КГБ СССР и Чёртова пещера

— Буква «А»! — командовал Воронов. Из динамиков доносилось: Ти-тааа.

— Ай-дааа! — слаженно ревел класс.

— Буква «Б»! — Тааа-ти-ти-ти.

— Бааа-ки-те-кут! — отзывались тридцать глоток.

— Буква «В»! — Ти-тааа-тааа.

— Ви-дааа-лааа!

Пашка схватывал эти напевы на лету, для него они были обычными куплетами. В то время как его соседу, парню из-под Тамбова, никак не давалась буква «Л» (ти-тааа-ти-ти — лу-нааа-ти-ки), Пашка уже через неделю свободно «пел» весь алфавит. Цифры были ещё смешнее: единица (ти-тааа-тааа-тааа-тааа) заучивалась как разухабистое «ку-дааа-вы-пооо-шлиии», а четвёрка (ти-ти-ти-ти-тааа) — как бодрое «че-тве-ри-те-кааа».

Скоро весь класс начал бредить этими напевами. Парни разговаривали ими во сне, а шагая строем в столовую, Пашка ловил себя на мысли, что стук сапог старшины по плацу — это чистая буква «Ж» (ти-ти-ти-тааа — я-бук-ва-жеее).

Клавиатурный пот и «карандашная болезнь». Когда буквы были освоены, начался адский этап — приём на слух под запись. Скорость медленно, но верно увеличивали каждый день. Майор Воронов садился за пульт связи и запускал трансмиттер — аппарат, который гнал в наушники курсантов нескончаемый поток зашифрованных пятизначных радиограмм.

«ЖДЛЫО 38291 ФЫВРП ЦУКЕН...»

В классе стояла гробовая тишина, нарушаемая только шуршанием тридцати карандашей. Писать нужно было специальным радиовещательным шрифтом — простыми, чёткими печатными буквами, без вензелей, чтобы любой другой шифровальщик мог разобрать. Карандаши тупились со страшной скоростью. Пашка, благодаря своей ремесленной привычке работать с инструментом, затачивал свои три карандаша «Конструктор» так филигранно, что майор Воронов ставил его в пример.

Главным врагом курсанта было «зависание». Стоило на секунду задуматься, какая буква скрывается за напевом «ко-мааан-ди-рооок» (буква К), как мимо ушей пролетали следующие три знака. Группа терялась, в диктанте возникал пробел — а в ОСНАЗе это приравнивалось к невыполнению боевой задачи.

Пашку спасала его музыкальная оперативная память. Пока другие парни судорожно пытались вспомнить букву прямо в момент писка, Пашка «записывал» звук в своей голове, как на магнитофонную ленту, и фиксировал на бумаге с отставанием в два-тремя знака, действуя абсолютно расслабленно.

Рождение почерка. К исходу второго месяца учебки началась практика передачи — работа на ключе. И вот тут Пашка столкнулся с тем, что в телеграфе называется «почерком». Оказалось, что у каждого радиста, как и у пианиста, есть своя неповторимая манера работы. Один бьёт по ключу жёстко, обрубая тире, другой — «тянет резину», делая точки слишком длинными.

Старый фронтовик Воронов ходил между рядами, внимательно слушая, как курсанты стучат.

— Халтуришь, рядовой Иванов! — рявкал майор, хлопая линейкой по столу парня. — У тебя не тире, а сопли манные! Немец твою передачу слушать не станет, он станцию запеленгует и накроет минометами, пока ты букву «М» размазываешь! Нажатие должно быть хлёстким, как выстрел!

Когда очередь дошла до Пашки, он положил руку на круглую пластиковую головку ключа. Пальцы, помнившие гриф гитары и рукоять продольной подачи токарного станка, легли идеально. Пашка начал передавать контрольный текст.

Его передача была песней. Он не просто стучал — он чувствовал упругость пружины ключа, работая кистью, а не всем предплечьем, как учили. Точки вылетали круглыми, как бусины, а тире — весомыми и строго трёхкратными по длине. Это был идеальный, академический телеграфный почерк, но с едва уловимой, чисто Пашкиной легкостью.

Майор Воронов долго слушал Пашкин эфир через контрольный наушник, блаженно зажмурив свой единственный здоровый глаз.

— Ну, Попов... — тихо сказал майор, убирая линейку за спину. — У тебя не рука, а швейцарские часы. С таким почерком тебя на узле связи Генштаба оторвали бы с руками. Ладно, посмотрим, как ты запоёшь, когда мы тебе в наушники пустим сетевые помехи и рёв работающего дизеля.

Пашка улыбнулся. После грохота токарных станков в ремеслухе и зычного голоса мамы Любы, распекающей отца за невымытые ложки, его никакими помехами было не испугать.

Жизнь умеет вытачивать такие кульбиты, какие не снились ни одному токарю третьего разряда. К весне 1971 года рядовой Пашка Попов не просто сдал на первый класс радиотелеграфиста ОСНАЗ, но и получил на плечи две новенькие, пахнущие свежим сукном лычки младшего сержанта. Майор Воронов долго крутил его личное дело, намереваясь оставить талантливого парня в Ленинграде при штабе, но сверху пришёл жёсткий приказ: укрепить кадрами связи танковые части Группы советских войск в Германии.

Так Пашка оказался в Магдебурге, в штабном батальоне связи гвардейской танковой дивизии. Самое удивительное случилось через три месяца, когда выяснилось, что именно в этой дивизии, но только в отдельном танковом батальоне, уже полгода крутит рычаги Т-62 его сосед по глинобитному плетню — Сашка.

Встреча под грохот танковых дизелей. Их встреча произошла не в чинном приморском парке, а на пыльном и душном полигоне во время больших осенних маневров «Братство по оружию».

Штабная командно-штабная машина (КШМ) на базе БТР-60, где Пашка сидел на рации Р-123 в наушниках, застряла у кромки соснового немецкого леса. Огромная колонна тридцатьчетвёрок и новеньких Т-62 ревела моторами, поднимая тучи серой, мазутной пыли. Пашка, взмокший под шлемофоном, высунулся из люка, чтобы глотнуть воздуха, и в этот момент прямо мимо него, оглушительно лязгая гусеницами, прополз закопчённый, покрытый слоем немецкой грязи танк с бортовым номером «333».

Танк резко затормозил, сбросив обороты. Люк механика-водителя с грохотом откинулся, и оттуда показалась фигура в замасленном комбинезоне. Парень стащил шлемофон, вытер лицо рукавом, оставив чёрные мазутные полосы вокруг глаз, и сплюнул под траки.

— Сашка! — заорал Пашка на весь полигон, перекрикивая рёв дизелей. — Сашка, чёрт мазутный!

Танкист вздрогнул, повернул голову и замер. Через секунду его хмурое, отцовское лицо расплылось в такой широченной улыбке, что зубы сверкнули белизной на фоне копоти.

— Пашка?! Ты откуда здесь, связист хренов?!

Сержант связист и рядовой танкист сцепились в объятиях прямо на горячей танковой броне, пахнущей горелой соляркой. Немецкие сосны тихо шумели вокруг, а два пацана с окраины приморского городка хохотали как ненормальные, не обращая внимания на удивлённые взгляды пробегавших мимо офицеров и регулировщиков.

Два года в немецких лесах: Будни ГСВГ. Следующий год пролетел в бешеном армейском ритме, но теперь друзьям было легче — они знали, что находятся в одном гарнизоне. Время от времени Пашка, пользуясь сержантскими привилегиями и дружбой с каптёрщиками, умудрялся пробираться в Сашкин батальон.

Их армейская жизнь катилась по двум параллельным, но одинаково суровым советским ГОСТам и воинским уставам:

Сашка укрощал железо. Он стал лучшим механиком-водителем роты. Его Т-62 летал по полигонам как ласточка. Сашкина выдержанность и абсолютное, почти мистическое понимание двигателя, унаследованное от отца-тракториста, творили чудеса. Там, где другие парни рвали коробки передач на тяжёлом немецком грунте, Сашка переключал скорости нежно, на слух ловя обороты вала — точь-точь как учили в ремеслухе.

Пашка держал эфир. Сержант Попов стал незаменимым человеком в штабе дивизии. Под его пальцами телеграфный ключ выдавал такую безупречную морзянку, что на приёмном узле армии в Вюнсдорфе связистки узнавали его почерк без всяких позывных. В свободные минуты Пашка умудрялся натягивать между соснами антенну-диполь и ловить на армейский приёмник зарубежные радиостанции, тихонько напевая Сашке по ночам свежие хиты, переведённые с английского на слух.

Родители писали регулярно. Тётя Люба с хлебозавода слала Пашке строгие письма, требуя «бдеть партийную дисциплину и не позорить семью». Дядя Лёша приписками внизу сообщал, что выменял новый аккордеон и ждёт парней на весёлую встречу дембелей. От Сашкиного отца, дяди Коли, приходили редкие, короткие открытки: «ГСВГ — дело чести. Танк мажь. Отец». Сашка перечитывал эти строчки до дыр перед сном.

Осень 1972 года. Дембельский аккорд. В октябре 1972 года над Магдебургом пошли затяжные, холодные дожди, но для Пашки и Сашки это была самая тёплая осень в жизни. В штабе дивизии был подписан Тот Самый Приказ.

Дембельские альбомы были расшиты бархатом, вытащенным из немецких магазинов, фотографии проложены калькой, а на новеньких парадных кителях красовались значки «Отличник Советской Армии», «Специалист 1-го класса» и гвардейские знаки. Пашка, как истинный токарь, лично выточил в мастерской батальона связи зеркальные латунные вставки под погоны для себя и друга.

На привокзальной площади Магдебурга, перед посадкой в эшелон «Франкфурт-на-Одере — Москва», они стояли на перроне — два повзрослевших, широкоплечих парня. Хмурый и монолитный Сашка со значком танкиста на груди и весёлый, подтянутый сержант Пашка, у которого в вещевом мешке тихонько звякал разобранный телеграфный ключ — сувенир на память от майора Воронова.

Они возвращались домой. Туда, где пахло известью, морем и перегретым на солнце песчаным ДРСУ. Эпоха застоя продолжалась, но их личная армейская одиссея была завершена с честью и по всем государственным стандартам.

Осень 1972 года мягко перетекла в приморскую зиму, и вчерашние гвардейцы ГСВГ снова надели рабочие спецовки. Родной городок ничуть не изменился: всё так же пахло морем и мазутом, всё так же лениво крутил колёса рейсовый автобус, а на окраине стояли их побелённые глинобитные домики. Парни не стали искать лёгкого хлеба в районе или области — они пришли работать туда, где асфальт ДРСУ сдавался перед песчано-каменной колеёй, в механические мастерские местного автопарка.

4. Царство чугуна и эмульсии

Ремонтный бокс встретил их знакомым с ремеслухи запахом горелого масла, солидола и влажной бетонной крошки. На весь цех тут было всего несколько станков: два заслуженных токарно-винторезных 1А62, помнивших ещё эвакуацию, и один потрёпанный фрезерный вертикал.

Раньше за этими станинами стоял несменяемый квартет — четверо фронтовиков. Мужики пришли сюда сразу после Победы, без пальцев, со свинцом под кожей, и вытачивали детали для полуторок и первых «газонов» с точностью, которой завидовали заграничные приборы. Но время оказалось безжалостнее войны. Кто-то ушёл на пенсию, кто-то — на местное кладбище под сень кипарисов, что для старых мастеров, привыкших жить только работой, было почти одно и то же.

Теперь в этом небольшом цеху Пашка и Сашка остались вдвоём. Молодые, сильные, подтянутые после армии, они перенимали это маленькое государство чугуна. Пашка работал с каким-то музыкальным изяществом — его станок пел, а длинная витая стружка вылетала из-под резца с ритмичным шуршанием. Сашка же брал монолитной танковой хваткой: крепил заготовки намертво, проверял зазоры до микрона и, казалось, понимал усталость старого металла без всяких чертежей.

Курилка у пожарного щита. Главным стратегическим пунктом мастерской был их «угол» — импровизированная курилка прямо здесь, в углу цеха. Обстановка тут была лаконичной и строгой, по всем канонам советской наглядной агитации:

Бочонок с песком, густо утыканный серыми бычками от «Примы».

Пожарный щит на стене, выкрашенный въедливой красной краской.

Инструменты спасения: канонически тупой топор, красная лопата, изогнутый лом и конусное ведро, похожее на перевернутый шутовской колпак.

Здесь, на перевернутых деревянных ящиках из-под подшипников, они и сидели втроём во время перекуров. Третьим был дядя Митя — последний старожил мастерской автопарка, единственный из четвёрки, кто официально дожил до законной пенсии и дорабатывал свои последние дни перед выходом на заслуженный покой. Дядя Митя был сух, носил вечную кепку-восьмиклинку и курил исключительно самосад, от которого у молодых дембелей перехватывало дыхание.

Последний наказ старого мастера. В пятницу, перед самым уходом дяди Мити «на чистую гражданскую пенсию», они засиделись в курилке дольше обычного. За окном бокса тихо падал редкий приморский снег, моментально тая на асфальте. Старик долго смотрел на красную лопату, потом перевёл взгляд на парней. Его пальцы, жёлтые от табачного дыма и въевшегося за тридцать лет машинного масла, медленно мяли цигарку.

— Ну что, соколы... — негромко сказал дядя Митя, и его голос потонул в тихом гуле вентиляции и остывающих станков. — Вот и весь сказ. Было нас четверо, теперь — двое вас. Станки я вам передал, они хоть и с капризами, но металл чувствуют. Не обижайте их.

Он строго посмотрел сначала на Пашку, потом на Сашку:

— Вы думаете, вы тут просто гайки для самосвалов точите? Нет, паря. Вы тут жизнь городка держите. Заглохнет автопарк — хлебовозка к Любе на завод не приедет, ДРСУ у Кольки встанет, автобус до района не пойдет. Нам, старикам, деваться некуда было — мы после фронта за эти ручки как за спасение держались. А вам жить. Застой сейчас, говорите? Удобно вам? Смотрите, хлопцы. Удобство — оно человека расслабляет, как плохая закалка металла.

Старик встал, тяжело опёрся о бочонок с песком и поправил кепку:

— Наказываю вам одно: марку держите. Пашка, ты свои музыкальные пальцы в патрон не суй, но и резец чувствуй, как струну. Сашок — ты в отца пошёл, кремень, но излишне не хмурься, металл ласку любит. Не давайте мастерской остыть. Пока станки крутятся — и вы живы, и городок дышит. А по ГОСТу там или по совести — сами решите, чай, не маленькие уже.

Дядя Митя махнул рукой, подхватил свой потрёпанный брезентовый чемоданчик с личным инструментом и пошёл к выходу. Его шаги долго эхом отдавали в пустом цеху.

Пашка и Сашка остались сидеть у пожарного щита. В тишине мастерской было слышно, как остывают станины их станков. Семидесятые годы шли своим неспешным, размеренным шагом, приморский городок засыпал, а два молодых токаря молча курили, понимая, что теперь вся эта маленькая, но такая важная вселенная держится только на их четырёх руках.

Кулинарные битвы. Хлебозавод против «Танкового супа». Домашний быт парней после армии напоминал два разных министерства: в одном правила строгая плановая экономика, в другом — анархия эпохи военного коммунизма.

У Пашки дома царил нерушимый кулинарный диктат тёти Любы. Поскольку она была не просто мамой, а целым технологом хлебозавода и членом КПСС, еда на стол подавалась строго по расписанию и строго в соответствии со СНиПами и ГОСТами.

Пашкин рацион: Суп варился на говяжьей косточке с точно рассчитанным процентом лаврового листа. Котлеты взвешивались на ручных весах, чтобы вес соответствовал заводскому стандарту — 75 граммов на штуку. Дядя Лёша, пристукивая деревянной ногой под столом, регулярно пытался нарушить регламент: «Любаня, плесни в борщ сметаны сверх лимита!». На что тётя Люба сурово отвечала: «Избыток жиров ведёт к перерождению печени и мешает комсомольцу Попову выполнять токарный план!».

Сашкин рацион: Через плетень, в Сашкином доме, кулинария была сугубо мужской, суровой и непредсказуемой. Кашеварил Сашка. Отец-танкист после смены в ДРСУ молча садился у окна, и Сашка выдавал своё коронное блюдо — «Танковый суп». Рецепт был прост, как двигатель Т-34: в кастрюлю бросалось всё, что нашлось в погребе, заливалось водой и щедро сдабривалось тушёнкой. Готовил Сашка в промасленных штанах, на слух определяя, когда закипит картошка. Если суп получался густым настолько, что в нём ложка стояла, как лом в бочке с песком, дядя Коля одобрительно хмыкал. Это означало: «Жить можно».

Танцы на пирсе и атака девчат. Вечерами приморский городок зажигал редкие тусклые фонари, и парни выходили «в свет». Пашка, надушившись отцовским одеколоном «Шипр», хватал гитару, а Сашка, отмыв мазут бензином, выступал в роли его молчаливого, но внушительного телохранителя.

На местной танцплощадке у пирса их уже поджидали девчата. Пашка моментально оказывался в центре женского полукруга, выдавая на гитаре свежие дворовые хиты с лёгким одесским акцентом. Местные модницы — Люська-библиотекарша и Нинка из швейного ателье — строили ему глазки, пока Пашка перебирал струны.

Сашка стоял чуть поодаль, подперев плечом столб с репродуктором. Девочки его побаивались: хмурый дембель-танкист смотрел на мир так, словно целился через оптический прицел. Однако Нинка, оценив его широкие плечи и способность молча выслушать трёхчасовой рассказ о фасонах юбок-трапеций, регулярно совала ему в карман мятные конфеты «Взлётные». Сашка конфеты ел, но лицо держал суровым — марка ГСВГ обязывала.

Убежище за хребтом. Партизаны Маркотха. Но настоящая их жизнь начиналась в субботу после короткой смены. Когда городку надоедало жужжать, Пашка и Сашка хватали старые армейские вещмешки, гитару, пару банок кильки в томате, буханку «гостовского» хлеба от тёти Любы с хлебозавода и уходили в горы.

Их главной страстью был Маркотхский хребет. Они карабкались по крутым каменистым тропам, мимо колючих кустов шиповника и низкорослых дубов, уходя туда, где цивилизация затихала. Там, на обратной стороне хребта, скрытая от глаз лесничих и пограничников, находилась их личная тайна — небольшая пещера-убежище, которую они откопали еще в седьмом классе.

Сашка оборудовал пещеру с инженерной точностью:

В углу стоял самодельный железный очаг, сваренный из старого бака от компрессора ДРСУ.

На входе висел кусок брезента, спёртый Пашкой из кузова штабного БТРа в Германии.

В сухой расщелине хранилась заначка: пара бутылок сухого вина «Алиготе», сухари и тетрадь с пашкиными стихами.

Вечером, когда над горами сгущалась плотная южная ночь, а внизу, в бухте, крошечными светлячками загорались огни порта, они разводили костёр. За хребтом ветер дул иначе — сильнее, свободнее, с запахом горной лаванды и свободы.

Пашка тихонько перебирал струны, подбирая мотив к новой песне, а Сашка прутиком шевелил угли, периодически подбрасывая в огонь сухой можжевельник.

— Слышь, Санёк, — тихо сказал Пашка, глядя на искры, улетающие в чёрное небо. — Вот тётя Люба говорит: «Строители коммунизма, пятилетка в четыре года» ... а мне кажется, коммунизм — он вот тут. В пещере. Когда у тебя есть гитара, друг-танкист и ведро печёной картошки.

— Коммунизм — не коммунизм, — Сашка вытащил из золы обугленный клубень, ловко перекинул его из ладони в ладонь и разломил напополам, — а дым от можжевельника у тебя, связист, прямо на брюки идёт. Завтра Любовь Сергеевна по запаху определит, что твой токарный разряд опять по горам шлялся, а не устав партии учил.

Пашка фыркнул, выдал на гитаре лихой аккорд, и над тёмным Маркотхским хребтом полетела тихая, с хрипотцой песня, заглушая свист ночного приморского ветра. Здесь, в своём горном убежище, они были абсолютно счастливы, и никакой советский застой не мог до них дотянуться.

5. Чёртова пещера

В тихом 1973 году по приморскому общепиту, курилкам автобазы и хлебозавода поползли зловещие слухи: в горах за посёлком Возрождение, аккурат в районе дольменов, нашли провал. Говорили разное. Бабки шептались, что это «дыра в преисподнюю» или древняя матка кавказских колдуний. Официальные газеты помалкивали, но сарафанное радио автопарка выдавало чёткую сводку: «Чёртова шахта», она же пещера «Страха», затягивает скот, а у всех, кто подходит близко, волосы встают дыбом без всякого электричества.

Естественно, Пашка и Сашка, вооружённые армейскими фонарями «трёхцветками» и полным отсутствием инстинкта самосохранения, не могли пропустить такое мероприятие.

Поход на Возрождение. Экспедиция с гитарой. Субботним утром парни дотряслись на рейсовом ПАЗике до Возрождения, сошли у реки Жане и углубились в лес. Пашка пёр на себе гитару (потому что «какой же подземный акустический концерт без инструмента?»), а Сашка тащил моток толстого троса из ДРСУ и сапёрную лопатку.

Провал они нашли по специфическому метрическому ориентиру — вокруг него не пели птицы, зато густо матерились двое местных грибников, у которых в дыру улетел породистый пёс. Пёс, слава богу, застрял на уступе в трёх метрах от края и жалобно скулил.

Вход в «Чёртову пещеру» выглядел как идеально круглое, словно выжженное неведомым лазером отверстие в скале диаметром метра полтора. Стенки дыры были гладкими, блестящими, словно оплавленное стекло.

— Слышь, Санёк, — Пашка заглянул в чёрную пасть, от которой веяло неестественным, могильным холодом. — Тут явно без инопланетян не обошлось. Или наши ПВОшники новую секретную глушилку тестировали. Гляди, как породу припекло.

— Инопланетяне солярку не воруют, — хмуро отозвался Сашка, намертво обвязывая трос вокруг векового дуба. — А вот шахта глубокая. Ну-ка, связист, посвети.

Шлемофон против чертовщины. Сашка, как бывший танкист, привыкший к замкнутым пространствам железных коробок Т-62, полез первым. Он нацепил армейский танковый шлемофон для защиты ушей и начал медленно спускаться по тросу на распорках. Пашка страховал его сверху, упершись сапогами в корни.

На глубине около двадцати метров ирония парней начала стремительно улетучиваться. Сашка резко остановился.

— Санёк, ты чего застрял? — крикнул Пашка в дыру. Его голос вернулся странным, глухим эхом.

Вместо ответа Сашка почувствовал, как на него накатывает волна дикого, беспричинного, животного ужаса. Сердце заколотилось в шлемофоне, как бешеный поршень дизеля Т – 62. По ушам ударил странный, давящий звук — низкий, вибрирующий гул, от которого внутренности завязались узлом. В глазах поплыли круги.

— Вира!.. — хриплым, совсем не своим голосом рявкнул Сашка. — Пашка, тяни! Быстро!

Пашка, почуяв неладное, упёрся ногами в глину и, вспомнив все погрузочные работы в ремеслухе, рванул трос на себя. Через минуту Сашка буквально вылетел из провала на траву. Он был бледным, а мазутные пальцы мелко дрожали, судорожно расстёгивая шлемофон.

— Там... гул какой-то, — выдохнул танкист, жадно глотая воздух. — Всю душу наизнанку выворачивает. Как будто внутри дизель на холостых работает, но уши не слышат, а живот чувствует. И страшно так, что аж зубы сводит.

— Ни фига себе, сходили за грибами, — Пашка озадаченно почесал затылок, глядя на дыру. Подходить ближе ему расхотелось. — Похоже, «Чертовщина» сегодня не в духе. Ладно, Санёк, забираем пса и валим отсюда, пока нас самих туда не засосало.

Они вытащили перепуганного кобеля с уступа, смотали трос и быстрым шагом пошли обратно к трассе. За их спинами таинственный колодец Возрождения хранил своё ледяное, оплавленное молчание.

Историческая справка:

Геленджикский феномен. Пещера, известная в туристических байках как «Чёртова пещера», «Пещера страха» или «Чёртова шахта», была официально открыта местными жителями и спелеологами в 1971 году в окрестностях Геленджика (по разным версиям — в районе ущелья посёлка Возрождение или ближе к Пшаде). Этот объект сразу стал одной из главных аномальных загадок Кавказа благодаря уникальным и пугающим характеристикам.

Аномальная геометрия: Шахта представляет собой вертикальный колодец диаметром около 1,5 метров. Её стены идеально ровные и покрыты прочной оплавленной коркой толщиной около 1,5 мм, природа которой до сих пор вызывает споры (термическое или неизвестное механическое воздействие).

Инфразвуковой капкан: Исследователи (включая экспедиции объединения «Космопоиск» Вадима Черноброва в 2007 году) выяснили, что на глубине от 25 метров на человека обрушивается мощный поток инфразвука с частотой 7–10 Гц. Именно эти колебания вызывают у людей приступы панического страха, галлюцинации и тошноту. Физика процесса проста: подземные водяные потоки на большой глубине резонируют со структурой шахты, превращая её в гигантский свисток.