистым дюралем, переводили с промежуточного узла сборки на основной монтажный стенд. Мостовой кран медленно тащил тридцатитонную серебристую тушу на массивных стропах. Пашка стоял внизу, координируя процесс. Вдруг сверху раздался жуткий, сухой треск. Один из стальных такелажных тросов, не выдержав натяжения, с пушечным выстрелом лопнул.

Фюзеляж самолета резко перекосило. Стропы заскользили, и огромная серебристая машина, срываясь с левого крепления, начала медленно и неотвратимо заваливаться набок, прямо на металлические конструкции сборочного стенда. Если бы МиГ упал, деформация лонжеронов и обшивки навсегда превратила бы секретный истребитель в груду металлолома, а завод сорвал бы оборонный заказ.

— Ложись! Назад! — истошно закричал крановщик сверху.

Рабочие с криками бросились врассыпную. Но Пашка не побежал. Его феноменальное, мистическое чутье машины сработало быстрее человеческого страха. Он видел этот самолет изнутри, он знал каждую его нервюру и заклепку, он чувствовал его как собственное тело. Дать этой прекрасной птице разбиться о бетон было выше его сил.

Пашка рванулся вперед, прямо под падающую махину фюзеляжа. Схватив тяжёлый металлический упор-уловитель, он яростным, нечеловеческим усилием рванул его на себя, подставляя под заваливающийся борт истребителя. В эту секунду МиГ-21 навалился на упор всей своей массой.

Конструкция выдержала, самолёт замер на весу, спасённый от падения. Но страшный, сокрушительный удар наотмашь пришёлся Пашке прямо в левое плечо. В цеху раздался отчётливый, жуткий хруст ломающейся кости. От ослепительной, дикой боли у парня потемнело в глазах, и он без сил рухнул на бетонный пол, теряя сознание под крики бежавших к нему Петровича и Семёна Никитича.

4. Ася

1961 год. Первая встреча. Медпункт авиазавода. Дверь медпункта распахнулась с грохотом, выбив облако мазутной гари и резкого запаха нашатыря. Двое рослых слесарей почти заволокли Пашку внутрь. Левое плечо парня висело неестественно низко, рукав рабочей куртки был изодран в клочья, сквозь которые проступала багровая, быстро пухнущая кожа. Лицо Пашки серое от боли, на лбу проступил крупный холодный пот, но зубы были сжаты так, что желваки ходили ходуном.

— Принимай, медицина! — крикнул один из рабочих, помогая Пашке сесть на кушетку, обтянутую холодным дерматином. — Гордеев у нас герой, пятитонный стапель плечом удержал, пока Кольку вытаскивали. Чуть парня не раздавило!

Ася обернулась от стеклянного шкафчика с медикаментами. Белая накрахмаленная косынка сидела на её голове чуть набок, из-под нее выбился непослушный русый локон. Ей было всего шестнадцать, первая неделя практики после медучилища. До этого момента её «пациентами» были плюшевые мишки и сокурсницы, сдававшие зачёты по повязкам. При виде окровавленного, ободранного Пашки у нее перехватило дыхание, а сердце испуганно ёкнуло где-то в горле.

Но она сделала шаг вперед. Шагнула из своего привычного, девичьего мира прямо в это суровое, пропахшее керосином пространство.

— Тихо, тихо… Не шумите, — её голос сначала дрогнул, но тут же обрёл неожиданную строгость. — Оставьте его. Я сама.

Рабочие послушно вышли, прикрыв дверь. В медпункте повисла странная, звенящая тишина, сквозь которую глухо пробивался лишь далекий гул сборочного цеха.

Пашка очнулся от резкого запаха нашатыря и спирта. Грохот цеха остался где-то далеко, здесь царила тишина. Парень лежал на кушетке в заводском медпункте. Левая сторона тела казалась залитой расплавленным свинцом, плечо было туго замотано бинтами и зафиксировано шиной.

Он повернул голову и замер.

Рядом с кушеткой, склонившись над медицинским столиком, стояла девушка. На ней был белоснежный, отглаженный халат и марлевая косынка, из-под которой выбивались непослушные русые локоны. Тонкая, хрупкая, с чистым девичьим лицом и огромными, полными искренней тревоги и сострадания серыми глазами. Это была Ася, практикантка из Горьковского медицинского училища.

Заметив, что раненый открыл глаза, она облегчённо вздохнула и подошла ближе. Её прикосновение к его правому запястью было удивительно нежным, прохладным и невесомым.

— Ну слава богу, очнулся, — тихо, певуче сказала она, и её голос показался Пашке самой прекрасной музыкой после цехового рева. — Ну и напугал же ты весь завод, Гордеев. Зачем под самолет полез? Сумасшедший... Там ведь кость ключицы в щепки, сустав выбит. Как ты только боль такую вытерпел?

Пашка смотрел на неё и впервые в жизни не знал, что сказать. Его жёсткий, спартанский характер лидера коллектива вдруг дал сбой перед этой чистой, земной нежностью. Он смотрел в её серые глаза и чувствовал, как выжженная суровыми буднями рабочая душа начинает оттаивать.