
Полная версия:
Альтернатива
Численность: Всего из Поволжья было насильственно выселено около 440 000 человек (позже общая численность депортированных немцев из других регионов СССР, включая Украину, Крым и Кавказ, достигла уровня 950 000 человек).
Условия сборов: На сборы семьям давалось от нескольких часов до суток. Разрешалось брать с собой лишь ограниченный личный багаж (не более 1 тонны на семью, фактически — сколько могли унести в руках). Всё недвижимое имущество, скот, дома и собранный урожай безвозмездно конфисковывались государством.
Маршрут «Теплушек» и Сибирские баржи:
Транспортировка: Людей загоняли в товарные вагоны (знаменитые вагоны-теплушки для скота) по 40–50 человек в каждый. Эшелоны шли на восток (в Сибирь и Казахстан) в течение месяца. В пути, депортированные страдали от острой нехватки питьевой воды, скудного питания и антисанитарии. Смертность в дороге, особенно среди детей и стариков, была крайне высокой.
Томский этап распределения: Эшелоны, направленные в Томскую область (тогда — часть Новосибирской), разгружались на железнодорожной станции Томск-II. Осенний период (октябрь-ноябрь 1941 года) существенно усложнил выживание.
Васюганские баржи: Как и описано в судьбе семьи Дорна, сотни семей пересаживали на открытые несамоходные деревянные баржи и по Оби и её притокам (Васюгану, Парабели, Кети) отправляли в самые глухие, неосвоенные районы прибрежной тайги. Высадка часто происходила прямо на дикий берег в условиях начавшегося ледостава (шуги).
Режим спецпоселения и «Трудармия»:
Статус: Выселенные немцы получали статус «спецпереселенцев» (позже — «спецпоселенцев») без права покидать назначенное место жительства под угрозой 20 лет каторжных работ.
Трудовая армия: Начиная с января 1942 года всё трудоспособное немецкое население (мужчины от 15 до 55 лет, а с осени 1942 — и женщины от 16 до 45 лет, за исключением беременных и имеющих детей до 3-летнего возраста) мобилизовывалось в «Трудармию». Они содержались в закрытых лагерях казарменного типа (фактически — ИТЛ) и использовались на лесозаготовках, строительстве заводов и рудниках.
Человеческие потери: Из-за голода, нечеловеческих условий труда, цинги и жестоких сибирских морозов в первые три года (1941–1944) погибло, по разным оценкам, от 20% до 30% от общего числа депортированных советских немцев.
Послевоенный статус:
Режим спецпоселения для немцев не был отменён после Победы в 1945 году. Указом от 26 ноября 1948 года было зафиксировано, что немцы переселены в Сибирь «навечно».
Снятие жёстких ограничений и надзора комендатур произошло только в декабре 1955 года, но без права возвращения в Поволжье и без возврата конфискованного имущества. Окончательная политическая реабилитация состоялась лишь в 1964–1972 годах.
6. Университет и обитатели его общаги
Томский государственный университет в 1961 году был бурлящим котлом. Физико-технический факультет (ФТФ) являлся сверхсекретным объектом: здесь ковали кадры для Сибирского химического комбината в закрытом Томске-7 (Северске) и Новосибирского завода химконцентратов. Эти парни должны были рассчитывать активные зоны реакторов, проектировать тепловыделяющие сборки для АЭС и оружейный плутоний для тех самых ракет, о которых Хрущёв кричал с трибун, что он их выпекает как сосиски.
Гера получил место в студенческом общежитии. Комната № 312 на девять человек.
Здесь сибирский колорит смешался с послевоенной студенческой нищетой. Девять железных коек с панцирными сетками, один массивный стол посередине, заваленный чертежами, логарифмическими линейками и учебниками Ландау и Лифшица.
Устав комнаты № 312. Один кусок хлеба на всех. Если кто-то получал посылку из дома (сухари, шмат старого сала, солёные огурцы), всё вываливалось на центр стола. Хлеб резали тончайшими ломтиками по числу присутствующих. Если до стипендии оставалось три дня, комната переходила на «атомный бульон» — кипяток, закрашенный одной заваркой на девять кружек, и сухие корочки, натёртые чесноком.
Взаимовыручка. Пальто было одно приличное на троих. Если у кого-то намечалось свидание с девушкой с филфака, комната собирала кавалера как на парад: один давал брюки со стрелками, второй — трофейные часы, третий — чистый воротничок.
Но главным сокровищем комнаты № 312 был сам Гера Дорн. И дело было не в том, что он щёлкал интегралы быстрее профессора. Гера обладал уникальным, пугающим и одновременно завораживающим даром.
Фабрика цветных сновидений. Гера видел цветные сны. В начале 1960-х годов, когда большинство людей спали в серо-белой дымке своих повседневных забот, сны Геры Дорна напоминали широкоформатные голливудские или советские фильмы в цвете Technicolor. Сны обладали абсолютной плотностью, запахами, звуками и, что самое удивительное, продолжением.
Это быстро стало главным развлечением общаги. Каждый вечер, когда свет в общаге выключался и комната погружалась во тьму, начинался «заказ сеанса». На первом курсе дар Геры ещё не пугал его соседей по комнате, а казался чем-то вроде бесплатного кинотеатра. Парень рос на реке и в тайге, его манили бескрайние пространства, и сны его тогда были чистой, звенящей романтикой путешествий и приключений. Главными героями его ночных сеансов становились великие полярники и первопроходцы: Седов, Беринг, Харитон Лаптев и даже Колумб. Гера бредил севером, и его мозг выдавал такие подробности ледовых переходов, будто он сам в прошлых жизнях шкандыбал по торосам.
Однажды в холодный ноябрьский вечер 1961 года, когда за окном выла томская метель, Гера выдал настоящую многосерийную одиссею.
— Вижу остров, — рассказывал он, сидя на железной койке. — Скалы голые, лёд кругом, ветер такой, что собак с ног сбивает. Четверо их там. И главный у них — географ. Мужик упрямый, с ледяными глазами. Они на собачьих упряжках идут, карту чертят. Каждый мыс, каждую бухту промеряют. Год тридцатый или тридцать первый... Еды в обрез, питаются медвежатиной, а этот географ сидит в палатке при свече и записывает: «Остров Домашний», «залив Ахматова»...
Дня три комната № 312 завороженно слушала «северный сериал». Гера в деталях описывал, как ломались нарты, как тонули в полыньях собаки, как полярники строили бревенчатую избушку на промерзшем скалистом пятачке и как этот географ упрямо вёл геодезическую съемку, закрывая собой от ветра капризный хронометр. Для парней из общаги это была просто красивая сказка, помогающая забыть о пустых желудках перед стипендией.
Всё изменилось через неделю. Толик, подрабатывавший в университетской библиотеке, притащил в комнату потрёпанную, недавно изданную книгу в суровом тканевом переплёте. На обложке значилось: «По нехоженой земле», а автором был знаменитый советский исследователь Г. Н. Ушаков.
Комната замерла, когда Толик начал читать вслух дневники Ушакова об экспедиции на Северную Землю в 1930–1932 годах.
Совпадение было абсолютным, до дрожи, до мистики. Четверо полярников (Ушаков, Урванцев, Ходов и Журавлев). Остров Домашний как база. Избушка, построенная из привезённых брёвен. Хронология переходов, названия мысов и даже та самая деталь со сломанным полозом нарты на тридцатом километре пути — всё, что Гера рассказывал, закрыв глаза на своей шконке, было напечатано чёрным по белому.
Именно тогда, в конце 1961-го, девять праведников из комнаты № 312 впервые переглянулись в гробовой тишине. Они поняли, что сибирский немец Дорн не сочиняет сказки. Его разум каким-то непостижимым, физическим образом ломал стрелу времени и пространства, подключаясь к реальным хроникам человечества. И когда через год, в октябре 62-го, его сны внезапно запахли гарью, тропической жарой кубинских зарослей и оружейным плутонием, ребятам стало по-настоящему страшно...
— Герка, — шептал с угловой койки староста комнаты Колька, — слышь, давай сегодня продолжение про те космические города, ну, где здания из прозрачного стекла и машины летают без бензина. Ты вчера на самом интересном месте проснулся, когда эта баба в серебряном скафандре ключ повернула!
— Нет, Гер, давай лучше про шпионов! — перебивал его Толик с угловой кровати. — Про то, как в Брюсселе наши архивы выкупают у какого-то беглого полковника. С погоней, с ресторанами, чтобы музыка играла зарубежная!
Гера ложился на спину, закрывал глаза, глубоко вдыхал пахнущий сыростью и дешёвым табаком воздух общаги и настраивал свой внутренний приёмник. Он научился «заказывать» сюжеты. Он засыпал, а его мозг улетал из Томска за тысячи километров.
Парень не знал, что его сны не были фантазией. Его разум, воспитанный в абсолютной тишине Васюганских болот и закаленный радиационной физикой, каким-то невероятным образом подключался к информационному полю планеты. Он видел реальные уже прошедшие события, а также и происходящие в этот самый момент в мире, принимая их за яркие, захватывающие иллюзии.
Осень 1962-го, когда сны запахли гарью. На втором курсе, в октябре 1962 года, на университет нагнал лютый, осязаемый страх Карибский кризис. Газеты «Правда» и «Красная звезда» выходили с грозными передовицами, на военной кафедре полковники перестали шутить и начали проверять дозиметры, а в Томске поползли слухи об эвакуации заводов.
И именно в эти дни сны Геры Дорна изменились. Они потеряли романтическую лёгкость космических городов и превратились в детальную, пугающую хронику пикирующего в бездну мира.
Каждое утро комната № 312 просыпалась не по звонку будильника, а от хриплого голоса Геры, который метался по подушке, покрываясь холодным потом. Ребята садились на его койку, ловя каждое слово.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

