Лётчик от бога

Александр Омелаев

Лётчик от бога

Александр Омелаев

Эпиграф: «Действительность – это иллюзия, хотя и очень устойчивая»

«Тайны природы для нас – это источник наиболее прекрасных переживаний»

Альберт Эйнштейн

1. Предисловие автора

«Реальность — это иллюзия, хотя и очень устойчивая». Когда Альберт Эйнштейн произнёс эти слова, он не пытался увести науку в область мистики. Он констатировал фундаментальный факт устройства нашей Вселенной, который мы, привыкшие твёрдо стоять на ногах, упорно отказываемся замечать.

Эта книга — не просто история о советской авиации, секретных испытаниях и трагической судьбе человека, потерявшего земную любовь. Это попытка заглянуть за ширму того, что мы называем «реальным миром». Наряду с осязаемым, пахнущим керосином и металлом Советским Союзом, на страницах романа живёт и дышит другой мир — нематериальный Параллельный Мир чистой энергии. И прежде чем вы вместе с главным героем Павлом Гордеевым подниметесь в стратосферу, нам нужно познакомиться с элементарными понятиями физики нашей жизни, с реальностью которую мы ощущаем и в которой мы живём.

Мир энергии, с которым сталкивается Пашка, — это не сказка и не плод воспалённого одиночеством разума. Это то, к чему сегодня вплотную подошла передовая квантовая физика.

Четыре стороны одной медали. Давайте представим нашу Вселенную как единый, живой организм, который держится на четырёх «китах»: Пространстве, Времени, Массе и Энергии.

В повседневной жизни мы привыкли разделять их:

Пространство — это комната, поле или небо, где мы находимся.

Время — это стрелки часов, неумолимо бегущие вперёд.

Масса — это тяжёлый фюзеляж самолета МиГ-25, который можно потрогать.

Энергия — это скрытая сила, которая сгорает в двигателе и толкает этот самолёт вперёд.

Нам кажется, что это совершенно разные, изолированные друг от друга вещи. Но это и есть главная иллюзия. На самом деле Пространство, Время, Масса и Энергия — это четыре стороны одной и той же медали. Они не просто связаны, они неразрывны. Это единая ткань бытия, которая может менять форму в зависимости от того, как, где и на каких скоростях мы с ней взаимодействуем.

Великий космический конструктор. Самый простой пример, знакомый нам из школы, — это превращение Массы в Энергию. Знаменитая формула Эйнштейна: E=mc^2 буквально говорит: любой материальный предмет — это просто «законсервированная», невероятно сгущённая энергия. Настолько сгущённая, что она становится твёрдой. Твёрдый металл самолета — это застывший свет. Если этот металл полностью расщепить, он превратится в колоссальную вспышку чистой энергии или в нашем понятии просто вспышку света.

Но физика идёт дальше. Оказывается, Пространство и Время тоже не являются вечной и неизменной сценой. Стоит объекту разогнаться до экстремальных скоростей (близких к скорости света) или подняться на предельную высоту, где гравитация ослабевает, как ткань Вселенной начинает «плыть».

Время может замедляться или останавливаться. Для пилота в кабине сверхскоростного перехватчика пройдут секунды, а на Земле пролетит год или пять лет. Время — это не прямая линия, а гибкая волна.

Пространство может сжиматься. Расстояния, казавшиеся бесконечными, превращаются в точку.

Энергия может рождать массу и управлять временем. Они перетекают друг в друга, словно агрегатные состояния воды. Лёд, жидкая вода и невидимый пар — суть одного и того же вещества. Так же и в нашей Вселенной: плотный материальный мир (лёд) при определенных условиях (в стратосфере, на границе миров, в моменты пикового напряжения духа) способен мгновенно «испаряться», переходя в состояние чистой, мыслящей Энергии.

Мыслящий Океан энергии. Мир энергии в нашей книге — это не пустота. Это колоссальный, разумный и любящий субъект. Это информационное поле Вселенной, где времени в нашем понимании не существует: там прошлое, настоящее и будущее сотканы в один вечный миг.

Когда Павел Гордеев на своем МиГ-25 пробивает потолок земной стратосферы и исчезает для радаров КГБ, он не улетает на другую планету. Он просто выпадает из «материальной иллюзии» и оказывается там, где Пространство и Время свернулись, уступив место чистой Энергии. Для Земли его нет годы. Для него самого — это сорок пять минут абсолютного знания, разговор с «Богом» и встреча со своей возлюбленной.

Иллюзия в кармане. Смартфон и Солнце. Чтобы понять, как Масса превращается в Энергию, не обязательно строить ядерный реактор или лететь в стратосферу. Достаточно посмотреть на два объекта: солнце над головой и гаджет в вашем кармане.

Солнечный свет: Каждый раз, когда вы греетесь под лучами солнца, вы осязаете уничтожение материи. Солнце каждую секунду буквально «Худеет» на миллионы тонн, излучая свет и энергию. Его физическая масса безвозвратно тает, превращаясь в чистую энергию света и тепла, которая летит к Земле.

Энергия, ставшая массой. Когда вы заряжаете аккумулятор своего телефона, вы накачиваете его энергией. Согласно законам физики, заряженный телефон становится... тяжелее! Эта прибавка ничтожна, её не уловить кухонными весами, но она реальна. Энергия из розетки превратилась в осязаемую массу внутри батареи.

Иллюзия на дороге: Автомобильный навигатор. Самый близкий пример неразрывности Пространства и Времени работает прямо сейчас в любой машине. Это система GPS или ГЛОНАСС.

Спутники на орбите мчатся с огромной скоростью, и гравитация Земли там слабее. Из-за этого время для спутников течёт быстрее, чем для нас на Земле — разница составляет крошечные микросекунды в день. Если бы физики не учитывали эту «разницу во времени» по теории относительности Эйнштейна, ваш автомобильный навигатор уже через день начал бы безбожно врать, ошибаясь в координатах на километры. Чтобы показать вам правильную точку в Пространстве (где повернуть на перекрестке), компьютер вынужден постоянно корректировать «поплывшее» Время.

Иллюзия чувств. Внутреннее время человека. А теперь перейдём от приборов к человеческой душе, ведь именно она — главный радар в нашей книге. Вспомните, как работает ваше субъективное время:

Когда вы счастливы, обнимаете любимого человека или занимаетесь захватывающим делом — часы пролетают как одна секунда. Пространство сужается до размеров комнаты, а время исчезает.

Когда вы испытываете боль, страх или ждёте кого-то в приемном покое больницы — одна минута растягивается в мучительную вечность.

Наш мозг в моменты пиковых эмоциональных нагрузок с лёгкостью сминает и растягивает время. Это не просто «кажется» — в эти мгновения меняется сама частота нашей внутренней энергии.

Для нашего Героя Павла Гордеева эта базовая человеческая способность усилилась в миллионы раз. Когда его земная любовь Ася погибла, его внутренний мир потерял массу. Он стал легче, тоньше и восприимчивее. И когда его МиГ-25 на бешеной скорости пронзил стратосферу, физическая иллюзия Земли окончательно лопнула, впустив его туда, где Время и Пространство больше не имеют власти.

Физика доказала: наблюдатель влияет на эксперимент. Наш разум и наши чувства — это тоже энергия. И когда земная душа Павла оказывается выжжена горем, его внутренний «энергетический контур» меняется. Он настраивается на частоту Неба. Он становится способен воспринимать ту истинную реальность, которую мы, оставшиеся на Земле, ошибочно считаем пустотой.

Эта книга — хроника полётов на границе двух миров. Мира людей, строящих самолёты, и Мира Высшего Разума, который эти самолеты бережно держит в своих ладонях. Добро пожаловать на борт. Физика иллюзии начинается прямо сейчас.

2. Детство

Алтайская деревня Малиновка летом утопала в зелени, а зимой превращалась в бескрайнее белое море, где сугробы доходили до самых крыш. Для Пашки — это пространство никогда не было тесным. Пока другие мальчишки пропадали на речке или таскали яблоки из соседских огородов, Пашка смотрел вверх.

На сеновале у него был свой командный пункт. Южный фронтон сарая, оставшийся не зашитым после того, как у отца в кузне закончились гвозди, стал для мальчика окном в другую реальность. В мае, когда ночи ещё дышали ледяной горной прохладой, Пашка зарывался в прошлогоднее разнотравье, дышал сухой полынью и клевером и ждал, пока зажгутся звёзды. В деревне, где по вечерам в окнах тускло теплились только керосиновые лампы, небо казалось невероятно ярким, почти осязаемым. Звёзды не просто светили — они вели с ним диалог, подмигивали и звали за собой.

Его первыми проводниками стали книги. Потрёпанные тома Фенимора Купера, Джека Лондона и Жюля Верна Пашка читал вечерами при свете керосиновой лампы или фонарика под одеялом. Но если герои Купера покоряли прерии, Пашка «летал» над ними. Представляя себя пилотом невиданного воздушного корабля, он засыпал с улыбкой на губах. Ему снились сны, в которых он не бежал по земле, а отталкивался от завалинки и плавно взмывал выше тополей, чувствуя лицом упругий, плотный воздух.

От мечты к чертежам. Авиамодельный кружок. К двенадцати годам Пашка понял: просто смотреть на небо мало. Нужно научиться его приручать. В районном доме пионеров, куда он трижды в неделю ходил пешком за десять километров, пахло авиационным клеем, эмалитом и пилёной фанерой. Этот запах быстро вытеснил для него все остальные.

Руки у Пашки, как говорил руководитель кружка, «росли откуда надо». Там, где другие торопились и ломали хрупкие рейки из сосны и нервюры из бальзы, Пашка проявлял ангельское терпение. Он мог часами шкурить крыло и фюзеляж будущей модели, добиваясь идеального профиля и поверхности.

— Наш Пашка не просто строит, он с ними шепчется, — шутили в кружке.

И это была правда. Запуская очередную модель в алтайском поле, Пашка словно сам находился в крошечной кабине. Он чувствовал потоки ветра, предугадывал термики — восходящие потоки тёплого воздуха. Именно это чутьё привело его к званию чемпиона края по авиамоделизму. Когда его планер продержался в воздухе дольше всех, улетев за горизонт и растворившись в синеве, Пашка не расстроился. Он знал: планер улетел туда, где скоро будет он сам.

Юность и предчувствие чего-то большего. Года шли, Пашка мужал. Алтайская природа с её суровыми зимами и жарким коротким летом закалила его характер. Работа в поле, помощь отцу в кузнице — всё это дало ему крепкое здоровье, необходимое для будущего истребителя. Но внутри он оставался тем же мальчишкой с сеновала.

Перед самым выпуском из школы, когда документы в лётное училище уже были собраны, Пашка проводил свою последнюю ночь на старом сеновале. Небо в ту ночь было странным. Звёзды не просто подмигивали — они словно выстроились в ровную, сияющую световую дорожку, напоминающую взлётно-посадочную полосу прямо в космос. Пашка смотрел на этот бездонный простор и вдруг ощутил странное, покалывающее чувство в груди. Это не было просто предвкушением учёбы. Это было чёткое, почти осязаемое знание: там, на высоте нескольких тысяч метров, его ждёт не просто работа. Его ждёт КТО-ТО. Кто-то, кто управлял этим огромным звёздным миром и, кто давно выбрал Пашку для особого полёта.

На сеновале было душно, сквозь щели в крыше бревенчатого сарая пробивались острые, как шпаги, лучи июльского солнца. В этих лучах лениво кружились золотые пылинки. Пашка спал здесь с начала мая, когда ночи на Алтае становились относительно тёплыми. Южный фронтон сеновала не был зашит досками, и днём он мог часами лежать на сухом разнотравье, разглядывая причудливые облака, а ночью — любоваться звёздной россыпью. Ему казалось, что звёзды подмигивают именно ему, приглашая в свои загадочные, заоблачные миры. Здесь, наедине с книгами никто не мешал его мечтам о больших полётах.

Павел рос в глухой деревушке Малиновке на берегу бурной горной реки Чарыш. В начале пятидесятых годов здесь не было ни дорог, ни связи, а единственным транспортом оставался гужевой. Но небо над Малиновкой было бескрайним. Когда Пашке исполнилось двенадцать лет, в деревню по какой-то счастливой случайности привезли посылку — набор для сборки резиномоторной авиамодели. Мальчик не спал и не ел, пока не собрал её. И когда этот маленький кусочек бальзы и пергамента взлетел на глазах у всей деревни, Пашкиному счастью не было предела. С этого мига его судьба была решена.

Малиновское небо. Запах разогретой солнцем сосновой стружки, эмалита и сухой алтайской полыни — так для Пашки Гордеева пахло настоящее творчество.

Пашка, прикусив язык от усердия, вытачивал надфилем крошечный лонжерон из бальзы. Рядом, раскинув руки, но сене лежал его друг Колька и в десятый раз перечитывал затрёпанную до дыр «Таинственный остров» Жюля Верна.

— Паш, а Паш... — Колька перевернулся на живот. — Вот вырастем, уедем в Качу. Станем лётчиками. Будем на реактивных летать, выше облаков. Там, говорят, земля круглая видна.

— Выше облаков — это мало, — не отрываясь от работы, тихо ответил Пашка. Его голос, уже ломающийся, басовитый, звучал непривычно серьёзно для шестнадцатилетнего парня. — Небо, Коль, оно ведь не просто воздух. Оно... как будто смотрит на тебя. Когда я модель запускаю, я пальцами чувствую, куда ветер дует еще до того, как трава зашевелится. Машина — она живая. Если ты её любишь, она тебе душу отдаст. И Небо отдаст.

Колька вздохнул. Для него Пашка был непререкаемым авторитетом. Весь район знал: если у кого-то заглох трактор в поле или «Иж» барахлит — зови Пашку Гордеева. Тот по звуку выхлопа, по еле заметной вибрации двигателя определял болезнь железа. Неудивительно, что месяц назад на краевых соревнованиях по авиамоделизму Пашкин планер улетел так далеко и красиво, что судьи из Барнаула только рты раскрыли. Чемпион края.

Пашка никогда не стремился к власти. Он не умел кричать, командуя сверстниками, не любил хвастаться и всегда держался чуть в стороне, скромно и спокойно. Но в Малиновке его авторитет среди пацанов был абсолютным и безусловным.

Лидерство Павла родилось не из силы кулаков, а из его надёжности и феноменального ума. Пашка был прирождённым технарём. Он обладал редким даром — чувствовал душу железа. Если у кого-то из деревенских мужиков барахлил трактор в поле или не заводился старый пускач, Пашка подходил, наклонял голову, слушал неровный стук поршней и безошибочно говорил: «Дядь Миш, зажигание позднее, и в карбюраторе соринка». Мужики только диву давались и уважительно хлопали подростка по плечу.

Ровесники тянулись к нему сами. Пашка никогда никого не судил, но его слово в любом пацанском споре было окончательным. Если Гордеев говорил: «Так делать нечестно», — спор прекращался. Ребята интуитивно чувствовали его внутренний стержень — ту редкую породу мужской чести, которая закладывается с детства. Он организовывал мальчишек, строил с ними плоты, водил в тайгу, мастерил планеры, но всегда оставался рядовым участником общих дел, тяготясь любым официозом.

Именно это неофициальное, стихийное лидерство Павла и привело к первому серьёзному столкновению с советской государственной машиной.

В центре Малиновки стояла старая, наполовину заброшенная деревянная часовня. Потемневшая от алтайских дождей и ветров, она давно была лишена крестов и использовалась колхозом под склад инвентаря. Но Пашка часто приходил к её стенам. Ему, заядлому авиамоделисту, казалось, что старые кедровые бревна в ветреные дни издают тонкий, едва уловимый гул, похожий на песню работающего реактивного двигателя. Он видел в часовне не религиозный символ, а памятник мастерству тех, кто срубил её без единого гвоздя, устремив купол в то же самое небо, о котором он мечтал.

В 1961 году в школу пришла новая директриса, Клавдия Ивановна — женщина с жёсткой партийной причёской и пучком собранных волос на затылке. Райком поставил задачу: усилить атеистическую пропаганду. Директриса решила начать радикально — снести часовню как «очаг религиозного дурмана и аварийный объект». На разборку брёвен мобилизовали старшеклассников.

На школьной линейке Клавдия Ивановна зачитала приказ. Все молчали, опустив головы. И тут Пашка Гордеев сделал шаг вперёд из строя.

— Мы не будем её ломать, Клавдия Ивановна, — спокойно сказал он. Голос его, уже ломающийся, басовитый, прозвучал в гробовой тишине школьного двора удивительно твёрдо.

— Что значит «не будем», Гордеев? — директриса прищурилась. — Это решение комсомольской ячейки и сельсовета! Ты против линии партии пошёл?

— Часовня никому не мешает, — так же спокойно ответил Пашка, глядя ей прямо в глаза. — Она красивая. Её наши деды строили. Это наша история, а не дурман.

Линейка зашумела. Директриса вспыхнула:

— Индивидуалист! Религиозный фанатик! Завтра же лично пойдёшь в первой бригаде с топором, иначе из комсомола вылетишь!

Но Пашка не пошёл. Более того, ночью он вместе с Колькой и ещё десятком деревенских парней, которые пошли за ним без лишних вопросов, закрыл двери часовни на тяжёлый амбарный замок, а ключи выбросил в бурлящее быстрое течение воды Чарыша. Утром, когда к объекту подошёл колхозный трактор «Нати», присланный для сноса, Пашка просто встал на крыльце часовни, скрестив руки на груди. За его спиной глухой стеной стояли все Малиновские пацаны.

Тракторист, дядька Степан, заглушил мотор, высунулся из кабины и сплюнул в пыль:

— Слышь, Клавдия, я против Пашки и ребят не пойду. Ломать — дело нехитрое, а пацаны дело говорят. Не я эту красоту ставил, не мне и рушить.

Часовню, конечно, через неделю всё равно снесли — пригнали бульдозер из районного ДРСУ и чужих рабочих. Но Пашке этого бунта не забыли.

На выпускном вечере летом 1961 года директриса лично вручила шестнадцатилетнему Гордееву аттестат и характеристику для военкомата. На серой, шершавой бумаге фиолетовыми чернилами было выведено: «Политически незрел. Склонен к индивидуализму и защите религиозных предрассудков. Авторитет среди коллектива использует для организации несогласованных, вредных мероприятий. Руководящая роль комсомола им игнорируется».

Это был «волчий билет». Путь в престижное лётное училище, где анкету проверяли до седьмого колена, был наглухо закрыт. Районный военком в райцентре, пряча глаза от честного взгляда парня, вернул ему документы: «Маловат ты ещё, Гордеев. Шестнадцать лет всего. С такой характеристикой тебя ни одна комиссия в Качу не пропустит. Иди-ка ты, брат, на завод. Спесь сбей, рабочую косточку нагуляй, характеристику исправь. А там посмотрим...»

Пашка вышел из военкомата на раскалённую пыльную улицу. В кармане лежали документы, в груди горела обида, но в глазах не было слёз. Его не сломали.

Он вернулся в Малиновку, поднялся на свой любимый сеновал и бережно взял в руки модель планера, на крыле которой лаком было выведено: «СССР».

— Ну и ладно, — тихо сказал он, глядя в высокое алтайское небо. — Не хотите пускать через дверь — зайду через окно. Поеду в Большой город, на авиазавод. Буду настоящие самолёты строить. Если не дают летать — буду их клепать. А Небо от меня всё равно никуда не уйдёт. Оно подождет.

3. Горьковский реактивный метал.

Пашка не был бы собой, если бы опустил руки. Возвращаться в деревню и слушать упрёки директрисы он не собирался. Собрав в фанерный чемоданчик сменное бельё, пару рубах и любимого Жюля Верна, он на перекладных добрался до Барнаула, сел на вечерний поезд и уехал в Большой город.

Город Горький встретил Пашку Гордеева оглушительным грохотом трамваев, запахом каменноугольного дыма и бесконечными людскими потоками. После тихой, затерянной в предгорьях Алтая Малиновки Горьковский авиационный завод № 21 имени Серго Орджоникидзе казался целой вселенной. Это был огромный, обнесённый глухим бетонным забором с колючей проволокой город в городе. На проходных строго дежурил ВОХР в шинелях с малиновыми петлицами, сурово проверяя пропуска у тысяч рабочих, штурмовавших заводские ворота в утренней темноте.

После нескольких недель в душных классах ремесленного училища, где им вколачивали в головы теорию и заставляли до одури пилить напильником безликие стальные бруски, Пашку наконец перевели в сборочный цех.

В родной алтайской деревне Пашка относился к технике как к чему-то священному. Когда на колхозное поле выезжал новенький гусеничный трактор ДТ-54, Пашка подходил к нему с благоговением, затаив дыхание. Ему казалось, что у этого пахнущего соляркой и горячим железом исполина есть душа. Он мог часами разглядывать масляные потёки на двигателе, крутить гайки и слушать, как тяжело и ровно дышит мотор. Трактор был чудом.

Но то, что открылось Пашке, когда он переступил порог одиннадцатого сборочного цеха, заставило его сердце пропустить удар.

Цех был исполинским, похожим на вокзал для титанов. Сквозь огромные застеклённые проёмы в крыше падали косые лучи солнца, в которых плясала серебристая металлическая пыль. И посреди этого гулкого, пахнущего керосином, авиационным лаком и свежей краской пространства стояли они. Реактивные истребители.

Пашка замер, не в силах сделать ни шагу. На стапелях покоились стремительные, хищные машины с резко заваленными назад крыльями. Это были не просто самолёты. Это были сгустки чистой скорости и ярости, застывшие в металле. У Пашки пересохло в горле. В деревне он видел их только мельком — крошечными серебряными крестиками, беззвучно прочерчивающими алтайскую синеву высоко над сеновалом. А здесь… Вот она, обшивка из дюралюминия, гладкая, прохладная, склёпанная с идеальной, пулемётной точностью клёпальных пневмо молотков. Пашка робко протянул руку и коснулся крыла. Пальцы покалывало, словно он дотронулся до оголённого провода. Машина казалась живой, она словно тихо вибрировала под его ладонью, готовая в любой миг сорваться с места и пробить крышу цеха.

Пашку, шестнадцатилетнего деревенского парня, определили в агрегатно-сборочный цех учеником слесаря-клёпальщика. Жизнь рабочего в конце 1961 года была суровой, лишённой какого-либо глянца, но пронзительно честной. Город ещё донашивал послевоенную бедность, смешанную с хрущёвской верой в скорый коммунизм в недалёком 1980 году.

Поселили Пашку в заводском бараке на окраине Соцгорода. Комната на восемь коек, железные сетки, прогибавшиеся до пола, вечно сушащиеся у печки замасленные ватники и общая кухня с длинным рядом керогазов, на которых чадили алюминиевые кастрюли. Питались скромно: серая буханка или ржаного по двенадцать копеек, липкая ячневая каша, синие тощие куры, за которыми в магазинах выстраивались многочасовые, угрюмые очереди, да солёная килька. Но никто не роптал — все жили одинаково трудно, и в этой рабочей общности была своя, особая дворовая теплота.

Настоящая жизнь для Пашки началась, когда мастер участка, старый фронтовик Петрович, впервые завёл его в святая святых — сборочный цех.

Когда Пашка переступил порог колоссального пролёта, у него перехватило дыхание. Под высокими фермами перекрытий, в сизом мареве от сотен, работающих пневмомолотков и сварочных аппаратов, слепило глаза от блеска чистого, некрашеного дюраля. Вдоль длинных стапелей, похожие на скелеты доисторических ящеров, стояли ОНИ.

МиГ-21Ф-13. Новейшие, сверхзвуковые, секретные истребители. Пашка замер, охваченный настоящим, религиозным благоговением. Это было не то чувство, что у заброшенной Малиновской часовни, но что-то очень близкое. Перед ним стояла вершина человеческого гения. Стреловидное треугольное крыло, острое, как бритва, хищный круглый зев носового воздухозаборника с конусом посередине, стремительный, идеальный фюзеляж, созданный для того, чтобы резать стратосферу на двойной скорости звука. Машина казалась живой, замершей на старте, источающей скрытую, колоссальную мощь. Пашка инстинктивно протянул руку и коснулся прохладного, гладкого металла обшивки. Его пальцы, привыкшие к бальзе и пергаменту, задрожали. Он всем своим существом ощутил: этот истребитель — совершенство аэродинамики. И теперь он, Пашка, будет причастен к его рождению.