Театральные диалоги

Театральные диалоги

Александр Николаевич Марацуцов

Оформление обложки и иллюстрации ИИ Гига чат

Иллюстрации ИИ Гига чат

© Александр Николаевич Марацуцов, 2026

ISBN 978-5-0070-9010-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Смерть актёра

Действующие лица

Актёр — старик. Высок, волосы гривой, халат золотой, усики черные. В первых действиях при смерти, не выходит.

Доктор — полон, невысок, без возраста. Поклонник Матильды.

Просто актёры:

Басов — мал ростом, злоречив, беспокоен, влюблен в Матильду.

Матильда — не молода, высокая, седая. Серьги, ожерелье, кольца, — все дорого, со вкусом.

Зоя — домоправительница Актёра. Серьёзна, верна, уверена в его гениальности, презирает остальных. Матильду не любит.

Сомов — лет 60, молодится, умён, острит, влюблен в Веру, пьет.

Вера (Вероника) — лет 40, спокойна, полновата, разведена с Марсовым.

Марсов — за 60, тип героя-любовника, шатен, надменен, и тут же улыбчив по обстоятельствам. Носит светлый костюм.

Действие первое

Гостиная. Высокая, темная комната с мебелью под старину: весы напольные с амурами, кресла, столик, огромный темный буфет. Матильда, Басов, Сомов.

Все в креслах кроме Марсова и доктора. Зоя в углу перебирает лекарства на буфете.

Матильда:

— Рано, рано…

Басов:

— Ну, да! Ста лет еще не стукнуло, — хмыкает.

Матильда спокойно:

— Будет тебе. По шесть выходов, премьеру под него Несветаев делать хотел — Наполеон на Елене.

Сомов смеётся.

Матильда холодно:

— Пьян?

Сомов:

— А как же? Уходит талант! Поминать и начал. Не знаешь, зачем я-то приглашен? Может, на память часы отдаст? Давно заглядываюсь!

Зоя зло:

— Хоронят уже, — гремит стеклом.

Сомов:

— Надо добро хоть подарком оставить. Старик при жизни им не разбрасывался. А почему? Это ж недорого: того продвинул, за этого шепнул. Говорят, и давали — не брал, — задумывается.

Зоя:

— При жизни-то!

Сомов спокойно:

— Жирку накопил… Может, и раздаст. Память там, речи, о Новодевичьем хлопочут… Благородный исход, так сказать…

Басов громко:

— Я, когда ему цветы в Кремлевском сделал, о фарфоре намекнул. Вся бригада работала, восемьдесят букетов. Перовские, да!

Матильда, поморщившись:

— Перестань!

Вера:

— Перовские?

Басов:

— Ну, да. Перу такое, в Америке. Самолётами возят, недёшево. — Сомов смеется, достает фляжку, пьет. — Аншлаг Перовский! Хороший ты бизнес завёл, это — твоё! А вот сцена для тебя неродная.

Басов, вскакивая:

— Ты с народом говоришь!

Сомов, прихлебнув:

— А ты со зрителем. Видел не раз. Видел. Ты — настоящий профи!! Не шутя!

Басов подозрительно:

— Ну…?

Сомов, хлебнув:

— Не сердись. Профи — это класс, это много, много. Ты профи высшего разряда, что там у токаря! Десятый, пусть двадцатый! Но, милый, ты — не артист! Н-да… Работяга высшей квалификации! Признаю: можешь почти всё, но это — как графоман: гладенько, ровненько. Ты даже в тон попадаешь, чудно! Но все же, Басов, ты — кусок текста с мимикой… Не горишь. Вот тот, на лежанке за стеной, он — да! С Даром! Завидую всегда. Неуважительно. Эх, токарь, попроси стакан у Зои, что я один?

Басов, раскачиваясь на каблуках:

— Засудил, да? Зритель Он! Нет, родной! Завистник. Севильского мне не простишь! Может, ты и сыграл бы лучше, но не надежен!

Сомов:

— Ты об этом? — поднимая фляжку.

Басов:

— Плевать на стакан. Тут через одного со стаканом репетируют. В ударе, Сомов! Аплодируют!! А не горящий приползает? Все на дублерах! Зритель! На тебя он пришёл, да не в ударе звезда! Театр — служба, долг! Фляжконосец, — падает в кресло.

Зоя:

— Может, уснул, а кричите. Дом здесь, а не театр.

Матильда:

— Да, да… Простите, — плачет.

Вера:

— Он сказал: уйдёт в полночь. Конверт там, — плачет.

Басов бежит за водой к Зое.

Сомов встает, обнимает за плечи Веру:

— Ну, ну…

Та встает и уходит с Матильдой.

Сомов:

— Не случилось режиссёром повелевать, хоть смерть свою поставлю. Павлин! Веру довели.

Басов:

— Любил покойник круженье лиц вокруг тела, так плати хоть! За юбилейный должен. Что там, в конверте, как думаешь? Налей, что ли!

Пьют.

Басов:

— Хотел освистать его в «Лире». Он оскорбил при вручении: народный, да не модный. Старайся, побегай по сериалам, или не приглашают? Смеялся. Сколько я ему бурных аплодисментов заделал?! У моих кисти отваливались, и все — в рассрочку.

Сомов:

— Не ной, им и держался тут, и шайку свою, свистунов, хлопальщиков тебе передал! Кормилец!

Басов грубо:

— Всё-таки зависть!

Сомов смотрит на портьеру перед дверью Артиста:

— Вроде, шторку повело, нет?

Басов:

— Да кому быть? Хозяин, говорят, затих со вчера.

Сомов:

— До вчера… Чем ты живешь, Андрей? Ну, внутри, был у тебя. Книг три шкафа, нечитанных, склеились! Я Аксакова выдернуть не смог. Не рыбак, не природник. Деньги, что ли, на голову перед зеркалом сыплешь? Знал такого. Страшный ты человек, Басов. Цельность твоя страшна. Человек — он ведь не пунктир. Сегодня пьян, завтра на Байкале нерпу спасает. Или в ресторан с чужой женой, а то на чавычу с блесной! Нет там тебя, Андрей, и не будет. Два развода — и один, — думает, подперев голову. — И я один.

Басов злорадно:

— Один! Помогла тебе твоя чавыча? А у меня брак, и второй! Пусть не судьба, но были женщины, скажешь, не те?!

Сомов, разливая:

— Не скажу. Фемины роскошные. Я сам чуть со второй не попался. Марго, вторая, ночью ко мне стучалась, минут двадцать. Ума хватило не открывать.

Басов, поперхнувшись:

— Маргарита? К тебе? Кольнуть захотел? Врешь!

Сомов машет рукой:

— Говорю: не открыл, да и после развода… Знаю таких: на тебе споткнулась, сбежала. Все-таки живой муж нужен, а ты… — машет рукой. — Но вот я один, упрекать не могу, прости, Андрей! Скручены мысли. Зачем мы здесь? А там проводы, потом неделю всю фальшь выплевывать. Боятся! Сказать «умер» боятся. Вера… Ушёл. Кто ушёл? Покойник! Куда? Здесь вопрос. О! Штора!

Басов:

— Ясно! Поплыл по коньячку: шторы, чавуча…

Сомов:

— Чавыча!

Басов тоже машет рукой:

— Меньше пафоса! Все пришли конверт понюхать, похрустеть завещанием. Сидишь, философ, не уходишь! Хе-хе… О, идут! Эти — точно наследницы.

Действие второе

Одновременно входят женщины и Марсов. Он во фраке и белом шарфе. Ухожен, породист.

Марсов:

— Мои собо… — смотрит на Зою, та отливает лекарство и исчезает.

Басов:

— Рано еще. Сказал — в полночь страну осиротит!

Марсов:

— А это как? Кому? Что, прям ровно??

Сомов презрительно:

— Да! Мы вот часы подвели, давай и ты.

Марсов хватается за часы.

Вера краснеет, качает головой на Сомова, тот занят пуговицей.

Марсов:

— Письмо вот… Дёрнули с такого суаре! Приди без фрака — выведут, ладно не выпнут. Я с Ланолинской из «Чайки» и кусок Шекспира на бис, — Басову: — Веришь? Хлопали — шампань в бокалах тряслась, — Сомову: — Во! Перстень подарили в знак… — показывает. — Сам хозяин надел! Тут — бац! Письмо! Не отпускали. Пришлось сказать. Уверяли, чтоб в Новодевичьем. Не сомневались, позвонили этому… Забыл! Ну, в общем, всех тузов оформляет.

Сомов:

— Куда же это оформляет?

Марсов:

Ну, куда… Туда, за оградку, торжественно! Город берет расходы. На Мерсе отправили, утром позвонят. Зоя, есть чего? В нервах весь, да! А что за конверт?

Зоя выносит поднос с графином. Марсов наливает. Косится на Веру:

— Несветаев без Наполеона теперь…

Басов оживленно:

— Интересно… Там он в креслах, под мышьяком, не встает. Старик и взялся. По-моему, двигаться надо и возмущаться, — кружится, — громить британцев! Такие монологи!

Марсов сверху вниз:

— Не светит, друг мой, тебе. Несветаев сказал Хрунову: одни звезды будут.

Басов тихо:

— Юпитеры, Марсы… И эта, Питерская-Грозовская!

Марсов, выпивая:

— Громская. Коллег знать бы надо!

Басов:

— Разве все клички ваши запомнишь.

Марсов:

— Не шути, хлопальщик!

Басов к Сомову:

— У меня фамилия. У нас в селе всего две их: Басовы да Телегины, но она моя! К моему телу! Греет. А эти — приемыши, лакеи! Сразу звезды расхватали!

К Марсову:

— Думаешь, не знаю, в чем родился? В какой фамилии пеленки мочил? Мне старик и сказал, когда Вера тебя турнула за Ланолинскую. Старик тебя и обозначил!! Жердяев! Псковского уезда! А Веру — ее в Веронику, конечно! Тьфу! — без спроса берет фляжку Сомова. — Ты хоть Сомов?! Может, Ершов?

Сомов серьёзно:

— Сомов, Сомов. Старик говорил: не звучит, мы люди театральные, публичные, вывеска нужна с большой буквы! Предлагал: Сибирский. Иван Сибирский! Отбился… Да. Мы — Курганские, и главное — сомов нет в озере, линь есть, окунь… — Басову: — Плесни! Не ссорьтесь, к плечу плечом гроб понесёте.

Все замолкают. Зоя выходит из-за шторы, смотрят на нее.

Марсов:

— Ну…?

Зоя ненавидяще оглядывает всех:

— Дышит… — уходит в угол.

Матильда:

— А ведь сегодня день смерти Сошкина, умер в сорок. Да что ж такое? Сорок! Ему и было сорок. Теперь и мертвому столько. Ох, совпало.

Зоя разбивает стакан.

Басов:

— Одногодки с ним… Наша-то, Полу Ермолова, о нём, как о гении. Глаза закатит, намекает о романе…

Сомов

— Я по приезду видел его в Островском, хотел уехать сразу… Недостижимо! Зачем тогда и школа? Учить! Материал нужен… Но Москва схватила, не убежишь! Ходишь, как в космосе, со всех боков горя

Марсов:

— Кто горит? — потягивает коньяк, не сводя глаз с Веры.

Сомов, не глядя, задумчиво:

— Имена…

Марсов:

— Я играл с ним!

Басов:

— Никогда не покраснеет!

Сомов искренне:

— Что ты?!

Марсов, откинувшись, глядя в себя:

— На гастроли взяли, в Ростов, Молчалин заболел, первая большая у меня. Сошкин за Столичной в номере при всех: чуть меня не оттеснил, новобранец! Ржевская не даст соврать!

Басов:

— И тут не краснеет!

Марсов серьёзно и обидчиво:

— Андрей, не нужно. Правду сказал, человек был. Вот за него выпью. Зоя!!! Зое плохо! — бросается подхватить Зою. — Вот, вот, сюда. Вера, воды! Как бы она за стариком… того…

Вера уводит Зою.

Матильда Марсову:

— Правда, что Сошкин тебе двушку свою поменял?

Марсов:

— Ну, да! Нас тогда пятеро в полуторке с сёстрами, он заскочил, растрогался. Он так-то, — подыскивает слова, — добрый, — улыбается. — Говорили: «Играет Сошкин, а вся группа с ложкой». Зал не дышал.

Сомов:

— Правда, что инфаркт старика шарахнул, когда Сошкин его от Чацкого подвинул?

Матильда хрипит, все смотрят на нее.

— Ничего, горло.

Звонок. Заходит доктор:

— Там открыто у вас, — Матильде целует руку, не отпуская. —Был с утра. Еще смотрел — странное дело, не должен бы так сдать. — хмурится. — Что-то знаем. Но, да: человек из одних поворотов! Вот на Кавказе…

Матильда отнимает руку. Отводит доктора.

Басов:

Чем ни занимаешься, как ни богат, все одно — доктору на поклон: вылечи! Аптеки, как универмаги, полки трещат, кошельки плачут! В связке работают! У меня гипертония старше этого Айболита. Живёт, родная! Анализов, санаториев, — живет! Ни одного к здоровью не вернули. Вы, говорят, творчески подвержены! Наверное, вы злодеев много играете. А, Сомов?

Сомов:

— А мне на генетику валят, дед бы послушал, резкий был человек, задница не даст соврать.

Марсов:

— Столица! Генетика столичная, это точно! У меня в Питере низкая, без Дербента гибель, ползу по Невскому, в Шереметьево — бац! За полторы сотни. О? Графинчик пуст. Зоя! Эх, забыл.

Зоя выходит в свой угол. Все молчат. Доктор с Матильдой идут к Артисту.

Сомов Марсову:

— Был тода на прогоне «Горя…», как он, Иван Евграфович?

Марсов значительно:

— Они со Стариком кофе в гримерной пили. Старик из Америки привёз, угощал. На втором монологе, смотрю, осел. Подхватили, кровь пошла. Стоцкий за ноги, я под грудь, вынесли к выходу. Скорую ждем, гляжу: моргает. Наклонился. «Сёстры у тебя, как васильки, а я вот один». Глаза у них точно васильковые! Откуда? Я вот с карими. Интересно!

Сомов нетерпеливо:

— Сошкин…

Марсов:

— Сошкин… Умер. Рука упала, левая. И все. Скорая и увезла. Сестра Надька уревелась, мать напугала. Чуть свадьба не расстроилась. Зоя! Зоя!

Все бегут, Зоя сползла вниз, лежит.

Действие третье

В пустую гостиную быстро входит доктор с блоком лекарств:

— Едва нашли! Интересный субъект, — заходит за штору к Актеру.

Оттуда выходит Матильда. Зоя, одетая, медленно подходит к углу, сбрасывая пальто на пол.

Зоя:

— Клюква не та. Пойду сделаю морс, морс, — уходит на кухню.

Матильда боязливо смотрит на нее.

Трое актёров молча занимают кресла.

Марсов:

— Ночное кафе! Ничего не могут украсть талантливо, только вывеску!

Сомов:

— Уж полночь близится… Что-то нехорошо, — Матильде: — Вера там? —

та кивает. — Ну-с, ждать недолго. Чую роялище в кустах. Старик так просто не уйдет. Что мы за народ? Я вот тоже собрался уходить…

Вера, тихо появившись, ахает, Сомов, быстро обернувшись:

— Да нет! Поближе собрался, в деревню. Дачу до ума доведу, и все! Братья, по репетициям!

Басов заинтересованно:

— Красуешься, небось?! Или…

Марсов:

— Словеса, сло-ве-са! Никто, никогда! Статистика. От слав — никто! Мы все — наполеоны! Только вперед! Наркота, родимые! Театр — лодка с наркоманами вдоль берегов со зрителями! И аплодисменты!

Сомов серьёзен:

— А ты не такой… — замялся.

Марсов:

— Не дурак, что ли? Не стесняйся! Марсов — простота. Марсов такой-сякой, сякой псковской, — достает коньяк и стаканчики. — А я, вот, для всех, вот, по-товарищески.

Сомов смущенно:

— Ты, Паша, прости, заигрались, уж не знаешь, где ты часто, — все пьют. — Правда! Идешь по тексту — хлоп! Ты же в гостях за обед благодаришь или любезничаешь на вечеринке — текст шпаришь!! Жуть! Я ведь говорил с психологом одним, сосед по даче. Удивил меня. Знает и говорит: спектакли не пропускает, — к Басову, — тебя в «Саду» сильно хвалил. У меня, толкует, чуть не основной доход от сценических. Есть такие, что сразу к Кащенко с сиреной. Только тренировки помогают на плаву барахтаться!

Басов:

— Тренировки?!

Сомов оживленно:

— Теория у него! Актерство — не норма! Это — не норма!

Марсов:

— Я уже — приложение к таблеткам. Лист у зеркала — когда и сколько, — Басову: — Веришь, я…

Басов:

— Да помолчи! — Сомову: — Давай теорию.

Сомов:

— Маски прилипают! Кто чем не доволен в себе: ростом, весом, мастью! Все, буквально все довольны умом! Ну, нет людей сильно умнее их. Мозги крепки, и мысли наши быстры! Что быстрей сломается: топор или комп? А что чинить легче? Это те, другие — дурачки и больные! А мы — сами себе на уме. Ишь ты, на ум все опираются. Это — авторитет! Тонкая машина — тонкая поломка и незаметная. Это ж не ручка у топора сломается, сразу не работает. А тут работает. Но по больному графику уже. Так вот: артист заболевает сразу, при рождении. Из Щукинки, к примеру. Его и учат ненормальности.

Марсов:

— Ненормальные учат?

Басов смеется. Сомов тоже, жмет руку Марсову:

— Ещё прости, — продолжает. — Видишь ли, шпионы там, дипломаты агентские, эти рядятся, да не меняются. Задание там, долг по струне. Она и держит. Наша шайка чем живет? Правильно, други! Перевоплощением. А шкуры, куда залазим, разные шкуры! Чем автор талантливее, тем быстрей тебя роль бьет по мозгам. Тонкая машина. Тут царапнешь палец, кривишься не один день. А здесь яд изнутри… А ещё похлопают, успех. Гоняешь в башке, обсасываешь карамельку. Все! Застряло! Заняло место! Я вот трудно заучиваю… Забываю после выхода. Так эскулап говорит: свезло. Отторгает, мол, извилина чуждое. Но рюмку брошу в деревне.

Марсов:

— Никто! Никогда! Меня б давно повезли с мигалкой.

Басов:

— С мигалкой только скоробольных и премьеров. Нас тихо повезут. Это — за оградку с аплодисментами.

Марсов приносит бутерброды:

— А мне это не нравится, совсем. Я своим на Псковщине пьяненький похвалялся, мол, под овации закопают. Так бабка из-за стола вышла, кремень такая: «Вас так в пекле встретят, стуча копытами. Думать не моги, щенок такой», — ест. — Сейчас, думаю, права. Старики как-то всегда правы. Странно иногда. Вроде, техника, собак клонируем, Луну уже делим. А вот сказала она же: «Легковесен ты, Пашка. Не будет пути к женитьбе». Точно. Ну, и там разные советы были. Все, что отбросил, все к печалям.

Сомов:

— Мы — не отрезанные ломти, те хоть рядом с булкой. Мы — отброшенные! А тут вообще высохли в сухари!

Басов:

— Тонкая организация, ага. Просто истеричность. Обычный Гамлет… Кто? Зачем? Словеса! Работа, да, нервная, но народу необходимая. Отдохнуть, хлебнуть культуры! Читать не надо, страницы листать. Сел, кресло мягкое, в буфете заправился. Смотри себе: все хлопают, и ты к ним. Чувство почти партийное. Мы в зале, в зале Театра.

Не в кафешке! Значимость своя растет. Он лечит свои нервы, уставшие от станков, ДПС, соседей, бизнесов разных. Выходит здоровым. Ну, а мы — кто, куда: в палату, к бутылке, психологу. Жертвуем собой. Для народа.

Марсов задумчиво:

— Наверное, поэтому народных и дают.

Сомов смеется и обнимает Марсова, потом Басову:

— Ты, Андрей, о тоге хлопочешь, понимаю. Но поясни. Меценатовых времен лицедей знал свой шесток. Пишет человек иногда на века. Играют веками, сотни играют, и всех эта пьеска кормит, всех прославляет! Но смертен актер, а текст далее живет. Будь благодарен автору, что тебя поднял, зрителю — что денег принёс. Нет, всех растолкал, вот он уже и вещает, и учит, и сам себе верит. Тьфу! И уже депутаты, и уже полки скоро поведут. Лжец не может учить! А мы — лжецы! Иначе не сыграть!!