Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

Пообщавшись со сторожем Горного цеха и ЦПД7[1], в обязанность которого входила также и охрана здание управления цеха, Дончак на старом мотоцикле «Юпитере» укатил, но не домой – на рыбалку. Это был и его протест против нарушения КЗОТ, права гражданина СССР на труд и на отдых, – в Республике давно уже установился местный устав. Дончак понимал и то, какие будут последствия, поскольку закон на труд и отдых у Татаркова свой. Однако характер проявил, уехал подальше от дома, чтобы его не смог найти ни глаз, ни окрик генерального. Хотелось спокойно дожить до понедельника, а там – будь, что будет.

И вот, последствия обозначились. Но, похоже, не все. Татарков такие дела молчанием не обходил. А раз молчит, значит думает. Или уже что-то придумал…

Может самому дошло до сознания, включило понятие? Пружина иногда и в обратную сторону срабатывает. Нельзя её сжимать до бесконечности. Надо видеть причины и выходить из них. По государственному решать задачи и не одним днём, или месяцем. Нельзя же путём выкручивания рук, вытягиванием нервов и принуждением выполнять план и соцобязательства…

Много передумал Дончак за эти пятнадцать минут, украдкой посматривая на Татаркова. Но не мог понять он «насущного момента». И терпеливо ждал.

Наконец Родион Александрович перестал писать. Сложил листы в красную папку, закрыл её. Поднялся. Застегнул пуговицу на рубашке, подтянул галстук, но не высоко, до расстёгнутого ворота. Одел костюм.

Взяв со стола папку, пошёл к двери кабинета. Проходя мимо Дончака, коротко бросил:

– Пошли…

Совещание инженерно-технического руководства проводилось в конференц-зале управления комбината. В ожидании генерального в аудитории стояли терпеливый гомон, говорок, иногда смех. За столом президиума сидели парторг предприятия Тишкин и председатель профкома Горбунков. И хоть решались вопросы сугубо производственного характера, однако без столь представительного президиума они не обходились.

При появлении генерального директора аудитория примолкла.

Татарков прошёл на забронированное ещё двадцать пять лет назад место в центре президиума, выдвинул стул и по-хозяйски расположился между общественными деятелями.

Дончак, войдя в зал и бегло оглядев его, нашёл для себя пустующее место в спаренных рядах кресел. Направился к нему. Но его остановил голос Татаркова.

– Дончак, а ты куда?

Николай Митрофанович приостановился, воззрел на него смятенный взгляд.

Татарков раскрывал перед собой красную папку.

– Так, товарищи, начнём совещание. И вот с чего. Вы уже слышали о чепе в горном цехе. О срыве производственных работ на ДСЗ, что поставило под угрозу выполнение государственного плана. Следовательно, и получение продукции – щебня, муки, и под угрозу поставлены прибыля́ и зарплата?..

Зал молчал. Татарков не получив ответа, продолжил:

– То есть на нашем предприятии, а именно на ДСЗ, произошёл саботаж. Я как, правильно называю? Я вещи своими именами называю? – повернулся к членам президиума.

Как парторг, так и профорг выразили ответ неопределёнными телодвижениями, плечами, головами, чего для генерального, видимо, было достаточно, и он продолжил:

– И виновником этого преступного акта, и я, не сомневаясь, скажу, что организатором его стал, вот этот горе-руководитель, – ткнул пальцем в сторону Дончака, застывшего на средине конференц-зала, между столом президиума и первым рядом кресел. – У меня есть два решения по нему. И я ими хочу поделиться с вами. Как скажете, так и поступлю. Будем решать это дело демократично, идя в ногу со временем. Первое – отдать Дончака под суд. Пусть сила советского закона воздействует на него в полной мере. Поскольку в советском обществе такое не позволительно, и должно быть наказуемо. Как товарищи, поддерживаете такое предложение?

Товарищи единодушно промолчали. Ибо, если судить за подобные саботажи, то праведники здесь могут оказаться в меньшинстве.

Партошкин, начальник энергоучастка, подал реплику ломаным языком:

– Огласите, пжалуста, весь список, – подражая алкашу из кинофильма «Напарник» Леонида Гайдая.

Его реплика привела аудиторию в тихое движение, она дружно вздохнула.

Татарков тоже хмыкнул.

– Хорошо. А второе… Предлагаю взять этого раздолбая на поруки. Я снимаю его с должности начальника горного цеха. И, слышь, Хлопотушкин, перевожу к тебе в цех. Найдёшь куда его пристроить? Ты слышишь?

Начальник цеха "Муки" привстал.

– Слышу, Родион Саныч.

– К тебе на перевоспитание, как к земляку. Сделай из него человека.

– Ты его к шаровой мельнице прикуй! – вновь вставил реплику Партошкин.

В зале вновь оживились, засмеялись.

Родион Саныч поддержал:

– Вот-вот. Приказ и его преамбулу я зачитывать не буду, он вам и без того понятен. – И к Дончаку: – А теперь иди отсюда, и не мозоль мне глаза!

И не дожидаясь, когда бывший начальник горного цеха покинет зал, спросил аудиторию:

– Я правильно поступил, товарищи?

– Как всегда! – ответил за всех Партошкин.

В голове Дончака, как в грохоте, гулко затрещало. Он спешно вышел. Но, уходя, успел заметить взгляды кое-кого из присутствующих. Они были разных оттенков – от сочувствующих до иронических. Последних, кажется, больше. Но он принял их не на свой счёт, а над ситуацией и над иронией Партошкина.

Выйдя из управления предприятия, Дончак остановился на широкой площадке крыльца второго выхода в торце здания, напротив которого через площадку и дорогу стоит Универмаг «Татарковский». Тёплый весенний воздух показался прохладным. Николай Митрофанович привскинул назад на плечи пиджак и оттянул на груди рубаху, она прилипла к телу. Достал пачку с сигаретами и вытряхнул стволик одной их них. Стал прикуривать, но спичка от первого же удара о коробок сломалась. Достал другую. Но и та оказалась не прочной, от удара о серник головка её отлетела в сторону.

Да чтоб тебя!..

Он сунул коробок в карман. Сигаретку, взяв в кулак, стал спускаться с площадки крыльца.

Уже на последней ступеньке расслышал голос, с ним кто-то поздоровался. Обернулся. Возле него стоял Шилин.

– А, привет, Паша.

– Привет, говорю. Не слышишь?

– Да уши щебнем засыпало, оглох.

– Татарков у себя, не знаешь?

Вместо ответа, Дончак попросил прикурить.

Шилин не курил, но спички всегда имел при себе, так как они нужны были и на даче, и на пастбище, чтобы иногда соорудить костерок. Шилин был в старых побитых ботинках, в поношенных рабочих костюме, брюках. Лысину прикрывала серая от времени кепочка. На брюках – приставшие колючки травы. Видимо, зашёл в управление прямо с пастбища.

Затянувшись глубоко табачным дымом, Дончак прикрыл, как от удовольствия, глаза, подняв лицо к небу. Шилин терпеливо выжидал.

Николай Митрофанович, сделав несколько затяжек, приходя в себя от суда ППР, с раздумчивостью сказал:

– Он на совещании, на ППРе. Ты к нему сегодня не лезь, – вновь затянулся сигаретным дымом. – Хотя… – дёрнул плечом, – сегодня милосердия у него сверх всякой меры. Ты к нему зачем?

– Да-а, – не определённо протянул Палыч. – Надо…

– Не советую.

Дончак сошёл со ступеньки и направился на Октябрьскую улицу домой.

22

Выходные получались большими – праздник 1-е Мая – выпал на понедельник. Это уже три дня. Да ещё своих три отгула. И того – воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг – почти неделя. За это время как раз можно на родину успеть сгонять и в пятницу к обеду на работу выйти. На счёт пятницы тоже можно договориться, отгул взять под отработку. Отработаем, за нами не заржавеет…

Александру Угарову нужно было съездить к матери. На эту тему он и размышлял.

На прошлой неделе он созванивался с матушкой по "межгороду". Хоть она сильно-то и не призывала на посадочные работы, но он знал, что кроме него ей помочь некому. Нужно было перекопать огород, и кое-что в доме поделать. Уже почти год не был у матери. Он заранее накапливал отгулы и подговаривался к Ананьину. Михаил Иванович обещал. А тут так удачно подвернулись выходные.

С женой Зиной переговорили – надо ехать! Она попробует отпроситься у Холодцова или у Хлопотушкина.

В среду Александр заговорил с механиком, остановив его в первом цехе у вращающегося сушильного барабана. Барабан крутился вхолостую, печь погашена, две шаровые мельницы стояли – оборвалась цепь на элеваторном узле, ею и занималась слесарная бригада. В цеху было относительно тихо, поговорить можно было.

– Иваныч, на эти выходные и праздничные надо к матери ехать. Дашь мне пару отгулов на тридцать первое апреля и второе мая? Там у меня с неделю уже набралось.

Михаил Иванович со своего почти двухметрового роста задумчиво посмотрел на слесаря и с сожалением ответил:

– Нет, Саша, ничего не получится.

– Почему? – насторожился Угаров.

– Первого мая и Седьмое Ноября – святые дни. Ты должен быть, как штык, на демонстрации.

– А что, она без меня может не состояться?

– Может. Без флагов и плакатов, что за демонстрация? Я один за всех унести их не смогу. Рук не хватит.

– Так и без меня найдутся знаменосцы.

– Кто? Ты уже четвёртый отпрашиваешься. И у всех причины.

– Ну, кто из местных, те пусть и маршируют.

– Кто из местных, те давно болт на это мероприятие забили и плотно ключом завинтили.

– Ну и я забил! – загорячился Угаров.

– Ты? – с иронией спросил механик.

– Я…

– Александр, тебе квартира нужна?

– Нужна…

– Вот и весь сказ, – подытожил разговор Михаил Иванович. – Там ведь всех присутствующих и отсутствующих на карандаш возьмут. Родион Саныч специально на это дело счетоводов выделяет. Попадёшь в чёрный список, долго вам с Зиной квартиры не видать.

– Так что же делать?

Ананьин призадумался. Он носил густую шевелюру, которая ниспадала на уши. В раздумьях брал прядки волос рукой и накладывал на них, приглаживал.

– Слушай, Саш, давай тут с ребятами заканчивайте элеватор, и приходи в мастерскую. Там, может, что-нибудь придумаем.

Угаров кивнул, и они разошлись.

Александр Угаров был озадачен – пять дней коту под хвост! То есть демонстрации. А ещё боремся с пьянством, с алкоголизмом. Тут поневоле запьёшь. Но домой надо! Интересно, Зине дали отгул? Вряд ли Хлопотушка отпустит. Тоже из-за демонстрации. Вот и съезди к матери, помоги по хозяйству…

23

В пультовой второго цеха зазвонил телефон. В "аквариуме" находились Ефросинья Разина и Антонина Серёгина. Тоня подняла трубку.

– Да, пультовая.

– Здравствуйте. Это вас беспокоят из объединённого профкома, – слышался из трубки женский голос.

– Да-да, слушаем… – Серёгина подала знак Разиной, чтобы та прикрыла дверь пультовой, шумно.

Разина встала из-за "обеденного" стола, сделала два шага и, выдернув из-под ручки двери швабру, подпирающая её. Прикрыла двери – шум от мельницы снизился. Серёгина тем временем ручкой громкости выключила радио, которое стояло на втором столике рядом с телефоном. Над ними на металлических щитах находились приборы КИПиА.

– Напомните Хлопотушкину и Ананьину, чтобы сегодня в четырнадцать ноль-ноль были на заседании объединённого профкома, – едва ли не по складам проговорила женщина вкрадчивым голосом. – Запомнили? А лучше запишите.

– Запомнили и запишем.

Антонина подтянула к себе журнал оператора и стала записывать сообщение.

– Что там? – спросила Ефросинья, когда Тоня положила трубку на телефон.

– Объединённый Профком сегодня. Просят руководство наше прибыть на это мероприятие.

– Да они и без их напоминаний знают. Ещё с утра Виктор Михалыч Ананьина предупредил тут вот, в пультовой.

– Ну, одно дело, когда меж собой, другое – когда телефонограмма.

Разина согласно кивнула.

– Тряпки делить, машины, машинки, гальнитуры как квартирные, так и нательные, дамские, – "гальнитуры" назвала в шутки, по-бабушкиному, по-старинному, и усмехнулась.

– На этом профкоме должны и квартиры распределять. У восьмого дома по улице Строителей уже зону сняли.

– Нашему цеху-то, что достанется, нет?

– Должно. Дом большой девять, не то десять подъездов.

– Так и комбинат не маленький. Смотри, сколь народу понаехало. Только у нас в цеху, считай больше половины пришлых. А на керамике, кирпиче, на мехзаводе, в «Науке», на стройке в СУ и СМУ, в гараже… А сколько ещё в колхоз запрягли. Для всех одной крыши мало будет.

– Так там, на подходе, шестой дом. И по Первомайскому микрорайону разбивают планировку. Два уже заложили, и детский садик – четвёртый уж. Растёт республика Татаркова.

– Да, растёт… – с какой-то внутренней грустью проговорила Разина и пошла открывать дверь пультовой, стало душно.

Антонина наклонилась над журналом, дописала телефонограмму. Глянула на часы на руке – 9.45.

– Ладно, я пошла к механикам, передам сообщение. Хлопотушка наш отъехал, так хоть Ананьина предупредить.

– Да он ненадолго, скоро будет.

С бункеров спустилась Зина Угарова. В пультовой застала Разину.

– А куда это все разбежались? Чай-то пить будем?

– Будем, – Ефросинья кивнула на журнал. – Вон, сегодня профком, квартиры распределять будут, вещички. К праздничкам Родион Саныч народ всегда радует. Как товарищ Сталин когда-то, после войны. Вы-то какие по очереди на квартиру?

– В это распределение не попадаем. Может быть, в следующее.

– Вы год-то уже отработали?

– Восемь месяцев и восемь дней.

– О, какая точность, как при беременности, – усмехнулась Разина.

– Так будешь считать и месяцы, и дни, – Зина сняла с головы платок, стряхнула его за дверью пультовой и стала им обтирать лицо, круглое, простоватое.

Пультовая представляла собой будку из дерева, обитое листами фанеры изнутри и снаружи, утеплённая блоками пенопласта между ними, покрашенная зелёной краской, теперь уже ставшей буро-зелёной. С трёх сторон – широкие окна, четвёртая глухая, за её стеной находилась щитовая, из которой в пультовую выведены окошечки приборов. В одном из них большом, по центру щита, колебалась стрелка на оси, показывая загрузку отсева на мельницу. Этот прибор был копией того, что стоит на щите в третьем цехе. Два других – регулятор нагрузки бункеров, и потенциометр показывали температуру в печи.

За помещением пристало название "аквариум" из-за обилия стекла на стенах и двери. На правом окне, на узком переплёте, висело зеркальце величиной 10х15 сантиметров. Зина, глядясь в него, приводила лицо в порядок.

– Ну, что Хлопотушка тебе пообещал? Отпустит вас на первомайские праздники домой? – спросила Фрося.

– Не знаю. Утром спросила, сказал – подумаю.

– Да-а, этот метод решения вопросов у нас входу. И в большом, и в малом, – и добавила с сомнением, – вряд ли… Первомайский праздник – это такое мероприятие…

– Вы-то пойдёте на демонстрацию?

– А то как же. Без нас с тобой она никак не состоится.

– Ну, без меня, положим, и обойдётся…

– Эка, – усомнилась уже твёрже Фрося, – не обойдётся.

– Ну, уж конечно…

– А вот увидишь.

– Хм…

– Я не шучу. Это не на картошке. Тут он вас с Сашкой при любых обстоятельствах от демонстрации не освободит, то есть не выгонит, как из колхоза. Забыла, какой он бывает, когда грозный. Так что, в первых рядах со своим Шуриком маршировать будете.

– Ага, счаз! Прям так и разбежались, – усмехнулась Зина.

– Побежишь. Ещё и у меня флажок отнимешь.

Угарова рассмеялась.

– Вижу, здорово вас здесь Татарков отрепетировал.

– Смейся, смейся. Что-то ты не больно-то выступала, когда он нас на площади у поссовета перед всем народом огребал. А счаз вона, от-ре-пе-ти-ро-вал… Осмелела. Ты на время прикуси язычок, пока квартиру не получите, да ещё какие-нибудь вещички: гарнитуры спальные да комнатные, дачу, может – машину. Хлопотушкин хоть и хороший мужик, да кроме него тут есть кому пошептать. Не то, так и будите сидеть в своей общаге до морковкиной заговены. Или до свистка рака, что за горой. Да ещё вопрос: то ли свиснет, то ли нет?

Зина посмотрела на Фросю внимательнее. Слова Ефросиньи Степановны её насторожили. Если раньше представление на площади ей показалось очередным анекдотом, нелепицей ‒ бывают заскоки у людей разного уровня, ‒ то тут в ней шелохнулось беспокойство. Шутки шутками, а могут быть и неприятности. Фрося здесь двадцати лет отработала, просто так звонить не будет.

– Хорошо, Ефросинья Степановна, приняли к сведению.

– В принципе, Татарков не столь вредный, но памятливый. И если что сказал, даже вопреки здравому смыслу, всё равно будет дожимать своё, не спустит. И какие бы порядки он не установил, нам их не сломить. А он может. Не всех разом, но по одному, как прутик в метле. А с такой шолупонью, как мы с тобой, и глазом не моргнёт. Поэтому – приспосабливайся. А получите квартиру, тогда кочевряжьтесь. – И уже примирительно сказала: – Ну, ладно. Я пошла чайник ставить, ты тут присмотри. Скоро Тоня придёт, к механикам пошла. Холодец в транспортный цех ушёл, узнать, когда машины будут. Муки уже набили под завязку в силосах, а машин нет, не отгружают. Тоже видимо, на первомайскую демонстрацию собрались, поддают где-нибудь.

– А где Платон, Вова Астахов?

– Платон на шаровых мельницах. Вовка по силосам лазит, ищет, куда можно ещё муку набивать, переключается на силосах. Придут скоро.

Зина, прежде чем присесть к столу, к радиоле, оглядела щит. Три прибора: нагрузка мельницы, температура мельница и температура в печи – фиксировали устойчивые показания. Одна лишь стрелка на приборе с круглым циферблатом качалась, по нагрузке. По амплитуде её можно было судить о степени загрузки на мельницу. Вроде всё спокойно.

Зина села к столику с телефоном и включила радио.

"…Не думай о секундах с высока. Настанет время, сам поймёшь, наверное…" – пел Иосиф Кобзон, и она, мысленно, подхватила песню из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц давно занимал её воображение, как, впрочем, не одной сотне её соотечественниц. Которые готовы были бы с ним поделить место в купе, как та бабка, да свалилась со второй полки вагона. Зина усмехнулась анекдоту, – придумают же…

На чаепитие все разом собраться не смогли, у каждого были причины. Но Холодцова дождались. Забежал на несколько минут и Хлопотушкин, приехав откуда-то. Ему Серёгина поставила отдельный стакан, предварительно ополоснув его кипятком из чайника. Выйдя из аквариума, выплеснула смыв на плиты пола. Из заварничка и из чайника налила в него чай. Придвинула две пол-литровые баночки с варением, положив на одну из них чистую чайную ложечку.

– Пейте на здоровье, Виктор Михайлович, – сказала она. – Варенье клубничное и яблочное, прошлогоднего урожая.

– Спасибо, Тоня, – поблагодарил Хлопотушкин. – Богато живёшь. Мы уж свои почти доели.

– Да тут и моё и Фросино. Есть ещё. До нового урожая должно хватить.

Перебил их разговор Холодцов.

– Так это, легковых-то машин много пришло на комбинат? – спросил он.

– Не то шесть, не то семь, как говорят.

– На какие заводы, не знаете?

– Сегодня огласят. Что, купить собираешься?

– На какие шиши? Шурин гоношится.

– Мне бы стиральную машинку, – не то спросила, не то довела до сведения Серёгина.

– Говорят тоже, штук семь пришло. Буду на цех просить. Тем более он на собрание нам кое-что обещал, как передовикам.

– А я бы не отказалась от спального гарнитура, надоела панцирная сетка, – проговорила Разина.

– Забудь пока Ефросинья Степановна, – успокоил её начальник цеха. – Он тебе картошку долго помнить будет. Может к седьмому ноября что получится.

– На демонстрацию-то идём? – спросил мастер.

– А то как же. Идём. И в полном составе. Как передовики производства – по нам теперь весь комбинат будет равняться.

Высказывание Хлопотушкина восприняли каждый по-своему, кто с иронией, кто серьёзно. Оно прозвучало с неопределёнными интонациями.

Зина Угарова забеспокоилась, спросила:

– А нас с Санькой, отпустите домой?

– Отпустить отпустим. Но надо подумать, как это сделать, чтобы вас отпустить и вам не навредить, да и самим не подставляться. Пока ещё не знаю как, но подумаем.

– Но у Сашки там, целая неделя отгулов почти.

– Знаю. Мне вас лучше было бы в другую любую неделю отпустить, чем на майские праздники, равно как и на ноябрьские. Так вам ведь праздники подавай.

– Так хотелось бы…

– Оно понятно.

В радиоприёмнике тихо зазвучала музыка, затем песенка:

"Малиновки заслышав голосок, припомню я забытые свиданья…"

Виктор Михайлович, кивнув на приёмник, в шутку заметил:

– Малиновка зовёт?

– Не зовёт, а зовут, Виктор Михайлович, мать с отцом. А у Саньки мать одна. И попроведать надо и помочь.

– Ну, хорошо, придумаем что-нибудь. К вечеру определимся.

– Так вы же с Ананьиным на профкоме будите.

– Ну, тогда до утра. Время есть ещё. А ты, Миша, – обратился он к мастеру, – подумай, кто за транспортёрами эти дни приглядывать будет?

– Да вот, они и будут, – кивнул Холодцов на Разину и Серёгину. – Да я когда, и Платон. Кого ещё, где брать?

– Справитесь? – Хлопотушкин обвёл взглядом присутствующих.

– Так как же ж, постараемся, не впервой, – ответила за всех Разина.

– Вот и хорошо. Взаимовыручка – это показатель слаженности в смене, доброго отношения друг к другу. Похвально. Тогда я спокоен.

Хлопотушкин допил остывающий чай, поставил стакан к баночкам с варением.

– Спасибо, хозяюшки, – поднялся и направился к двери.

– Не за что. Заходите, всегда напоим. На воду мы щедрые.

Приостанавливаясь у выхода, начальник цеха сказал, обращаясь к мастеру:

– Я в управление ДСЗ, к Пьянцову. Скоро буду.

– Понял, – ответил мастер, а женщины кивнули.

Зина, после ухода начальника цеха, обвела коллег взглядом и сказала:

– Бабоньки и тебе, Миша, – спасибо вам.

– Пожалуйста, – ответил Холодцов, – только и ты не подведи нас.

– Чем же?..

– Там, на Узловой на радостях железнодорожную станцию на сувениры не разберите. А то ведь всей сменой потом не расплатимся.

Женщины рассмеялись, а у Зины глаза намокли.

Холодцов на вид простоватый, даже немного чудаковатый, но шутка, тем не менее, у него получилась весёлая и добрая.

24

Выходя из цеха и направляясь в мастерскую, Михаил Иванович столкнулся в дверях цеховых ворот с начальником цеха, тот возвращался от Пьянцова.

– О, Михалыч! – воскликнул он. – Как раз до вас дело есть.

Хлопотушкин воззрел взгляд на него снизу.

– Да? И какое?

– Тут у меня люди отпрашиваются на праздник домой.

– Ну и что за проблемы? Отпускай, – спокойно ответил Хлопотушкин.

Ананьин вскинул на него удивлённый взгляд, глядя на него, как на воробышка.

– Только вы вместе с Холодцом сами на параде транспаранты и флаги нести будите.

Ананьин скептически усмехнулся.

– Ну, а как быть? Угарова и Казачкова надо было бы отпустить. Там родители просят их приехать, на помощь и на праздник. Сейчас же самая копка огородов, уборка в садах. Им, если считать по большому счёту, до одного места эти первомайские сходки.

– Ты это не мне объясняй. Сходи в управу комбината на второй этаж, там живо тебе разъяснят насущный момент.

Виктор Михайлович в задумчивости отошёл от ворот цеха. У входа мешал разговаривать шум приточных вентиляторов и поскрипывание винтового шнека. Ананьин шагнул за ним.

– Слушай, – обернулся начальник цеха, – им много ещё с элеватором работы?

– Да нет. Через час должны закончить.

– Тогда давай этих друзей отпустим.

Ананьин с удивлением смотрел на Хлопотушкина, он был действительно несколько удивлён решением начальника. Хотел уже спросить: а как же транспаранты, флаги?.. Но его опередил Виктор Михайлович.

– Сегодня у нас среда?.. Так вот, отпускай их в отгулы на четверг, пятницу, субботу и воскресенье. И сегодня пусть уходят пораньше, чтобы смогли на автобусы успеть. Но! Но с условием, чтобы к десяти утра первого мая, как Ваньки-встаньки, были на площади возле управления комбината и Поссовета. Договорились?

Ананьин тряхнул шевелюрой.

– Я Зину Угарову тоже отпущу, отпрашивалась.

– В принципе, можно и так. Но успеют ли первого мая вернуться так рано?

– Ну, это их забота. Квартира нужна – успеют. Пускай тридцать первого апреля возвращаются. Ничего лучшего мы с тобой для них придумать не сможем.

Хлопотушкин развернулся и вновь направился к воротам цеха.

25

Через час вернулась слесарная бригада. Застучали ключи по крышкам верстаков, сварочный держак и щиток сварщик Клочеков повесил на штырях у входа в мастерскую. Послышались шутки, разговоры. Оживление. Слесаря, рассаживаясь за большой продолговатый стол, стали вынимать из карманов курево: сигареты, папиросы.

Клочеков Геннадий, он же бригадир слесарей, сказал: