Трилогии «От Застоя до Настроя» Книга третья «Настрой»

Потрохов, возможно в шутку, добавил:

– А может её здесь трахнуть и в бурт закопать?

И тут из-за бурта вышел Пашка.

– Дядя Андрей, не успеешь, – он держал в одной руке топор, в другой вилки. Подозвал мать: – Мам, иди сюда, возьми своё орудие.

Но вперёд матери к нему подался Андрей.

– Но-но, – подкинул в руке вилы подросток, и направил их на бригадира, как дротик.

Андрей остановился. Глаша, обойдя его, подбежала к сыну.

– Пашка! Пашка, успокойся. Андрей пошутил. Успокойся.

Подал голос Пётр:

– Мы здесь и собрались, чтобы пошутить. И если вы не успокоитесь, то вам действительно будет грозить большой срок за бандитизм и нападение на руководителей колхоза. Орудия нападения на лицо, то есть в руках, и доказывать ничего не нужно.

– Так вы же – воры! – не унимался Пашка.

– Кто это тебе сказал. Мешки эти ваши. А мы при обходе вас с ними прихватили. И вы при этом совершили нападение на представителей власти.

– Как это наши? Это ваши мешки!

– На них что, наши имена написаны? – усмехнулся Потрохов.

Мать и сын опешили. А Пётр продолжил:

– У вас сейчас два варианта. Первый – разойтись тихо и помалкивать. Второй – сушить сухари. Пойдёте по статье, как враги народа, – примолк, ожидая ответа.

– Давайте, разойдёмся миром. Картошку мы высыпим, и, даю слово, больше мы здесь не появимся. – Сказал парторг.

И, не дожидаясь ответа от охраны, перевернул мешок, высыпал клубни в бурт. Оголённый участок бурта накрыл ботвой и соломой. Тут к нему присоединился и Потрохов.

– Вот видите, ничего криминального, – сказал Лисин, повернувшись к ошеломлённой охране.

Андрей в шутку спросил:

– Мешки вам оставить?

Глаша машинально покрутила головой, дескать, не надо…

– И правильно. – Андрей свернул их в рулон и подкинул себе под руку. – Ну, ладно, сторожите. А о нас забудьте. А если языки развяжете про нас, то мы вас за клевету привлечём. Тоже статья не маленькая. Долго не увидимся. И не только мы с вами, но и вы друг с другом. Пока.

За буртом к соломе были приставлены два велосипеда, на них воры и уехали.

А сторожа вернулись к своему скрадку.

Пашка взволнованно молчал. Его распирала и злость, и обида. Чувствуя состояние сына, мать проговорила:

– Ладно, сынок. Ничего же не дали украсть. А то, что покричали немного, это и вправду к делу не привяжешь. И нам с тобой его и не привязать, руки коротки.

– Ну, мамка, это ж воры! – всхлипнул Пашка. – Их судить надо. Не мы, а они враги народа.

– Эх, сынок, сынок. Придётся помалкивать, – и уже твёрже добавила: – И помалкивай, понял.

– Понял, – швырнул носом Пашка и сбросил топор с ног.

Глаша приобняла сына, прижала к себе, и они оба обиженно вздохнули. Состояние было, наверное, такое же, как у их Дружка: злится, готов укусить, но цепь коротка. Но, зато лает – сколько хочет. А тут и лаять не моги, то есть, сказать не смей.

А облака, подбитые сединой, кружась, перемешиваясь, шли своим путём по небу, наводя и на их души тоску.

– Пашка, а ты что, Андрея подколол бы вилками?

– Счас не знаю. А тогда, только бы он на тебя полез – всадил бы. А Лисице топором в лоб, башку бы развалил.

– Ух ты как! – она с нежностью обняла сына и с чувством сказала: – Защитник ты мой. Спасибо.

И они действительно молчали. Побаивались. Плетью ж обуха не перешибёшь. Молчали и тогда, когда Потрохова избирали в председатели колхоза, а позже – совхоза. А представлял кандидата на эти должности инструктор райкома партии завотделом сельского хозяйства Лисин Пётр Юрьевич. Робко поднятую руку Глаши видели за столом президиума и претендент, и представитель. Но глаза её были опущены.

Встречи с этими руководителями были и позже, когда Пашка стал работать в колхозе-совхозе. И работал он на совесть, за что его премировали: то зерном, то картошкой, а то и почётными грамотами, были и денежные премии. Даже в районке о нём и о его матери пропечатывали. Как и его друга – Кислицина Егора.

И за что такое внимание, чем он лучше других?

И всё-таки приятно было, чёрт возьми. Хотя червячок досады и обиды долго ещё подтачивал. Но нет худо без добра ‒ жив, не привлекался, не судим.

…Сейчас неожиданная встреча с Лисиным и удивила и как будто обрадовала. И не ворохнула к нему неприязни. Одно лишь промелькнуло, сожаление, даже досада, что он о нём и о Потрохове не вспомнил раньше. Быть может, действительно помогли бы с пенсией. А то недавно опять вляпался. Ох, ёлки-палки на проталке…

6

Геннадию Мироновичу Крючкову предложили работу в Калуге метролога на хлебокомбинате на ул. Карла Либкнехта.

Подошла пора аттестации киповских приборов в цехах «муки». Cобрали просроченные приборы со всего комбината на поверку в калужскую Метрологию. С приборами поехал Крючков.

Сдавая приборы, разговорились с заведующим отделом, который предложил ему поработать на хлебокомбинате.

– Комбинату требуется приборист метролог. Ты человек ответственный, аккуратный. Если согласен, то я звоню в отдел кадров.

Договорились. ТПК не работал. Людей не сокращали, они сами увольнялись, разъезжались в поисках заработка.

К тому времени дочь Катя продала квартиру, доставшаяся ей от деда. Купила двух комнатную под Питером в посёлке за семьдесят километров. Внучке сделали операцию на сердце в Бакулевском центре. И деньги, какие были, ушли на операцию и лечение. И подсказка, участие завотделом Метрологии очень была кстати.

Ещё до Нового года началась эта не канитель, затяжная и непонятная. И закончится ли в Новом году?..

Когда первые покупатели отказались от сделки, он возмутился:

– Как так? И вам не стыдно?.. Вы же очень были рады нашему варианту! Вы даже обещались дочери компенсировать её затраты на проезд из Питера, а теперь что?

– Увы, мы думали, что вы готовы к сделке, а у вас…

– Дайте срок. В предварительном договоре оговорили бы всё…

– Сколько?

– Ну-у, месяц-два…

– Увы, сейчас цены на квартиры скачут впереди паровоза. До свидания.

– Тьфу ты!.. – Геннадий Миронович бросил мобильник в карман рубашки. – Э-эх, раз-два-три-четыре-пять… – приговаривал он всякий раз, когда надо было подавить просящиеся на язык более крепкие слова и выражения…

И вот опять звонок.

– Да…

– Геннадий Миронович, здравствуйте! Это Ирина.

– Здравствуйте Ира. Слушаю вас.

– Геннадий Миронович, мы просчитали вашу ситуацию, пришли к выводу: она бесперспективна, по крайней мере, в ближайшее время. Поэтому, уж извините, вынуждены отказаться.

Крючков пронзила досада: опять пролёт!.. Да что это за наказание? – раз-два-три-четыре-пять… – пересчитал он в уме, успокаивая себя.

И сдержался, чтобы не вспылить и не наговорить чего-нибудь лишнего абоненту.

Эх, и на этот раз не получилось!

Дочь Катя уже год проживает в Ленинградской области. Купила там двухкомнатную квартиру за восемьдесят километров от Питера в посёлке. Нравится и работа и "порфироносная" столица. И вот теперь решила совсем туда перебраться. Продать в Калуге "сталинку", комнату на подселение и купить комнату на подселении в самом Питере. Комната ей, да и не только ей, нужна была там, как место проживания в рабочие дни, и как место, где можно остановиться на лечение: для своей дочки, их внучки Алёнки. У девочки был порог сердца, и хотелось, чтобы после проведённой операции в Бакулевском центре, она находилась бы под наблюдением не только бабушки с дедушкой, но и у столичных специалистов.

Но самый острый момент состоял в том, что на Кате висел долг в сто тридцать тысяч рублей. Долг перед реэлторшей. Та, после многоходовок и головоломок при покупке квартиры в посёлке городского типа, подыскала ей вариант, конечно, не самый лучший, но дешёвый, где сверх гонорара, Катерина оказалась ей должна и эту сумму. Рассрочку дала на год, конечно же, через нотариуса. Год, казалось, время продолжительное и реальное. В конце же – жёсткое и томительное. И этот срок настал. Пикантный момент.

Но это не означало, что они, родители, сидели и ждали у моря погоды.

Поскольку родители на время остались проживать в её комнате на подселение в Калуге, то на них и пала обязанность заниматься продажей этой жилплощади. Геннадий Миронович дал через газеты объявления, за которые тут же ухватились риэлторы, но, увы, спрос на жилье упал. За все лето и осень ни одного покупателя. Только вот сейчас, к Новому году, в ажиотаж перед дефолтом, народ повалил на рынок жилья. Прошлый дефолт, экспериментальный, десятилетней давности, ещё хорошо памятен, и теперь более состоятельные люди засуетились. Имеющуюся наличность пытаются спрятать в движимое и недвижимое имущество. А тут как раз и Катин долг подступил. Думали, за неделю полторы удастся с квартирой всё же определиться, получить от покупателей деньги и расплатиться с риэлторшей.

Да где там… Второй прокол! Вот и Ирина отказалась. И что обидно – после вчерашнего чаепития, при достигнутом обоюдном согласии.

Надо звонить дочери. У Геннадия Мироновича рука не опускалась в карман за мобильником. И сам он (мобильник) притих, словно виноватый. До этого едва успевал отвечать на звонки риэлтовским клеркам и частным лицам. Им всем он отвечал мягким отказом, или с предложением перезвонить через недельку. Это на тот случай – если вдруг сделка с Ириной сорвётся? И как будто бы каким-то органом чувствовал! И вроде мысль была безгрешной, а вот, поди ж ты, сработала.

Крючков вообще последнее время стал суеверным. Начиная с кошек, перебегающих дорогу, косо поглядывать, плевать им вслед. На встречных людей мысленно ворчал, если они вдруг встречались ему на пути с пустыми вёдрами, даже мусорными. И чем дольше длился процесс продажи комнаты, тем больше Геннадий Миронович находил причин, которые (как казалось) так или иначе могли влиять на отрицательный исход дела.

Но всё это происходило от недопонимания сути вопроса.

А вопрос упёрся в ребёнка. Во внучку Алёнку, или Алёшку, как он её прозывал в шутку.

Вначале, когда Катя купила в Ленинградской области в посёлке, не далеко от Питера, двухкомнатную квартиру, то тут же перевезла туда и дочь. Определила в школу, и Алёнка проучилась в ней полгода в первом классе. Всё казалось понятным, обе девочки при месте, довольные и смеются. Но не знала жизнерадостная мамаша, что чтобы жилось им совсем беззаботно, надо было отписать дочке долю от новой квартиры. И вот, когда срок по долгу, как жареный петушок клюнул под кожушок, – как говорят в народе, – спохватилась. Нужны срочно деньги! Да оказалось – не так-то всё просто…

Оказывается, нужно ещё согласие Управления Образования города Калуги. А чтобы получить таковое надо от местного, от районного Управления Образования Ленобласти, получить уведомление, что ребёнок там учится, и что у ребёнка там имеется равноценное по условиям проживания и равное по квадратным метрам жильё. А чтобы такую справку получить, надо встать на очередь в БТИ . И, как оказалось, очередь на талон – аж на 28 марта, то есть через полтора месяца. А потом – ещё и очередь по талону ждать. И тоже, как говорит она, не из десяти человек. И уже потом, после этого, надо получить в Регистрационном центре данного района другую справку, то есть документ – Свидетельство на право собственности ребёнка. И уж потом при наличии Свидетельства, должна быть создана комиссия при Управлении Образования, а та уже идёт на обследование поименованной жилплощади. Да и комиссия непостоянная, создаётся раз, не то два раза, в месяц. И только при положительных обстоятельствах (или не положительных!) выдаст уведомление (или нет!) для Калужского Управления Образования. И уж только после всех «потомах» хозяйке, то есть дочери, выдадут право на продажу жилья.

То есть – очередь на очередь, – и процесс затягивается на месяцы и месяцы.

Может он не совсем правильно что-то понимает, но заморочки – не хуже, чем с ваучером Чубайса – тёмные.

А долг-то вот он! И пока решится вопрос с продажей квартиры в Калуге, девочка может маму в новой квартирке и не увидеть. Ей найдут место в другом доме с узкими окнами, через которое небо смотрится в клеточку. Риэторша уже предупредила. Суд вряд ли все эти проволочки посчитает оправдательными, а по договору истица должна свой долг получить в срок. Так что уха из петуха заваривалась с перчиком. Крючков хватался за голову, которая стала болеть не только днём, но и по ночам.

Вначале, когда Геннадий Миронович с помощью риелтора нашёл покупателя, приехала на сделку сама Катя из Питера. Алексей, он же руководитель риелторской конторы и по совместительству юрист, взялся за дело активно. Да и Катя была готова дать письменное обязательство, что в течение такого-то времени предоставит в Калужское Управление Образования документы на отчуждение её дочери четырнадцати квадратных метров – жильё-то в наличии! И притом – большей площадью, чем числится в Калуге.

Увы, фокус не получился! И дочери объяснили:

– Нет, вы предоставьте вначале документы от районного Управления Образования Ленобласти, а также копии право устанавливающих документов: ордер, договор купли-продажи на жилое помещение. Копии выписки из домовой книги. Копии выписки из финансово-лицевого счета: подлинник и копию. Технический паспорт, можно копию. Выписку из техпаспорта или реестра (ЕГРП) из регистрационного центра. Свидетельство о рождении ребёнка: подлинник и копию. И всё это должно быть заверено нотариально.

– Да вот же оно всё! И в подлинниках, снимайте! И можете сами же и заверить.

– Нет, мы не уполномочены. И нет свидетельства о государственной регистрации на собственность вашей дочери.

– Будет!

– Вот когда будет – приходите.

– Но я гарантию дам в письменном виде, и хоть на какой срок. Дайте месяц, два?

– К сожалению, не можем. Не положено.

– Ведь есть жильё! Вот оно! Личное моё.

– Вот в том-то и всё дело, что ваше личное.

– Да неужто я свою дочь обделю? Тем более она уже год в нём проживает и полгода, как проучилась там, в школе.

– Но это слова. Сейчас немало детей из подобных ситуаций выходят бездомными.

– Чушь! Из-за одного негативного случая вы создаёте весёлую жизнь остальным сотням и тысячам. Вот что я должна сейчас делать? – горячилась Катя.

– Получать свидетельство в регистрационном центре на отчуждение ребёнку соответствующей жилплощади и разрешения с районного Управления Образования.

– Это же… месяцы на это уйдёт!

– А куда торопиться? Детский вопрос, серьёзный вопрос, уважаемая.

Бюрократы!

Объяснять, что над ней весит долг, как дамоклов меч и что за этим может последовать, не стала. Чего доброго, наживёшь ещё больших проблем.

Алексей попытался привлечь к процессу нужных людей, лиц близких к руководству Калужского Управления Образования, однако и они отступились. Даже за вознаграждение

Прокуратура жёстко отслеживает такие дела, и попадать под её опеку, желающих не оказалось.

Катя, обескураженная и расстроенная, уехала обратно в Питер на работу.

Сусанна, первая покупательница, как обещала, оплатить ей дорогу отказалась. Оказались в затруднительном положении не только Катя, но и они, родители. Едва насобирали денег ей на обратную дорогу. И то, спасибо соседям, одолжили.

Через два дня Катя позвонила:

– В районе очередь в БТИ теперь уже на 7 апреля! И талоны отменили. Говорят, прокуратура наехала на них. Талонная система что ли им не понравилась? Теперь по живой очереди. Люди с ночи занимают её, а то и с вечера, и очередь на ладонях у себя записывают. А днём – и становиться не думай. Столпотворение.

Эх, не живали они по талонам… И попробуй, поезди из посёлка в тот же районный центр при теперешних ценах на автобусы и на поездах. Это не в Питере на метро или в Калуге на трамвайчике. В сельской местности в десятки раз дороже. Ведь в деревнях и посёлках теперь живут сплошь да рядом миллионеры. Да и не наездишься, с работы выгонят за систематические отпрашивания.

И насколько дней, недель такая канитель? – не понятно.

А сегодня уже 12 февраля. 14 февраля заканчивается договор по долгу!

7

Ещё до Нового года Геннадий Миронович обошёл все банки города. Сейчас в Калуге их – едва ли не на каждом углу. Он всё удивлялся: вроде народ не слишком богатый – на что они существуют? Но ни в одном из банков ему кредит на сто тридцать тысяч рублей не дали. Переросток! Оказывается, все они, как сговорились: на лица старше шестидесяти лет – крест поставили. А ему шестьдесят два! Он полагал, что месяца на два кредит выдать можно и лицу его возраста. Так нет! Бояться, что ли, что на другой день это лицо возьмёт, да и откинется. С умыслом дядя, мол, в долги лезет, хитрый, по годам видно…

И вот, чувствуя безвыходное положение, после звонка дочери решил Геннадий Миронович идти к директору своего хлебокомбината. Раньше предприятие было богатым, выдавало беспроцентные ссуды своим работникам. Оказывало помощь на неотложные нужды. И на радость, и на горе, то есть на юбилеи и на похороны. Крючков ещё не пользовался его любезностью. Обходился. Привык жить малым. А тут тот самый случай, где этим малым не обойтись. Беспокойство за дочь охватывало. Надо спасать внучку от надвигающегося сиротства при живой матери.

Решился к гендиректору идти на поклон.

С предприятием последние два года происходило нечто загадочное. С одной стороны, не смотря на большую набожность генерального директора, рабочие в цехах работают, как черти на кочегарке, по десять, двенадцать, а то и по четырнадцать часов. Оплата же, естественно, неадекватная, как говорят умные люди. Текучка страшенная, оттого и продукция не высокого качества. А кому передавать опыт? Да и некому им уже делиться. Специалисты меняются, как те же хлебные буханки на конвейере. Да и специалистами их по-настоящему не назовёшь, скорее – временщики, шабашники. Свирепствует произвол зама генерального директора по качеству. Её огребают за качество хлеба, она, соответственно, тех, кто закладывает это качество в продукцию. В том числе и уборщиц. Как с ума сошла от власти или от дурости.

И везде: и на этажах административного здания, и в цехах – православная продукция, календари с церквами, образа святых на картинках, крестики, образки… Видать, для утешения. Попы и попадьи в рясах и в платках время от времени появляются. Для рабочих и служащих ссуды стали недоступными, а этим, пожалуйста… за труды тяжкие. А уж выезды в поповские заведения – едва ли не еженедельно, и за чисто символическую плату. А то и совсем бесплатные, тем, кто член профсоюза. Директор специально профком для этих целей содержит, даже кабинет ему отдельный выделил, и зарплату от предприятия его председателю (вернее – председательше) платит. Хорошо профсоюз устроился! А говорят: на предприятиях профсоюзы не нужны.

Ему бы так жить в татарковском комбинате.

А недавно, Геннадий Миронович услышал от своего коллеги о том, что генеральный директор одной даме из экономического отдела выделил тридцать тысяч для поддержания пошатнувшегося здоровья. И эта экономистка уже полмесяца на работе не появляется. Лечится где-то, возможно, за пределами матушки-России. Однако же, столь редкий факт, подвúг Крючкова на не родственный его характеру поступок. А вдруг "подсвечник" и его облагодетельствует?

Пошёл к нему после обеденного перерыва. Хоть и выглядит кормилец справно, но на сытый желудок, может, душа его ещё добрее станет?..

Шёл по территории, не торопясь, обдумывая просьбу, слова к ней.

И тут, надо же, – серый кот перебежал дорогу! Тьфу ты!.. Геннадий Миронович чертыхнулся, выругался, сплюнул через левое плечо – раз-два-три… пять!

– Чтоб тебе околеть, нечистая сила!..

Животных данного вида на хлебокомбинате всегда было много, как кролей в питомнике. И никогда он на них внимания не обращал. И даже подкармливал. А тут, после встречи с котом… Словно на ноги гири навесили. Не идут. Хоть назад поворачивай. И надо ж было, не сиделось тебе в цеху…

Генеральный принял, не сказать, чтобы не любезно. Даже руку подал.

Кабинет большой. И везде религиозная атрибутика. На столах – книжки, брошюры, плакаты с календарями на текущий год. На стенах, где когда-то висели вожди пролетариата – портреты святых и великомучеников; в рамочках какие-то монастыри и храмы.

Святое распятие позади директора на стене, вместо портрета Генерального секретаря ЦК КПСС.

"Это ж как надо грешить, чтобы так грехи замаливать?" – изумился Крючков, с сочувствием глядя на кругленького хозяина кабинета, которому и пятидесяти лет нет. А ведь до перестройки членом партии был, главным инженером хлебокомбината, и атеистом на заводе тоже не последним.

Разговор длился недолго и закончился ничем, пустыми хлопотами.

– Это очень большая сумма… – говорил директор в тяжкой раздумчивости.

– Да мне ж ненадолго. На месяц, на два. Как только квартиру продадим, я тут же возвращаю долг. И если надо, с процентами. Могу расписку дать.

Директор покрутил туловище вместе с креслом из стороны в сторону в тягостном размышлении.

– Да я понимаю, понимаю… Но сумма большая.

– Ну, хорошо. А восемьдесят тысяч?..

Геннадий Миронович вспомнил, что один банк обещал дать пятьдесят тысяч на неотложные нужды. У него такой вид кредита существует, для лиц не старше шестидесяти пяти лет. Правда, под бешеные проценты.

– Восемьдесят?.. Это тоже большая сумма.

– Но я обещаю вам её выплатить даже вперёд банковского кредита. Хотите, расписку дам, – напомнил ещё раз.

– Да, я понимаю, понимаю… – постучал нокоточками по столешнице набожный человече.

Так, понятно. Геннадий Миронович тоскливым взглядом обвёл стены кабинета, всю религиозную атрибутику, и с иронией в душе усмехнулся, как чему-то нелепому в этих апартаментах. И вздохнул: да-а, трудно грешнику в России…

Вот ситуация. С одной стороны, при наличии самого необходимого – жилья для ребёнка, оно есть. А с другой – какие-то условности, непреодолимые преграды. Какие-то огороды понагородили не то в Думе, не то на местном уровне. Один закон, а обставлен рогатками… Тёмный лес.

– Ничего не понимаю…

Крючков возвращался от директора и крутил посеребрённой головой на свою бестолковость.

На директора он не сетовал, наверное, оттого что уже предчувствовал финал их разговора, повстречавшись с котом. Подсвечникам сейчас не до всех и каждого, у них по важней дела ‒ боговы. Надо вид сохранить перед смертными и перед Богом не оплошать.

"Подсвечниками" Геннадий Миронович стал называть бывших и настоящих руководителей всех рангов, по меткому выражению Михаила Задорнова.

Но ведь должен же быть какой-то выход! Раз по закону нельзя, но очень хочется, так его можно же как-то обойти? Пишут их люди без царя в голове, но ведь есть люди и такие, кто в ладах с царём здравого смысла. Где они? Как до них дойти, дозвониться?

Весь день Геннадий Миронович мучился этой мыслью, перебирал в памяти всех знакомых и малознакомых приятелей, которые сами что-то могут, или имеют ушлых пройдох, что знают все ходы и выходы в лабиринтах теперешних головоломок.

Но день уходил на закат, и садился быстро, как ему и положено среди зимы, а в мозгах Крючкова так ничего и не прояснилось.

И тут ожил мобильник. Геннадий Миронович даже обрадовался: неужто риэлтор или новый покупатель?..

Звонила дочь. После приветствия и, как понял отец, бодрого, Катя сообщила:

– Папа, я нашла тут риэлторшу. Она пообещала сделать необходимые документы на вновь покупаемое жилье. На ту же коммуналку.

– И что? – нетерпеливо спросил он.

– А то, что никаких ходатайств не надо. Ты только спроси у них, в Управлении Образования: документы, которые предоставит отсюда риэлтор, надо заверять там нотариусом или здесь? А на задаток я тебе уже доверенность выслала.

У Геннадия Мироновича даже глаза заслезились от подступившего облегчения. Эх, нашлась-таки лазеечка – раз-два-три-четыре-пять!.. Что в переводе на понятный язык означало – раз-сту-дыт-твою-мать!

Наивные мы человѐки. Это у спортсменов круг отмерен и кошки его не перебегают, а в жизни – он не ограничен. Только молиться не забывай.

Когда со сделками по продаже квартиры и с документами на ребёнка разрешилось, Крючков Геннадий Миронович уволился с хлебозавода и вернулся в республику Татаркова. Его рабочее место было не занято, и он его с облегчением занял.

А в скоре комбинат начал оживать. ДСЗ стал входить в рабочий ритм. После Арбитражного Суда.

8

А люди из Республики разъезжались.

И в основном в столицу, в Москву, или в близлежащие города. А третьего дня на Залидовских болотах нашли Аридакова Николая, бывшего бригадира цеха «Извести». Уехал в столицу на заработки красивым и здоровым, вернулся калекой…

Татарков тяжело переживал упадок своего детища: посёлка и комбината. Людей жалко было, специалистов, рабочих.

…Садилось солнце. За день Николай Аридаков обошёл болота, торфяники. И без толку, впустую.