Трилогии «От Застоя до Настроя» Книга третья «Настрой»

Следом за директором вышла секретарша.

Руководители вошли в кабинет, и Нина Михайловна плотно прикрыла за ними дверь.

– Пётр Юрьевич, что за церемонии? – вновь спросил Родион Александрович.

Лесин усмехнулся:

– Знаешь, сейчас всякий руководитель старается быть независимым от партии, от районного руководства, каждый сам по себе, местный барин, князёк и так далее.

– Пётр, ты меня ни с кем не путаешь? – Татарков наморщил брови, зажав между ними чёрную бородавку. – И не рано ли капитулируешь?

Пётр Юрьевич внимательно посмотрел на Татаркова снизу вверх.

– Разрешишь? – качнул рукой на мягкий диван под двумя окнами.

Вид у секретаря был усталый, и сам он выглядел постаревшим, присутуленным. Роста среднего, теперь же как будто бы подсевший. С редкой седой порослью вокруг плешины. И лицо одрябло, с небольшими щёточками бровей. Но взгляд резкий, быстрый.

Татарков кивнул, а сам вернулся к двери. Приоткрыл её.

– Нина, зайди. – Когда секретарша вошла, сказал: – Собери нам что-нибудь.

Нина понимающе кивнула и прошла к холодильнику, скрытому в углу между дверью и стеной деревянными щитами.

Родион Александрович прошёл к своему столу и покачал головой, глядя на гостя.

– Что, укатали Сивку крутые горки?

– Проницательный ты человек, Родион, – вздохнул Пётр Юрьевич, и устало отвалился на спинку дивана. – С обкома я.

– И что там?

– Да что? Тоже, что и в Кремле и его окружении – сумбур. – Лисин посмотрел на секретаршу, и дальше развивать разговор воздержался. Татарков не торопил.

Нина Михайловна поставила на приставной столик, накрытые салфетками, копчённые куриные окорочка в тарелочке, на другой тарелочке колбасу, тут же нарезала её. Прошла ещё к холодильнику и вернулась с хлебом и уже с нарезанными овощами: свежими помидорами и огурцами, всё под салфетками. Из шкафа с затенёнными стеклянными дверцами достала стакан с салфетками и приборы: два столовых ножа и две вилки. Расстелив салфетки, разложила на них приборы.

– Хорошо, Нина, остальное я сам. Только чайник поставь, – сказал Татарков, на что секретарша согласно кивнув, направилась к двери.

Когда они остались одни, Родион Александрович поднялся.

– Давай, Пётр Юрич, присаживайся к столу, перекусим.

Лисин тяжело поднялся и пересел к приставному столику.

– Знаешь, Родион, зачем я к тебе приехал?

– Догадываюсь. На пенсию хочешь свалить?

– Пора, брат. Пора дорогу освобождать энергичным и напористым, деловым кадрам.

– Хорошая идея, но… не своевременная.

– Почему? Восьмой десяток подпирает, а тут ещё такой бардак в стране. Не выдержат этот груз мои плечи, а мозги уйдут в свободное плавание.

Татарков возвращался от холодильника с бутылкой коньяка «Белый Аист», по пути достал из шкафа две рюмочки.

– В обкоме я уже этот вопрос обговорил – возражений не последовало, – с грустной иронией сказал Лисин. – А точнее, ждали этого шага от меня.

Родион Александрович разлил коньяк по рюмкам и сел.

– Ну, давай, Петро, выпьем, закусим, а потом на сытый желудок и поговорим. Тоже, поди, весь день на ногах, не обедал.

– Да. Но и рассиживаться мне долго некогда. Дела ждут и дома потеряли.

– Хорошо. Меня тоже дела подпирают. Сплошные неувязки.

Выпили. Стали закусывать.

Вошла Нина Михайловна с электрочайником и поставила с края столика. Достала кофейные кружечки из шкафа.

– Нина, меня ни для кого нет.

– Поняла, Родион Александрович.

Секретарь ушла.

– Родион, чтобы долго не тянуть, я тебе сейчас со всей партийной прямотой сообщу, зачем я к тебе заехал.

Татарков вскинул на Лисин глаза.

– Хочу тебя рекомендовать на райком. Да-да, Родион. Более деятельного и толкового руководителя я вокруг себя не вижу. В обкоме твою кандидатуру обсуждают, и она находит поддержку. Видимо, скоро в Средмаш будет подано обращение о переводе тебя на район.

Татарков положил колечко колбасы в рот и отвалился на спинку стула.

– Если бы не ты и не твоя постоянная поддержка району, забота, то он бы давно рассыпался, а я был бы давно не удел, в лучшем случае, в худшем… ты сам знаешь где.

– Так у тебя есть молодые кадры, второй секретарь, и завы отделов. Секретари колхозов и совхозов…

– А, – отмахнулся Лисин. – Есть-то есть, да велика честь, не потянут. А у тебя опыт. Со мной только двадцать лет в бюро отработал, да до меня сколько. Сколько твоей деловой инициативы, заботы в район вложено. Как рачительно относишься к земле, карьеры рекультивируешь. На Пятовский карьер посмотришь – насыпали Кавказские горы, на Семьдесят Третий – сплошные каньоны и те же горы отсева вокруг. Потом ты свои подсобные хозяйства содержишь, шефствуешь официально только над тремя колхозами и совхозами, а, по сути, над всем районом. Ты государственный человек, каких в районе мало. Точнее, нет.

– Ага. Ты да я, да мы с тобой, – пошутил Татарков.

Пётр Юрьевич усмехнулся.

– Шутки шутками, а мне виднее. Мои замы на чём выросли? – на языке, да на образовании. И хоть эти составляющие хорошая основа, но в настроенной системе, а в разбалансированном хозяйстве – пена. И потом, у тебя, Родион, высшая партийная школа, а в нашем деле – это основа основ. Я помню, как десять лет назад надо мной тучи сгущались? Тогда тебя прочили на моё место. И правильно прочили. И хоть обидно мне было, но против тебя я не имел возражений, и обиды тоже. Достойная была бы замена. Но ты на партбюро райкома и обкома отказался от партийной карьеры, мол, производственник и технарь, и всячески отстаивал меня. Подключил даже партийный аппарат отраслевого министерства. Решался вопрос через ЦК партии. Так вот, а теперь я сам прошу тебя: переходи на райком. Ты столько вложил в район, тебя люди знают, уважают.

Татарков налил коньяк в рюмки.

– Ты всё сказал? Давай выпьем, и я скажу.

Выпили, стали закусывать.

– Теперь ты ешь, а я говорить буду… Ну, во-первых, большое спасибо за доверие. Польщён, – усмехнулся Родион Александрович. – И спасибо, что обид не держишь. Но тут всё та же проблема со мной – не политик я, технарь. Языком работать не умею. Порой он даже мне мешает в работе. Как что-нибудь сморозит – хоть стой, хоть падай, – усмехнулся, вспомнив свой выпад перед «колхозниками» цеха Муки, не забывается. – Но и на производстве я должен вести её, политику, и видеть насущный момент. А момент таков – заморочки, раздрай и нервотрёпки. Средмаш приходит в упадок, колбасят его реформы, идеи разные и зачастую несуразные. Ты помнишь, как колхозы укрупняли? А на кой?.. Так и у нас начали такие идеи проводить, притом через ЦК. Тоже кто-то вспомнил хрущёвщину. А это ломать структуру, ломать производства, распылять средства, терять людей. Ты же знаешь, как хотели меня с Макбетовым объединить, его керамический и фарфоровый завод влить в мой комбинат? А на хрена? Пока притормозили. Надолго? – не знаю. Но ни я, ни он этому не рады. И это ещё полбеды. Беда в другом, в том, что с этим хозрасчётом, нарушилось плановое хозяйство, экономические взаимные связи между предприятиями. Ответственность перед потребителями и поставщиками. Перед заказчиками и исполнителями. Мой комбинат связан почти со всеми отраслями Союза, от Прибалтики до Средней Азии и до Востока. Мы им поставляем оборудование, они нам комплектующие, и наоборот. Ведь оборонка, специфическая отрасль. Это в среде Средмаша, но у нас договора и с государственными предприятиями, а они просели – нет средств на оплату, на зарплату, производства встали. У меня на комбинате из-за задержек зарплаты начинаются брожения, того гляди, вспыхнут акции протеста. Уже вон, обвиняют меня в некомпетентности, нерасторопности, в иждивенчестве, якобы жил и работал на подачках Средмаша, а как перевели на хозрасчёт – сел. Читал, наверное, статью моего писателя в «Знамёнке».

– Крючкова? Читал.

– Здорово, с юмором. Сарказм так и прёт из каждой строки. На полразворота газеты разрисовал.

– Да сейчас о каждом руководителе пишут. Газеты читаешь, как драматические романы. Или комедии с трагедиями.

– А вина-то вовсе не в нас. Тут хоть будь с семью пядями во лбу, толков не дашь. У меня всё снабжение и сбыт по всему Союзу мотаются, чтобы выбить, упросить – чтобы оплатили заказы, поставки по заявкам на комплектующие. Ищем побочные заказы. Ведь у меня механический завод многопрофильный, всё может и есть пока кем. А ещё полгода, а то и месяц-два и этих специалистов не будет. Держится комбинат пока на щебне, кирпиче, и частично на полиэтиленовых трубах. «Известь» вообще законсервировали. И полгода не поработала после пуска. Правду если сказать, она нам и на фиг не нужна – нужны были фонды под жильё, под дома. Молодёжный микрорайон заселили, два дома, третий заселили только половину, второе крыло нечем отделывать и некем. Нет прежних объёмов на комбинате, следовательно, нет и нормальной стабильной зарплаты. Я и раньше подолгу работал, а теперь и вовсе прописался в кабинете, на комбинате. С женой, с семьёй связываюсь только по телефону.

– Да… Я тебя понимаю. Сам в таком же положении. Парт контроль совсем ослаб, дисциплины в рядах партии нет, но требования возросли. Телефон ни днём ни ночью не умолкает. Одних подбадриваешь, других усовещаешь, с третьими и вовсе разговаривать не хочется – много амбиций, а дела нет, болтология. Тут нужен крепкий человек.

– Ты на кого это намекаешь? – усмехнулся Родион. – Нет, браток, ничего не выйдет. Тут тоже нужны мозги, воля, действия. Я комбинат не потяну, не потянет никто. Развалить развалят, или доведут до усечения шарашкиных контор. А это нам надо? У меня на плечах ещё и моя республика Татарково, как её окрестили остряки. И живут в ней почти пятьдесят тысяч человек, на кого я их брошу? И так вон люди, – и какие! – разъезжаются, спиваются. Один недавно застрелился.

– Во, как!

– Да. Уехал на заработки в Москву, да покалечился. Вернулся, и через три месяца застрелился. Бригадиром на заводе извести работал. Жаль. Неплохим специалистом был.

Лисин с сожалением и задумчиво покачал головой, большие залысины поблескивали.

– Растерянность, неустроенность и неразбериха ломает людей…

– Так что за доверие и за честь благодарствую, но мне отсюда хода нет. – И вернулся к разговору о приёмнике. – У тебя Сабурин, твой второй, вроде не плохой парень, рекомендуй его. Я поддержу на бюро. Или мою Метелину возвращай. Она же у тебя была третьим секретарём, и членом бюро ещё числится, её же только по штатному расписанию сократили. Деваха деятельная, и мы поможем. Есть выбор, давай подумаем.

– Да, есть. Но в это предгрозовое время, женщину не нужно в пекло толкать.

Лисин встал из-за столика и прошёлся по кабинету.

– Что ты думаешь о Ельцине? – спросил Татарков, сжав вилку в кулаке и, стукнув её торцом по столику, откачнулся на спинку стула.

Пётр, дойдя до глухой стены, обернулся и вздохнул.

– Что о нём сказать?.. Ты моё мнение знаешь. Повторить могу. Не к добру это всё. Он упрям, и вокруг него собирается гоп-компания. А при нашей разнузданной гласности и демократии они никого не пощадят. И Запад им поможет, он этого только и ждёт. Не спасёт Горбачёва ни разрушенная Берлинская стена, ни Нобелевские регалии. А Ельцин выпрягся.

‒ Да, безбашенные, когда выпрягутся, от удивления глаза под лоб закатишь. Такого нагородят – не обрадуешься. Как мой Партошкин, та же пьянь. Таких в узде надо держать. Они хороши на прорывах, на авралах, но под контролем, чтоб грань дозволенного чувствовал и не отрывался.

Лисин согласно кивнул.

– В принципе, когда я ехал к тебе, уже знал твой ответ, – задумчиво проговорил он. – Хотелось немного расслабиться, пообщаться с тобой, на перспективу определиться.

Вернулся к столику, но не сел. Поднял рюмку.

– Ну, что же… давай на дорожку, да поеду я.

Татарков тоже поднялся, качнули рюмками в знак добрых пожеланий и выпили.

На прощание секретарь сказал:

– На следующей неделе бюро райкома собираю, приезжай.

– Да, конечно.

– Эх, Родион, Родион… Беда, чувствую, накатывается. А поделать ничего не могу. И не только я, или мы с тобой. Нет в верхах организатора, твёрдой руки, а в низах растерянность. И пойдёт всё, как всегда. До основания, а затем…

– Что имеем не сохраним, а потерявши – плачем.

Уже в дверях, пожимая руку Татаркову, Лисин ещё раз спросил:

– Значит, твой ответ окончательный?

– Да, Пётр Юрьевич. Мне тоже не на кого оставить комбинат, людей. Здесь буду служить до скончания своего века. Ну, если «народ меня не свергнет», – пошутил Родион Александрович цитатой из сказки Л. Филатова1.

Расстались коммунисты с тяжёлыми чувствами и грустными мыслями.

4

Шилин вышел из универмага с сеткой-авоськой, в которой лежали три буханки чёрного хлеба. Поскольку с крупами, с комбикормом стало туго, почти перестали эти продукты поступать в продажу, набирал хлеба каждый день по две-три буханки – больше в одни руки не продавали. Одну буханку пускал на сухари, другую себе на стол, третью молоднячку. Смешивал хлеб с козьим молоком, и ягнята с аппетитом поедали похлёбку.

На площадке перед входом столкнулся нос к носу с первым секретарём райкома партии Лисиным. От такой неожиданности даже оторопел. Невольно сдёрнул с головы кепку и, обнажив лысину, дёрнул головой в приветствии.

– Здрасссьте…

– Здравствуй, Паша, – поздоровался Пётр Юрьевич и подал руку.

Павел Павлович, перебросив из правой руки в левую сетку, пожал мягкую ладонь старого односельчанина. Лисин отошёл в сторону, ведя за руку земляка.

– Ну, как поживаешь, Паша? Работаешь или уже на пенсии?

– Да какая счас работа, когда деньги платят в два-три месяца один раз. Вот, перебиваемся чёрным хлебом да квасом. А если бы не козочки, так и о молоке бы забыли.

– Это хорошо, что держишь подсобное хозяйство. Это правильно. А до пенсии-то долго ещё?

– Через два года где-то.

– Что так неуверенно? Обычно пенсионеры до каждого дня пенсионный срок высчитывают.

Шилин помялся, и прихохотнул.

– Да был я уже на ней. Отдохнул месяц. Теперь уж боюсь дни считать. Вдруг опять Подгузник её сымет?

– Как это? – удивился Лисин, вскинув белые редкие брови.

– Да-а… Справедливости хотел добиться, а попал, как курица в ощип. Рассказывать, и смех, и грех.

– Ну-ка, ну-ка, интересно… Поведай, не стесняйся.

– Да тут не понятная была ситуация… Я в неё сглупа и влип, как в коровий блин… Мне ж по государственному уставу на пенсию положено было в пейсят пять лет идтить, как машинисту шаровых мельниц, а Подгузник, эта одиозная личность, отправил меня в пейсят семь…

И Шилин рассказал свою грустную пенсионную историю, хотя не без доли юмора, которым по простоте своей пересыпал сказ. Собеседники, прохаживаясь по широкой площадке перед магазином, то посмеиваясь, а где-то и серьёзно размышляя. Были они одного роста, один худощав, другой грузноват. Павел Павлович в повседневной рабочей выцветшей, синей куртке, в белой ситцевой кепке. Пётр Юрьевич в повседневном рабочем костюме при галстуке, в лёгкой капроновой шляпе.

В конце беседы Лисин с упрёком сказал:

– Паша, что же ты ко мне не зашёл? Разрулили бы эту ситуацию. Тут ведь не только твоя личная проблема. Недоумков у нас много, во всех структурах и организациях хватает. Татаркову все вопросы трудно отследить. А помощники, сам видишь какие.

– Да как-то не смекитил к вам прийтить.

– Если не ко мне, так к Потрохову. Тут непосредственно его сфера деятельности.

Шилин смущённо пожал плечами: не догадался… И усмехнулся чему-то своему, недавнему. (Поездке в областную больницу, и всё по той же проблеме. Ох и чудик!..)

– Ну, ладно, Паша, теперь уж осталось немного, дорабатывай. Хорошо, что встретились. Возможно, и в последний раз. Если что, не обессудь, не держи зла. Всякое в жизни бывает. Иного она исправляет, на истинный путь ставит, другого… – Лисин подал руку. – Словом, прощай, Паша. И дай Бог тебе здоровья.

– И вам, Пётр Юрьич, – пожелал и Шилин, пожимая руку первому секретарю райкома партии, уже не испытывая к нему давней затаённой обиды. Не за себя, за мать.

Лисин направился в универмаг, поинтересоваться, чем же теперь живёт, питается Республика Татаркова в отличие от прежних лет.

Шилин, обогнув массивное двухэтажное здание, направился домой.

Но его вдруг окликнули:

– Паша! Вернись!

Шилин обернулся. Его звал Лисин.

Павел Павлович подошёл к нему.

– Пойдём. – Пётр Юрьевич взял Пал Павловича за предплечье и повёл в универмаг. Поставил его у окна, а сам прошёл и встал в очередь.

На стене висел плакат:

«Хлеб в одни руки не более трёх буханок»

«Молоко в одни руки не более двух пакетов или двух бутылок»

«Масло растительное не более одной бутылки»

«Масло сливочное не более 250 гр.»

Пётр Юрьевич с грустью вздохнул – дожили.

Когда подошла его очередь, он показал на плакат.

– Весь набор, пожалуйста. И пакет или авоську.

Получив весь набор, расплатившись за него, прошёл к Шилину. Коротко сказал:

– Пошли, Паша.

Они вышли из магазина и завернули за угол. Остановил Лисин.

– Вот тебе весь продовольственный набор. Питайтесь сами и корми своих козочек.

– Так Пётр Юрьич, зачем?

– Бери-бери, и не поминай лихом.

– Так хоть деньги возьмите, – полез в карман Шилин.

– Паша – это тебе и твоим козочкам подарок. Бери, и прощай.

Лисин пожал ему предплечье, поскольку руки Пал Палыча были заняты, и пошёл к «Волге», стоящей в «кармане» у магазина.

Шилин, обрадованный и смятенный, поблагодарил земляка и направился домой.

5

…Мать Паши, брошенная заезжим молодцом, была женщиной скромной, тихой. Пережив войну подростком и послевоенную разруху, уже к тридцати годам выглядела на все сорок, а то и старше. Изработавшаяся, исхудавшая, и в будни, и в праздники всегда в одном и том же одеянии, как, впрочем, и все колхозницы, в фуфайке, подпоясанном бичевой или бельевой верёвочкой, иногда платком, скрученным в жгут. Летом в длинной юбке, в шерстяной тонкой кофточке с приколотой на груди какой-нибудь брошкой. Была у неё и медаль «За добросовестный труд», которую она стеснялась носить – не могла выделяться среди других односельчанок. Изредка, по просьбе руководителей колхоза: парторга Лисина и бригадира Потрохова – в честь знаменательных дат прикалывала её на собрания.

Голодные послевоенные года.

Хлеб почти полностью сдавали государству, на трудодни получали не всегда целиком заработанные пуды зерна, картошки, мяса. В основном жили на то, что могли вырастить сами у себя во дворе и на огороде.

Посевное же зерно хранилось в амбарах под пудовыми замками, ключи от которых находились у бригадира. Картошка же за деревней за околицей в буртах накрытая на зиму ботвой, соломой, как шубой. Бóльшую часть вывозили на заготовительную базу в областной центр, а что оставалась, шла на семена и выдавалась на трудодни.

Вот её и приходилось охранять. Охраняли по деревенской очерёдности.

Весна выдалась затяжной, холодной. И голодной. По этой причине мыши и крысы совсем обнаглели – почти половину семенного зерна поели. Андрей Потрохов, бригадир отделения просто замучился с ними. Выпрашивал у односельчан котов, и своих, конечно же привлекал, и помещал их на несколько дней в амбары. Но эти сторожа были недостаточно эффективны, зерно всё равно утекало по мышиным тропам.

Примерно тоже происходило и на буртах с картофелем. И грешили на лосей, коз, кабанов ‒ на диких животных.

Охранять бурты подошла очередь Глафире Шилиной. У местной охраны не было ружей, винтовок и они применяли распространённые среди крестьян орудия: топоры, ножи, вилы, лопаты, косы. Снег почти сошёл, лежал кое-где раскатанными лепёшками в подлесках и овражках, и было холодно. Глаша оделась потеплее: в старый полушубок, в валенки на калошах, в два ряда платков, в шерстяные рукавица, а в качестве оружия обороны – вилкѝ, вилы на короткой ручке.

Бурты были расположены П-образно. Глаша, как и в прошлые разы, обойдя охраняемый объект по периметру с внешней стороны, вошла вовнутрь буртов и устроилась в левом углу между ними. Прикрыла ноги подолом кожушка и соломой – теплее будет. Ниоткуда не дуло, и обзор был виден. Правда, ночка выпала тёмная, без звёзд и луны. Изредка разрывались облака, вроде бы светлело, но ненадолго. Было тихо.

Через час-полтора она услышала чьи-то шаги. Встрепенулась и стала внимательно приглядываться к створу буртов. В них входил небольшой человечек. Вскоре мать признала в нём сына. Глаша сбросила с себя солому и поспешила к нему навстречу.

– Что случилось, Пашка? – встревожено спросила она.

– Ничего, – буркнул подросток. – Пришёл с тобой сторожить.

– Да спал бы дома. Завтра ж в школу.

– Высплюсь.

– Ну, как хочешь. Вдвоём веселее, – согласилась мать. – Пойдём, я тебя в солому закопаю, поспишь там.

Они прошли на прежнее место охраны. Глаша немного разрыла солому, сделала «гнездо», и встала с охапкой соломы.

– Давай, садись. Навались на ботву спиной.

Пашка сел, отвалясь на бурт, мать заботливо стала накрывать его соломой.

– И что припёрся? Зачем? Дома тебе не спится, – ворчала она.

– А вдруг на тебя тут нападут, чё ты сделаешь одна?

– А с тобой?..

– Со мной… – Пашка достал из-под полы топор и положил его рядом с собой. – Башку враз снесу, если кто на тебя полезет. И ножом прирежу.

Выложил на подол полушубка тесак, которым Глаша обычно скребла пол или лавку у кухонного стола и сам стол при уборке в дому, обычно в пятницу вечером, потому что суббота была банным днём.

– Да ты чё ето? Очумел?

– Ни чё я не очумел. Садись рядом, поспи, а я покараулю. Потом я посплю.

Глаша благодарно и с восхищением смотрела на сына: какой он уже взрослый, седьмой класс кончает. Присела рядом.

– А я вилки взяла, – показала она.

– Это тоже хорошо, – одобрил Пашка. – Я хотел у Егория ружьишко взять, да отец, грит, ушёл с ним. Волки появились, хочет логово их сыскать.

– Ну и ладно. У нас тоже неплохие ружья.

– Ага. Ну, спи, – сказал Пашка.

Угомонились. И Глаша действительно задремала, привалясь к плечу сына. Днём много было работы с утра до позднего вечера: на ферме, по дому… И теперь это сторожение.

Но у Глаши дрёма была чуткая. И она время от времени открывала глаза, присматривалась, прислушивалась. А когда поняла, что сын действительно заснул, уже не спала.

Шаги она услышала, насторожилась. Под чьими-то ногами поскрипывал наледь на дороге. В створ вошли двое. Один остановился у торца правого бурта, второй пошёл по периметру.

Когда он проходил мимо сторожей, Глаша узнала в нём бригадира отделения Потрохова. Даже обрадовалась, хотела подняться ему навстречу. Но сдержалась. Наверное, из-за второго посетителя, тот сбросил принесённый с собой серый свёрток, и стал разрывать солому и ботву в торце бурта.

Странно, но Андрей почему-то не обнаружил сторожей. Торопился, видно. Да и в темноте – все кошки серы. А у них полушубки под цвет соломы и ботвы, и валенки на калошах, что кочки на пахоте.

Бригадир подошёл к товарищу, и они начали нагребать картошку в мешки.

Охранницу от удивления и неожиданности вначале взяла оторопь: не может быть! Как же это понимать?.. Он же сам с ними ругается, когда что-то из отделения пропадает. А за воровство вообще готов на каторге сгноить. Ну, Андрюха…

Когда оторопь сошла, Глаша потихоньку вылезла со своей лежанки, чтобы не разбудить сына, и направилась к ворам.

Мужики торопились, и, видимо, поэтому не сразу заметили её.

– Андрей Семёныч, чё вы тут делаете? – спросила сторожиха взволнованным голосом.

Воры выпрямились, и Глаша узнала во втором человек парторга совхоза Лисина. У него из рук выпала пройма куля. Оба вначале смотрели растеряно на женщину, потом Андрей Семёнович, кашлянув в кулак, заговорил:

– Ты, Глаха, сделай вид, что ты нас здесь не видела, а мы тебя.

– Как эт-то?..

– Вот так. Ты нас, мы тебя.

– Да ты чо, Андрей, с меня ж потом люди спросят…

– Не спросят. Спрошу я.

– Ага, сам воруешь, и сам спрашиваешь.

Андрей дерзко усмехнулся.

– Хм, это не я ворую. Это ты воруешь. Это мы тебя с мешками тут прищучили. Счас пойду звонить, милицию вызывать.

Глаша опешила. И возмутилась.

– Я счас как возьму вилы, сама вас провожу в милицию. А лучше народ скличу.

Андрей надвинулся на неё.

– Эка, не успеешь. Мы тебя сейчас тут свяжем, в рот кляп сунем, и мешками обставим. Кому милиция поверит: тебе или нам?.. Ты кто? – колхозница. А мы? – руководители. Кому больше веры? Так что замолчи, и спрячься в солому, чтоб тебя не слышно и не видно было.

– Да… Да, как не стыдно? – выдохнула Глаша. – А вам, Пётр Юрич? Секретарь… партейный человек.

Оживился и Пётр Юрьевич.

– Тут вот какое дело, Глаша. Если ты не угомонишься, то я действительно поддержу предложение Андрея. И тебя надолго запрячут. Я не позволю партийную честь запятнать.