Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

– Что это Константинова просится в смену Холодцова или Авдеева?

Филиппов от неожиданности не знал, что ответить, пожал плечами. Было же всё нормально… А последнее свидание с Машей вообще, казалось, сняло все тормоза.

– Не… не знаю, Виктор Михалыч.

– Вы там её ничем не обидели?

– Да… нет вроде бы, – вновь пожал он плечами. – Поинтересуюсь. Может, кто на неё голос повысил?

– Вот и разберись. Но если будет настаивать – переведу.

– Ладно, после праздника порешаем этот вопрос.

Хлопотушкин согласно кивнул и перевёл разговор на Васильева.

– Как там у тебя Василий Васильев?

– Да как… – мастер махнул рукой с досады, – спит на ходу.

– Сочувствую. Но пока никого нет. Терпи.

Но разговор о Маше задел Филиппа.

Нина Притворина всё же пришла в свой цех. Поболтала с женщинами, перебросилась шутками с мужчинами, и как бы, между прочим, обменялась пару репликами с Филиппом. А заметив его беспокойный ищущий взгляд, сообщила:

– Она с Сашкой, в колонне Кирпича. С мужем один транспарант понесут: "Мы кузнецы, и труд наш молод!"

Филипп хмыкнул:

– А вы, какой несёте?

– "По долинам и по взгорьям".

У неё в руках был синий шарик, перевязанный красной ленточкой.

– Смотри за шариком, а то лопнет.

– У меня другой в запасе есть, – засмеялась она, направляясь к мужу.

Ефросинья Разина, Антонина Серёгина, Мария Козловская, Шилин, Платон Фёдоров, бригадир Валерий Однышко и другие рабочие цеха становились в шеренгу по шесть человек, позади руководителей цеха: начальника, энергетика и мастеров. Механик, предупредив начальника, ушёл в другой коллектив.

К рабочим цеха подошла и Угарова Зина. Её встретили душевно. И Фрося, не скрывая иронии, спросила:

– Ну, как, успела?

– Успела, – ответила та, облегчённо вздохнув. – Кошмар, а не поездка. Знала бы, лучше не ездила.

– Флажок дать? Специально для тебя прихватила.

Зина рассмеялась:

– Ну, Ефросинья Степан-на, и язва же ты.

– Не язва, практик. Двадцать лет тут отбыла, повадки знаю. Так что, слушай меня, да на ус наматывай. А флажочек возьми, да помахивай им почаще. И когда маршировать будем, и когда перед балконом ДэКа бошки на балкон задирать будем, аплодировать. Ораторам флажком помахивай. Да в ладошки похлопывай, не скупись, не отобьёшь. "Уря" – почаще покрикивай. Пусть видят, как мы их любим-уважаем. Тут на всех внимание обращают: и на марширующих, и на поющих, и на "ура" кричащих. Поняла?

– Поняла.

Антонина кивнула в сторону «УАЗика».

– Похоже, мужики ваши на Узловой, под самые узелки накушались.

– Да ну их! – в сердцах отмахнулась Зина. – Всю душу отравили. Зла на них нет. Еле-еле из дому вытащили, никак не хотели уезжать. На праздник, говорят, имеем право дома погулять, и всё тут. Там ещё родня понаехала. Что, говорят, за дурь за такая, демонстрация под расстрелом? Не езжайте, и всё тут. Вы, говорят, не осуждённые.

– Ну и правильно, что приехали. Переждите годок-другой, а там хоть в Москву поезжай на демонстрацию. А счас – тут. Тут важнее.

Шилин спросил:

– А что это они до сих пор пьяные? – он был в плаще, и прикрывался от мелкой мороси серым, когда-то чёрным, выцветшим зонтом.

– Оттого и пьяные, что всю дорогу пили, праздник справляли. Вначале на Узловой, потом от Узловой до Москвы, потом от Москвы до Калуги.

– Как не околели? – спросила Козловская.

– Зато от Калуги до Татаркова им всё отрыгнулось, – с ехидцей добавила Зина.

– Тошнило?

– Не то слово. Такой рыгалет устроили, что автобус хоть с рейса снимай. Вначале сами, потом – пассажиры. Вместо часа, больше двух часов ехали. Водитель уж весь измаялся. Какие были с собой деньги, пришлось ему отдать, чтоб только довёз, не выкинул из автобуса.

Фрося с сочувствием усмехнулась:

– Им бы сейчас пожрать, да что-нибудь горяченького, да опохмелиться.

– Ага, на второй бок.

– Пусть потерпят чуток. Родион Саныч речь толкнёт, а там опять ешь-пей до ослиных песнопений.

С помощью рупора прозвучала команда командующего Чумейко:

– Колонны! По подразделениям – становись!

Впереди затрубил пионерский горн, и раздалась дробь барабана.

От "УАЗика", едва не подгоняемые бригадиром, спешили братаны с транспарантами вождей на плечах, как с лопатами.

Ефросинья Степановна проговорила:

– Ну, вот, сейчас и начнётся крестный ход. Пойдём с Богом.

– Ты б хоть Бога сюда не плела, – одёрнула Серёгина.

– Все мы Боговы.

– Мы – Татарковы.

– Татарковы приходят и уходят, а Бог остаётся. Татарков сёдня здесь, а завтра…

– Пока Татарков будет там, ты скорее Богу душу отдашь.

– Это точно… До Коммунизма, до светлого будущего не доживу.

– Доживёшь, – успокоил Шилин. – Бабы, они, это, живучи.

29

Вслед за горнистом и барабанщиком грянул оркестр. Заиграл марш "Энтузиастов", бодро, чётко и слаженно. И колонны двинулись.

Путь был всегда один и тот же – по старой части посёлка, с тем расчётом, чтобы местные гулянья закончить к началу основной демонстрации, которую начнут транслировать по телевизорам с Красной Площади и сразу по всем каналам.

В демонстрацию республики Татаркова входили три обязательных условия: сбор, шествие и торжественный митинг под балконом Дома Культуры. Тут выступят три-пять ораторов по пять-семь минут, начиная от председателя поссовета, затем гость от райкома или райисполкома, за ними один-два передовика от какого-нибудь производства, парторг предприятия. И уж потом основной докладчик. Ему время не регламентировалось.

Во время шествий по улочкам посёлка, из окон двухэтажных посеревших домов, построенных когда-то из белого кирпича, выглядывали те, кто строил эти дома и их внуки. Задолго до появления колонн и предупреждённые музыкой они располагались у окон, улыбались демонстрантам, махали цветочками и флажками. Видимо, испытывали восторг и уважение к односельчанам, устроивших им такое грандиозное представление, тем более в такой неблагоприятный по погодным условиям день. С неба всё ещё пробрасывало морось и поддувал ветерок. Но они, эти погодные условия, на радость старикам и детям не могли остановить праздничной процессии.

Промаршировав чётко тридцать минут, командир-распорядитель вывел праздничную колонну к Дому Культуры.

На балконе, нависающем над парадным входом, манифестантов поджидала небольшая группа ораторов и уважаемых людей республики Татаркова, выстроившейся шеренгой за железобетонной оградкой, которую украшали белые железобетонные балясины, и которые загораживало красное полотнище во всю длину балкона:

"Да здравствует 1-Мая! День солидарности трудящихся народов мира!"

Уважаемые люди стояли за плакатом с торжественно сосредоточенным видом. Из петлиц и нагрудных карманчиков краснели банты и головки гвоздик.

Весь прилегающий к культурному центру газон и дорожки и парковую территорию перед клубом заполнили демонстранты, смешиваясь одно подразделение с другим. Сбивались в группы, группки по интересам и по дружеским отношениям. Сквер шумел разноголосицей, качались на шестах фотографии вождей старой и новой эпохи. От дождя фото намокшие и вспучившиеся, искажали изображения до причудливых форм. Замерли поставленные на землю отяжелевшие на шестах красные транспаранты, флаги.

Грачи и вороны от такого нашествия всполошились, летали и галдели, и их крики сливались с шумом собравшихся людей и парадной музыкой. Музыканты, прибывшие первыми и остановившиеся с боку внизу под балконом, продолжали играть марши.

Среди музыкантов, Крючков к удивлению, увидел Ананьина. Тот дул в тромбон.

Затем всё стихло – по микрофону, стоящему посредине балкона, стойка которого возвышалась над ним, постучал пальцем ведущий митинг, председатель профкома Комбината, Горбунков Виктор Александрович. Динамики – две чёрные колонки, стоявшие по обе стороны балкона, – издали громкие звуки. После чего над парком нависла тишина, и даже ветерок приносящий морось и стряхивающий с ветвей дождевые капли, где-то застрял в кронах деревьев, успокоился. Только птицы продолжали выражать протест против попрания их прав на тишину и покой. Но не всегда желания одних могут совпадать с желаниями других, и с этим приходиться мириться, или выражать возмущение, и как можно дальше, то есть на расстоянии.

Горбунков открыл митинг. Голос у него был приглушённого тембра, с хрипотцой, чётко поставленный, как у телевизионного диктора.

– Слово, для открытия праздничного митинга, предоставляется председателю поселкового совета, товарищу Караченцовой Марии Яковлевне.

Ведущий отошёл на шаг от микрофона, и из-за его спины придвинулась к перилам балкона, маленькая, полноватая женщина. По парку раздались торжественные слова, чёткие, подогнанные одно к другому, благодаря многолетним тренировкам в выступлениях на подобных мероприятиях.

– Митинг, посвящённый Первомайскому празднику трудящихся, объявляю открытым! – голос казался звенящим усиленный колонками громкоговорителей. – Поздравляю всех трудящихся нашего посёлка с этим замечательным праздником! Ура! – товарищи.

Мария Яковлевна сама же первой захлопала в ладони. Хлопки её раздались с таким звуком, словно бы вспугнутая стая голубей, взлетая, захлопала крыльями. И им в ответ, где громкие и многочисленные, а где с едва слышным звуком, отозвались аплодисментами внизу под балконом.

К микрофону вновь подошёл ведущий.

– Слово предоставляется третьему секретарю райкома партии, нашей землячке, Метелиной Людмиле Васильевне.

К микрофону подошла высокая, стройная и молодая женщина. Её появлению обрадовались стоящие небольшой группой женщины, школьные учителя и воспитатели детских садов, её бывшие коллеги, с которыми она работала после окончания института и преподаватели, у которых одна училась в школе лет десять назад. Она с балкона улыбнулась им, и эта улыбка разлилась на всех. От неё засветились лица даже у тех, кто просто знал её, учась с ней, проживал по соседству, зная её, как душевную и отзывчивую девочку, девушку, женщину. Теперь, волею судьбы, случая ли, поднявшуюся над людьми на этот балкон.

– Дорогие земляки, мои сограждане, – начала она взволновано, чистым голосом, – разрешите мне от имени райкома партии, его бюро и от себя лично, поздравить вас со столь замечательным праздником. Праздником всех трудящихся нашей необъятной страны. Сейчас она бушует в этом разноцветном потоке, который несёт в себе радость ликования, подъём духовных и творческих сил. Энергию вдохновения, гордость за наш труд, за величие нашего отечества. Гордость за наши достижения в науке, космонавтике, в искусстве. Гордость за наше градостроительство. Посмотрите, как разросся наш посёлок буквально в последние семь-десять лет. Каким он стал красивым городком, некогда серый небольшой населённый пункт. Этим ли нам не гордиться! Хочу всех вас поблагодарить за ваш труд, за ваше удивительное трудолюбие. Спасибо вам! – её речь тут прервалась непродолжительными аплодисментами, в которых принял участие и люди на балконе.

30

Как только колонны вошли на парковую территорию, и люди начали перемешиваться между собой, Филипп незаметно для коллег отделился от цеха и, петляя, пошёл по народу. Его интересовал Керамический завод, его представители, участвовавшие в демонстрации. И то не все, только два человека. Точней, наполовину меньше. Он всего только раз заметил Машу, когда колонны, длинной вереницей, изогнулись на одном из перекрёстков улиц. И на этом повороте он заметил её. Она была далеко и в середине людской разноцветной массы, терялась в ней, но он всё-таки различил Машу, она шла рядом с Сашей.

Сам не зная, зачем он ищет Машу и чего хочет от этой встречи, даже, может быть, и не от самой встречи… но хотелось, хотя бы издали увидеть её.

Он шёл на её поиски.

Узнав от Хлопотушкина, что Маша хочет уйти со смены, Филипп испытал чрезвычайное смятение. Он никак не ожидал подобного оборота событий. Ему предполагалось, что тем самым способом, каким он привязал к себе Нину, ему удалось покорить и Машу. Ведь она даже не проявила каких-либо видимых попыток при последующих общениях. А их близость в последнюю встречу произошла вообще жарко и продолжительно. Теперь только бы жить и наслаждаться приятными минутами любовных утех.

А встречи должны были протекать именно по такому сценарию. Что её теперь может сдерживать? Моральный порог был успешно пройдён, и всякий раз она оставалась довольной и удовлетворённой. Что же вдруг?..

Филипп не мог допустить и в мыслях, что этот шаг Маша предприняла из последних сил, из отчаяния. Она чувствовала, что теряет мужа, семью. Надо было бежать, уходить от соблазна, который неожиданно начал перерастать в страсть, в переживания более глубоких чувств. Маша уже предлагала мужу уехать куда-нибудь, но он лишь скептически усмехнулся:

– С ума сошла! Мы вот-вот квартиру должны получить. Жить да радоваться надо, а она – уехать. Что с тобой?

Ответа не последовало.

Филипп же рассуждал с практической стороны. По любому поводу работницы смены обращаются не к кому-то, а только к мастеру. И уж тут его воля – быть или не быть? Вернее, дать отгул в тот день, на который им хочется, и отпустить ли домой, когда им надобно – его дело. И Машенька привязана к нему, как муха к паутине. Она в полной его власти, даже дури. Ещё не было случая, чтобы кто-то из работниц жаловался или переводился из смены. Увольняться – да, было. Но всё это проходило тихо, без подозрений, без намёков. Тут же – подозрение будет. Хлопотушкин хоть и маленького роста человек, да умишком его Бог не обделил. И если с Машей не урегулируются отношения, то он точно заподозрит неладное. А там и по цеху пойдут слухи. Там и по посёлку… В республике Татаркова сарафанное радио хорошо отлажено, только дай повод. Дойдёт и до ИТУ, до его отдела кадров, которым руководит капитан, Филиппова Галина Исаевна.

Но даже не сплетни стали поводом для беспокойства, а была какая-то тяга, притяжение к этой женщине, по сути, ещё к девочке, не искушённой и не избалованной, что-то новое влекло к ней, томящее и волнующее.

Ему повезло. Маша стояла одна. Стояла у клёна близ дороги, за которой находился магазин "Репка".

Как только колонны вошли в парк, Саша сказал, что должен найти мать с отцом, намечался семейный пикник на даче и, чувствуя не предрасположенность жены к этому сбору, он решил изменить сценарий семейного застолья. Тем более школьные друзья его, а теперь и коллеги по работе, предложили собраться вместе и тоже на даче у одного из них. Саша отошёл на минутку.

Филипп, завидев Машу, ещё издали, и одну, и удивился, и обрадовался, как счастливому совпадению. Он зашёл от парка и, оглянувшись по сторонам, подошёл к ней сзади.

– Привет, Маша! – выдохнул он.

Она вздрогнула, но испуг постаралась скрыть. Чуть слышно ответила.

– Здравствуй… те.

– Машенька, ты почему меня избегаешь?

Она промолчала. Но, заметив покрасневшие мочки ушей, он спросил:

– Ты что, действительно, хочешь из моей смены уйти?

– Д-да… мне так удобно.

– А ты подумала, какие пойдут разговоры о нас? И ты подумала, на кого ты меня оставишь?

– У вас там есть утешительница.

– Маша, Машенька, если только в этом дело! – едва ли не с радостью воскликнул он. – Да нет проблем!

– Сейчас не будет проблем с Ниной, потом – со мной.

– Глупенькая. Ты мне по сердцу, а она, так… Но не в этом дело. Ты для меня желанна. И ты будешь на смене хозяйкой и законодательницей. Я ж тебя зацелую до пьяна… как в песне поётся. Не уходи, а? Даже если не хочешь меня, всё равно не уходи. Я к тебе не подступлюсь. Гадом буду – не трону. И потом, Палыч ушёл, ты уйдёшь. С кем я останусь? Что за смена будет в третьем цехе? Мы так хорошо работали вместе. Не уходи, а! Я Михалычу скажу, что мы с тобой все вопросы порешали, что ты передумала. Ладно?..

Маша отрицательно качала головой.

– Машенька… – Филипп хотел бы говорить и говорить, её молчание обадривало, его ещё сильнее притягивало к ней. И будь они не здесь, не в многолюдном месте, он бы не сдержался. Он бы так её обнял, подхватил бы на руки с такой нежностью, что, наверное, она задохнулась бы в его объятьях, в его ласках…

Однако, как бы в нём не играли чувство, как бы ни пьянил хмельной дурман её присутствия, бдительности он не терял. Посматривал по сторонам. И Сашу заметил ещё издали.

Бросив коротко:

– Потом договорим. Только не делай поспешных решений… – спокойной походкой направился вновь блуждать среди односельчан, держа курс на видневшийся среди народа и деревьев плакат-штандарт ДСЗ.

Подойдя к жене, Саша спросил:

– Что ему надо было?

– Не знаю, шёл мимо, подошёл, поздоровался. С праздником поздравил, – ответила она как можно ровно и спросила, скорее для отвлечения подозрений: – Ну, как, отпустили?

– Да что нас отпускать? Мы вольные птицы, куда хотим, туда летим, – с наигранной бравадой ответил он.

– Не обиделись?

– Да на что обижаться? У них своя компания, у нас своя…

31

А по парку раздавалась вдохновенная речь Метелиной:

– Не могу не сказать с этой высокой трибуны слова благодарности нашему головному градообразующему предприятию, членами которого вы все здесь являетесь. Особенно вашему генеральному директору, Татаркову Родиону Александровичу за огромную работу по развитию производства, по внедрению и строительству новых цехов и заводов, что позволяет создавать рабочие места и расширять площади жилищного строительства. И полагаю, что с этой высокой трибуны уместно будет поздравить Родиона Александровича с высоким званием, присвоенного ему накануне– Заслуженного Строителя Российской Федерации. Спасибо вам, Родион Александрович! И поздравляем!

Она повернулась в его сторону и захлопала в ладоши. Ей вторила овация снизу. На что Родион Александрович осуждающе покачал головой, покрытой фетровой шляпой.

Людмила Васильевна вновь обратилась к микрофону.

– Энергии и трудовой активности этого человека можно только позавидовать и учиться у него такому трудолюбию. Вы сами, товарищи видите, как у вас достраивается второй большой Дворец Культуры. Только один его зрительный зал рассчитан на тысячу мест. А конференц-зал, танцевальный… Десятки комнат, рассчитанные под кружки и студии, где будут заниматься как взрослые, так и дети. Особенно – дети. Покрывается вопрос с их занятостью, так остро стоящий в районе и по области. Такому Дому Культуры может позавидовать любой районный центр. Сейчас запускается первая очередь Медсанчасти, состоящая из восьми, если я не ошибаюсь, корпусов. Где будут располагаться лечебные, профилактические, процедурные, лабораторные отделения. Здание СЭС. Это настоящий оздоровительный центр.

Не забывает он и о нашем сельском хозяйстве. У вас в подшефном ведении два сельскохозяйственных подразделения района: колхоз "Мир" и совхоз "Кожуховский". Но как бы они могли справиться с тем объёмом сельхоз работ и планами производства и воспроизводства сельхозпродукции без вашей помощи? Вы их надежда и опора. И тут опять-таки нельзя не сказать доброе слово в адрес вашего руководителя, который всесторонне проявляет внимание этому направлению. И вам, товарищи, что вы помогаете ему в реализации всех добрых начинаний. Спасибо вам! И новых вам трудовых успехов. Новых свершений. И семейного счастья. С праздником вас, дорогие товарищи и друзья!

Речь третьего секретаря райкома партии казалась провальной, много дифирамбов в адрес генерального директора, что могло дать повод пристрастному отношению к одной личности, склонности к заискиванию. Может это и имело место быть, но Метелина выходила из этого положение, умело переключая внимание слушателей с личности на общественные вопросы, касающиеся производства и сельского хозяйства, и участия в этом процессе жителей посёлка. За что и была вознаграждена аплодисментами, как на верхнем этаже, так и нижнем.

– Слово предоставляется аппаратчику цеха пластмасс, депутату областного совета народных депутатов, Кузовкову Александру Валентиновичу. – Объявил ведущий митинга.

К микрофону подошёл молодой человек лет тридцати, с розочкой или гвоздичкой в петлице на тёмном костюме. Достал из внутреннего кармана бумажку и прочитал по ней короткую речь:

– Дорогие товарищи! Поздравляю вас с выдающимся праздником мирового пролетариата – Первым Мая! Ура!

И тут же отошёл к шеренге, из которой только что вышел.

Но его непродолжительное выступление, однако, произвело заметное оживление. Даже послышались выкрики:

– Молоток! Браво! Все бы так! – и послышались одобрительные аплодисменты.

За ним ведущий предоставил слово председателю профсоюзного комитета Горного цеха. Речь его получилась сумбурной и свалилась к частным достижениям, вначале ДСЗ, а потом и Горного цеха. Время регламента он явно исчерпал, и ему уже подавал знаки председатель профкома комбината. Но оратора, как заклинило.

– И ещё, что я хочу сказать. Не наша вина в том, что нас плохо снабжают автотранспортом, а мы из-за этого не можем выполнять планы по коллективному договору. У них ведь как – один день густо, другой – пусто. И с этой высокой трибуны я хочу обратиться к шофёрам с требованием – не подводите нас! Давайте вовремя машины, а за нами дело не встанет. Мы своё слово дёржим, и будем держать!

Снизу послышались возгласы, видимо, из колонны автобазы.

– Кончай базар! Завязывай, Короткий!

Что заводило оратора.

– А, что, не нравится? Я ещё больше могу сказать…

И он бы сказал. Но к нему подступил Горбунков.

– Владимир Иванович, время…

Стоявшие внизу среди работников ДСЗ новый начальник Горного цеха Моргунов, его предшественник Дончак и начальник цеха "Муки" Хлопотушкин, глядя на балкон, засмеялись.

– Ну, у вас Коротких, и орёл, – проговорил Хлопотушкин.

– Не говори, как в раж войдёт – не переслушаешь. Всё в одну кучу свалит, – усмехнулся Дончак.

Моргунов молчал, поскольку в Горном цехе ещё мало знал людей.

На трибуне, слегка оттесняя оратора, ведущий митинга объявил следующего выступающего:

– Слово представляется секретарю парторганизации предприятия, товарищу Тишкину Евгению Васильевичу.

Но Владимир Иванович, словно очнувшись, вдруг вновь подскочил к микрофону.

– Эй-ей! Дайте, я хоть поздравлю это, своих людей с праздником!

– У вас было время…

– То не в счёт! – невысокого роста, но темпераментный, подвижный, Коротких почти из-под руки Горбункова вынырнул к микрофону. – Дорогие товарищи, друзья и коллеги, особенного моего горного цеха, я вас всех поздравляю с праздником, это… с Первым Маем! Желаю вам здоровья, успехов в труде и счастья в личной жизни. Вместе мы победим! И вы, автобаза, об этом знайте…

Тут уже Горбунков отодвинул плечом своего соратника по профсоюзу.

– Спасибо, Владимир Иванович… Слово представляется Тишкину Евгению Васильевичу.

Коротких наконец отстал от микрофона, секунд десять постоял, глядя как бы в недоумении на председателя профкома, потом не то сообразил, что время его выступления действительно истекло, не то почувствовал себя ущемлённым, и от обиды ушёл с балкона совсем. Через некоторое время он уже был в толпе ДСЗ, своего родного Горного цеха. Там продолжил незаконченную речь.

– Не любят у нас правду-матку… – слышался его возмущённый голос.

Оживление, шум, смех пробудили чувства у бесчувственных. Братки, Угаров, Казачков, проснувшись на газоне, уползали, уходили с собрания с помощью верных подруг в общежитие, вяло помахивая на прощание ладонями.

Эпизод с Владимиром Ивановичем немного развеселил присутствующих на митинге, в том числе и строй на балконе, внёс некоторое оживление, поэтому слова парторга, хоть и пламенные, не слишком задели души митингующих. И тем более, чувствуя, что время поджимает, он речь свою укоротил до вдохновенных поздравлений, чем немало порадовал манифестантов.

– …С Первомаем вас, товарищи! Ура!

В ответ послышалась разноголосица, заряженная юмором от предыдущего выступающего.

И вот наступил тот самый момент насущный. Его торжественно объявил ведущий:

– А сейчас… слово предоставляется генеральному директору нашего предприятия, товарищу Татаркову Родиону Александровичу!

Каждое слово Горбунков произносил раздельно, с чёткой интонацией, словно складывал из слов-кирпичиков ступени, по которым взойдёт человек особого статуса и положение. И парк притих.

Татарков шагнул из шеренги к перилам балкона. Вначале посмотрел на микрофон, как бы убеждаясь в его соответствующей высоте – тот был немного ниже подбородка, почти на уровне груди, но, однако, Родион Александрович его не поправил. Обвёл взглядом разноцветную массу, состоящую из транспарантов, флагов, флажком, шариков, зонтов, кое-где промелькивали букетики живых цветов. Цветущая колышущаяся поляна среди зелени газонов, деревьев и кустов акации, от дороги справа, до дороги спереди, едва ли не до магазина "Репка". С левой стороны – толпа уходила вглубь парка, сливаясь с ним. Оглядывая сплочённые ряды трудового коллектива, то есть пёструю массу, оратор доставал из красной папочки листы. Саму папку передал парторгу, а листы, поправляя в руках, расположил перед собой. На эту подготовку ушло некоторое время, но в напряжённом ожидании первого слово, она показалась дольше, чем выступление Коротких. Наконец он произнёс: