Боярин-Кузнец: Перековка судьбы

Вдоль стен, на выцветшей ткани, которой они были обиты, темнели идеальные прямоугольники. Призраки картин, ковров или гобеленов, которые когда-то здесь висели, создавая уют. Теперь эти пятна выглядели как следы от давно снятых улик на месте преступления. Пустые оружейные стойки у стены напоминали скелеты доисторических животных. А огромный, в человеческий рост, камин был чёрен от сажи и плотно затянут паутиной. Он был не просто холодным. Он был мёртвым.

«Интересно, – подумал я, разглядывая массивные дубовые балки под потолком. – Соединение „ласточкин хвост“. Ручная работа. Кто бы это ни строил, он знал своё дело. Рассчитано на века». Но, судя по всему, в середине этого срока у владельцев кончились деньги на ремонт. Это была не просто бедность, когда не хватает на еду. Это было медленное, системное угасание целого организма. И, к моему удивлению, где-то в глубине души я почувствовал укол тоски. Чужой, унаследованной тоски. Видимо, остаточный файл от предыдущего пользователя этой тушки. Раздражает.

– Покажи мне остальные комнаты, – сказал я, и мы двинулись дальше по скрипучим коридорам, которые отвечали на каждый наш шаг жалобным стоном.

Первая остановка – кабинет отца. Комната, где, очевидно, принимались все те гениальные бизнес-решения, которые привели поместье к нынешнему процветанию. Главным экспонатом был массивный дубовый стол. Его столешница была покрыта глубокими царапинами и тёмными пятнами, словно по ней годами били то кулаком, то тяжёлой кружкой. Свидетельство напряжённых переговоров. В основном, с самим собой. У стены стоял гигантский книжный шкаф. Пустой.

«Любопытно, – подумал я, проводя пальцем по пыльной полке. – Папаша не любил читать? Или книги ушли первыми в счёт долга? Судя по общему состоянию дел, ставлю на второе».

Мои пальцы наткнулись на доску, которая слегка просела. Тайник. Классика жанра. Внутри должна быть либо карта сокровищ, либо последняя бутылка заначенного алкоголя. Я подцепил её ногтем. Под доской была неглубокая ниша. И она была, разумеется, тоже пуста. Ну, почти. В дальнем углу лежал одинокий предмет. Я достал находку. Тяжёлая бронзовая печатка. На ней был выгравирован герб: оскаленная волчья голова, а под ней – два перекрещенных молота.

«Так, значит, мы были „Волки-Молотобойцы“ или „Кузнечные Псы“? Звучит брутально. Жаль, что не помогло».

Следующая дверь вела в покои матери. И эта комната была совершенно другой. Здесь было чисто. Пахло сушёной лавандой. Видно было, что Тихон заходит сюда и поддерживает порядок, как может. Но эта чистота лишь подчёркивала пустоту. Маленький туалетный столик был гол. Шкатулка для драгоценностей, сделанная из резного дерева, была открыта. Внутри, на истлевшем бархате, лежал только старый деревянный гребень. Ни колечка, ни серёжки, ни даже дешёвой брошки.

В этой комнате не было места сарказму. Это была история не о плохом управлении, а о тихом отчаянии. История женщины, которая пыталась удержать рушащийся мир из последних сил, продавая свои воспоминания по одному.

«Теперь понятно, – заключил я, когда мы вышли. – Это была не внезапная катастрофа. Это было медленное кровопускание. Продавали всё по частям. Ковры, оружие, книги, украшения… Классический случай плохого финансового менеджмента, растянутого на годы».

Мы вернулись в большой зал. Я демонстративно сел в единственное уцелевшее кресло у холодного камина. Оно явно предназначалось для главы рода, и я решил, что пора начинать вживаться в роль. Нужно было завершить сбор анамнеза.

– Тихон, – сказал я, глядя на старика, который стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу. – Расскажи мне всё. Как? Почему? Болезнь забрала мою память, но я должен знать правду о своём роде. Без утайки. Я хочу знать полную историю нашего банкротства.

Старик тяжело вздохнул, словно я попросил его поднять непосильный груз. Он сел на простую скамью напротив и начал свою исповедь.

– Ох, господин… Род наш был велик, – начал он, и в его потухших глазах на мгновение зажёгся огонёк. – Дед ваш, боярин Волкон, да упокоят Святые его душу, был не просто боярин. Он был Кузнец! Мастер! Его клинки пели в бою! Сам Великий Князь присылал к нему гонцов, заказывал мечи для своей гвардии. Род Волконских по всему княжеству гремел. На гербе нашем не зря молот – мы ремеслом своим жили, а не с земли кормились.

«Так, понятно, – перевёл я на свой язык. – Дед был гением-инноватором. Стив Джобс местного разлива. Основал бренд, вывел его в топ. Принято».

– А потом… потом пришёл ваш батюшка, боярин Демьян, – голос Тихона стал тише. – Хороший был человек, и воин смелый… да только Дар кузнечный ему от отца почти не передался. Не было в его работах той искры, той души… А гордость была, ох была… Он пытался жить так же широко, как при деде. Пиры закатывал, жене вашей, матушке Елене, ткани заморские покупал… Чтобы никто, не дай бог, не подумал, что Волконские оскудели. В долги влезать начал.

«Классика, – подумал я. – Сын-наследник, который не смог в инновации, но очень хотел поддерживать имидж бренда. Вместо R& D все деньги уходили на маркетинг и корпоративы. Я видел эту историю в своей прошлой жизни десятки раз. Она никогда хорошо не заканчивается».

– А главным ростовщиком в нашей округе, – лицо Тихона помрачнело, и он даже понизил голос, – оказался боярин Медведев. Хитрый и жадный, как хорёк. Он с радостью давал вашему отцу в долг, да под такие проценты, что уму непостижимо. А потом… потом ваш отец, чтобы вернуть славу, решил выковать меч для княжеского турнира. Лучший меч в княжестве. Взял у Медведева последний, самый большой залог. Год из кузни не выходил… Но меч подвёл. Сломался в первом же бою. Прямо на глазах у всего двора. Позор был страшный.

Я едва сдержал стон. «Он поставил всё на один прототип? Без тестирования, без контроля качества? И устроил публичную демонстрацию, которая закончилась провалом? Ох, папаша, папаша… Это же азы управления проектами!»

– Медведев тут же потребовал вернуть долг, – закончил Тихон, и в его голосе слышались слёзы. – А чем платить? Он забрал лучшие земли, скот… Боярин Демьян с горя запил. Сгорел за два года. А матушка ваша, боярыня Елена, таяла следом. Продавала последнее, чтобы вас сберечь… Прошлой зимой и её не стало.

В зале повисла тяжёлая тишина. История была рассказана. Диагноз поставлен. Я переваривал информацию, холодную и горькую, как вчерашний отвар.

– Долг… – спросил я, и мой голос прозвучал глухо. – Он выплачен?

Тихон медленно покачал головой.

Глава 4

Мы вернулись в кабинет отца. Пыльный, безмолвный, пропитанный запахом отчаяния. Рассказ Тихона всё ещё звенел у меня в ушах, но одно дело – слышать историю, и совсем другое – видеть сухие, безжалостные факты. Мой разум требовал данных, а не эмоций.

– Книга, Тихон, – сказал я, и мой голос в тишине кабинета прозвучал неожиданно твёрдо. – Ты говорил про долговую книгу. Я должен её увидеть.

Старик вздрогнул, словно я попросил его принести из подвала череп его покойного хозяина. На его лице отразился суеверный ужас.

– Господин, не надо… Ничего, кроме горя, в ней нет. Ваш батюшка над ней ночи напролёт сидел, только чернел лицом. Проклятая она…

– Тем более я должен её видеть, – настойчиво повторил я. – Я должен знать точный масштаб бедствия.

Тихон понял, что спорить бесполезно. Сгорбившись, он подошёл к массивному отцовскому столу. Поколебался секунду, а затем отодвинул тяжёлое кресло, опустился на колени и с кряхтением поднял одну из половиц. Под ней оказалась неглубокая ниша, выложенная камнем. Оттуда он извлёк её.

Книгу.

Он протянул её мне двумя руками, как нечто опасное, радиоактивное. Я взял её. Она была тяжёлой. Кожа на обложке потрескалась от времени и сухости, на углах истёрлась до основания, обнажая деревянную доску. Тиснёный герб рода Волконских – волчья голова и два перекрещенных молота – был почти неразличим. От книги пахло пылью, старой кожей и чем-то неуловимо печальным, как от давно покинутого дома. Это был не просто бухгалтерский журнал. Это был артефакт упадка. Надгробие целого рода.

– Я… я пойду, господин, – прошептал Тихон. – Дела по хозяйству…

Он не мог вынести даже вида этой книги. Он поклонился и тихо вышел, оставив меня наедине с призраками прошлого. Я сел за отцовский стол, положил перед собой этот фолиант и приготовился проводить финансовый аудит нашего семейного апокалипсиса.

Я открыл книгу. Первые страницы были плотными, чуть пожелтевшими, и были исписаны твёрдым, убористым, почти каллиграфическим почерком. Чернила, хоть и выцвели за десятилетия, всё ещё были легко читаемы. Вверху каждой страницы, как заголовок, стояло имя: «Боярин Волкон Волконский». Мой дед.

Я начал читать, и передо мной развернулась история процветающего, успешного предприятия.

Приход:

«Два парадных меча для личной гвардии Великого Князя Святозара – 50 золотых».

«Комплект из трёх охотничьих ножей с рукоятями из оленьего рога для боярина Воронцова – 8 золотых».

«Кованые решётки для окон новой городской ратуши, по чертежам столичного зодчего – 15 золотых».

«Дюжина наконечников для стрел, сталь калёная, для княжеской псарни – 1 золотой».

Записи шли одна за другой. Заказы от высшей знати, от богатых купцов, от городской казны. Мой дед не разменивался на мелочи. Он работал в премиум-сегменте.

Расход:

Расходы тоже говорили о многом.

«Закупка шведского железа, два пуда, у ганзейских купцов – 10 золотых».

«Новая кожа воловья для больших мехов в кузнице – 2 золотых».

«Оплата двух подмастерьев, Ивана и Прохора, за месяц работы – 1 золотой».

«Закупка букового угля, десять мешков – 3 золотых».

Я читал это не как историю. Я читал это как бизнес-отчёт.

«Так, что мы имеем? – размышлял я, листая страницы. – Дед был не просто гениальным мастером. Он был чертовски хорошим генеральным директором. Чётко определил целевую аудиторию и нишу – дорогие, высококачественные изделия для элиты. Инвестировал в лучшие импортные материалы и расширение производственных мощностей. Управлял персоналом. Судя по соотношению доходов и расходов, маржа прибыли была превосходной. Это было не просто ремесло. Это было высокодоходное, вертикально интегрированное предприятие. Браво, дед. Пятёрка по экономике».

Примерно на середине книги всё изменилось. Изменился почерк. На смену чёткому и уверенному письму деда пришёл другой – размашистый, с щегольскими завитушками, но какой-то нервный, неровный почерк моего отца, Демьяна. И вместе с почерком изменилось всё остальное.

Я начал методично, страница за страницей, отслеживать это медленное пике в пропасть.

Сначала изменились расходы. Статьи «закупка материалов» и «оплата подмастерьев» стали появляться всё реже. Зато появились новые.

«Пир в честь именин боярыни Елены, моей супруги – 15 золотых».

«Покупка нового жеребца арабских кровей у заезжих купцов – 20 золотых».

«Новое шёлковое платье для супруги из столицы – 5 золотых».

«Неэффективное расходование средств, – диагностировал я. – Резкий рост непроизводственных, имиджевых затрат. Он пытался казаться богатым, а не быть им. Он тратил прибыль на поддержание статуса, а не на реинвестирование в бизнес. Классическая ошибка стартапа, который слишком рано поверил в свой успех».

Одновременно менялась и графа «Приход». Премиальные заказы исчезли. Видимо, качество изделий отца не дотягивало до уровня деда. Их место заняли мелкие, случайные подработки.

«Починка лемеха для старосты деревни – 5 серебряных».

«Заточка трёх кухонных ножей для трактирщика „Кривая кобыла“ – 2 серебряных».

«Новый засов на ворота соседу – 10 медяков».

Бизнес стремительно деградировал от элитного производства до дешёвой ремонтной мастерской.

А потом появилась она. Первая запись, сделанная дрожащей рукой: «Взял в долг у боярина Игната Медведева десять золотых до весны под „божеский“ процент».

Я увидел, как этот маленький, мутный ручеёк долга превращается в полноводную, грязную реку. Суммы росли. Появлялись новые записи, одна отчаяннее другой. «Взял ещё двадцать золотых у Медведева, чтобы отдать старый долг».

«Долговая спираль, – констатировал я. – Он пытался заткнуть дыру в бюджете новыми кредитами. Гасил проценты по старым займам, беря новые. Финансовая пирамида, построенная на одном человеке. Фатальная ошибка управления».

Затем началось самое печальное. Распродажа наследия.

«Продана серебряная посуда из приданого Елены – 10 золотых».

«Продана библиотека деда, все книги в кожаных переплётах – 25 золотых».

«Проданы драгоценности боярыни Елены – 15 золотых».

Я буквально видел, как пустеют комнаты нашего дома. Это уже не было похоже на бизнес-отчёт. Это была история медленной, мучительной агонии, задокументированная в цифрах. И, несмотря на весь мой цинизм, я почувствовал укол жалости к этому человеку, моему новому отцу. К человеку, которого раздавило наследие его гениального родителя.

Я дошёл до последних страниц. Здесь почерк снова сменился. Он стал холодным, бездушным, юридически выверенным. Это уже не были записи. Это был официальный документ, договор, переписанный в книгу. Договор займа между «боярином Демьяном, сыном Волкона, из рода Волконских» и «боярином Игнатом, сыном Микулы, из рода Медведевых».

Сумма, указанная в договоре, заставила меня присвистнуть. Она объединяла все предыдущие долги и добавляла к ним новые, с какими-то совершенно драконовскими, ростовщическими процентами. Цель займа: «на закупку материалов и обеспечение работ для создания шедеврального меча для представления на Великом Княжеском турнире».

Я читал дальше, и волосы на моей голове, которой я пока не обзавёлся, начали шевелиться. Пункт о залоге. Он был прописан чётко и безжалостно.

«В случае невозврата полной суммы долга в указанный срок, в полную и безраздельную собственность боярина Медведева переходит всё движимое и недвижимое имущество рода Волконских, включая боярскую усадьбу со всеми постройками, прилегающие земли и кузницу».

Всё. Подчистую.

И последняя строка. Дата окончательного возврата долга. Она была назначена ровно через месяц после дня семнадцатилетия наследника, Всеволода Волконского. То есть, на следующий день после того самого Испытания Совершеннолетия.

В этот момент вся картина сложилась в моей голове. Это была не просто серия неудач и плохих решений. Это была гениально разыгранная, многолетняя партия. Медведев не просто давал в долг. Он инвестировал в банкротство. Долг был лишь юридическим основанием.

Я захлопнул книгу. Глухой хлопок обложки прозвучал как выстрел в тишине кабинета. Теперь у меня был полный набор: трагическое прошлое, могущественный враг, кристально чистый мотив и смертельный дедлайн.

Катастрофа перестала быть грустным рассказом старика. Она стала документом. Фактом. Протоколом.

Моя рука инстинктивно сжала в кармане тяжёлую бронзовую печатку с волком и молотом. Долг – это проблема. Молот – это единственное возможное решение. И времени на то, чтобы найти это решение, у меня почти не осталось.

Я сидел в пыльном, промозглом кабинете своего покойного отца, и холод исходил не только от каменных стен. Он шёл от пожелтевших страниц долговой книги, лежавшей передо мной на столе. Цифры, зафиксировавшие медленную агонию моего рода, казалось, высасывали из комнаты остатки тепла.

История, рассказанная Тихоном, больше не была просто грустной сказкой. Она была здесь, передо мной, в виде аккуратных записей о пирах, которые они не могли себе позволить, и о долгах, которые они не могли вернуть.

Всё было предельно ясно. Финансовый анализ был завершён. Диагноз: терминальная стадия банкротства. Но чего-то не хватало. В этой идеально выстроенной схеме по уничтожению моего рода был один недостающий элемент. Долг – это был юридический повод. Срок погашения, назначенный на следующий день после моего совершеннолетия, – это был спусковой крючок. Но каким был сам механизм? Как именно Медведевы собирались привести приговор в исполнение? Они же не могли просто прийти и вышвырнуть меня на улицу. Даже в этом, с позволения сказать, обществе должны быть какие-то законы. Какая-то процедура.

В комнату, неся маленькую масляную плошку, вошёл Тихон. Вечер сгущался, и кабинет погружался во мрак. Старик поставил светильник на стол, и его дрожащий огонёк выхватил из темноты моё лицо. Тихон вздрогнул. Видимо, выражение на моём лице было не самым жизнерадостным. Он увидел, что я смотрю на него в упор, и его взгляд забегал.

И тут я понял. Он знает. Он знает тот самый недостающий элемент пазла, и ему страшно об этом говорить.

– Тихон, – сказал я тихо, но так, чтобы в голосе слышалась сталь. – Я всё прочитал. Я вижу долг. Я вижу срок. Но я не вижу конца этой истории. Что произойдёт через месяц, в день моего семнадцатилетия?

Старик поёжился.

– Да ничего особенного, господин… праздник… Испытание Совершеннолетия, как у всех боярских детей. Обычай… Не стоит вам об этом голову ломать. Вам отдыхать надо, силы копить.

– Силы? – я криво усмехнулся. – Для чего, Тихон? Чтобы с большим энтузиазмом встретить судебных приставов? Хватит. Я вижу, что ты боишься. И боишься ты не этих старых долгов. Ты боишься чего-то, что должно случиться скоро. Чего-то, о чём ты мне не рассказал.

Тихон начал бормотать что-то про старые кости и дурные предчувствия, но я его прервал. Я встал. Подошёл к нему вплотную и посмотрел ему прямо в глаза. Я был выше его на полголовы, но тоньше и слабее на целую жизнь. И всё же сейчас я был господином.

– Тихон. Больше ни слова лжи. Я – глава рода Волконских. Этот дом, эта земля, эти долги и этот позор – всё это теперь моё. И я имею право знать, какой именно топор занесён над моей шеей. Я приказываю тебе. Расскажи мне всё. Что такое «Испытание Совершеннолетия»?

Слово «приказываю» сломало его. Плечи старика опустились. Он посмотрел на меня взглядом, полным такой безысходной тоски, что мне стало не по себе. Он кивнул на единственное уцелевшее кресло отца и на скамью напротив.

– Присядемте, господин. Правда вам не понравится.

Мы сели. Тихон долго молчал, глядя на свои мозолистые, сцепленные в замок руки.

– Испытание Совершеннолетия – это древний обычай, – начал он глухим, безжизненным голосом. – Когда наследнику знатного рода исполняется семнадцать зим, он должен доказать, что из него вышел не просто отрок, а муж, способный защитить своё имя и свою землю. Обычно это просто для вида. Едут на охоту, убивают вепря. Или устраивают состязания в стрельбе, в борьбе. Все радуются, пируют, славят молодого боярича.

Он сделал паузу.

– Но есть в наших законах старая, пыльная оговорка. Для особых случаев. Если между двумя родами есть «неразрешённый спор чести», то Испытание может принять иную форму. Форму судебного поединка. Между молодыми наследниками. Чтобы, как говорят старики, «молодая кровь смыла грехи отцов».

Моё сердце пропустило удар. Я начал понимать.

«Судебный поединок… – пронеслось в голове. – То есть, узаконенная дуэль. Корпоративный спор, который решается не в суде, а на арене. Эффективно. И очень, очень жестоко».

– Боярин Медведев, чтоб ему пусто было, об этой оговорке не забыл, – продолжил Тихон, и в его голосе зазвучала ненависть. – Как только ваша матушка, боярыня Елена, преставилась, он тут же подал прошение Великому Князю. Но он не стал требовать вернуть долг. О нет, он куда хитрее. Он заявил, что сам факт неоплаченного долга рода Волконских – это прямое оскорбление и пятно на чести его рода, рода Медведевых. И что этот «спор чести» может быть решён только кровью, как в старину. Поединком. Между тобой, последним из Волконских, и его сыном, Яромиром.

Я слушал, и холод расползался по моим венам. Это была гениальная в своей подлости многоходовка.

– И Великий Князь… он согласился? – спросил я.

– А он не мог отказать, – вздохнул Тихон. – Таков обычай. Отказать Медведеву – значит пойти против традиций, на которых держится вся власть бояр. Князь лишь утвердил то, что требовал закон. Испытание назначено на день вашего семнадцатилетия. А оно… через два месяца. Ровно через два месяца.

Я откинулся на спинку кресла. Все части пазла встали на свои места. Долг, который невозможно выплатить. Срок погашения, идеально подогнанный под дату поединка. И сам поединок, представленный не как способ убийства, а как благородное «восстановление чести». Это была не просто ловушка. Это был шедевр юридической и политической механики. Идеально смазанный механизм для моего уничтожения.

«Они не просто хотят забрать наш дом, – с ледяной ясностью понял я. – Они хотят сделать это публично, унизительно, на моих собственных именинах. Это не просто бизнес. Это личное. Очень личное».

– Но это же убийство! – вырвалось у меня. – Они же знают, что я… – я запнулся, вспомнив свою роль, – что я болен, что я не готов! Яромир, он же… он же воин!

– Им это и нужно, господин, – с горечью ответил Тихон. – Им нужен не бой. Им нужен приговор, приведённый в исполнение на глазах у всех. И это ещё не всё. Самое страшное – это цена проигрыша.

Я посмотрел на него. Что может быть страшнее, чем быть показательно убитым на потеху толпе?

– Победитель в таком поединке, – объяснил старик, и его голос дрожал, – имеет право требовать сатисфакции. Возмещения. И Медведевы не будут просить денег, которых у нас нет. Они потребуют землю. По закону, если род проиграл «спор чести» в судебном поединке, победитель может забрать последнее «родовое гнездо» в уплату. Они вышвырнут нас отсюда, господин. Это конец. Полный и окончательный. Они заберут всё.

Вот оно. Финальный аккорд.

Вся картина сложилась. Это была не просто дуэль. Это была юридически безупречная процедура по отъёму последнего имущества и уничтожению рода Волконских навсегда. Элегантная, одобренная обществом казнь.

Я опустил голову, закрывая лицо руками. На меня навалилась вся тяжесть этого мира – его жестокость, его несправедливость, его примитивная, звериная логика, обёрнутая в красивые слова о «чести» и «традициях». Впервые с момента моего странного пробуждения я почувствовал настоящее, беспримесное, глубинное отчаяние. Это была идеальная ловушка. И из неё не было выхода.

Тихон, видя моё состояние, молча поднялся и, сгорбившись, побрёл из кабинета, оставляя меня наедине с моим приговором.

Несколько долгих минут я сидел неподвижно, раздавленный этой новостью. Страх, гнев, обида на этот дикий, несправедливый мир. Но затем, сквозь бурю эмоций, начал пробиваться холодный, привычный голос моего внутреннего инженера.

«Стоп. Отчаяние – неэффективно. Эмоции – лишние переменные, вносящие погрешность в расчёты. Есть задача. Есть условия. Есть ограничения. Нужно найти решение».

Я поднял голову. Мозг заработал, раскладывая проблему по полочкам, как в проектной документации.

Задача: Избежать проигрыша в поединке. (Примечание: не обязательно «победить». «Не проиграть» – ничья, срыв поединка, дисквалификация противника – уже приемлемый результат).

Дано: Временной ресурс: Т-минус 60 дней. Моё тело: физические параметры на уровне офисного клерка в последней стадии авитаминоза. Боевые навыки: отсутствуют как класс. Мой главный ресурс: интеллект и знания из мира, где уже изобрели антибиотики и сопромат. Противник: сильный, тренированный, высокомерный (это – потенциальная уязвимость).

Ограничения: Нельзя отказаться. Нельзя сбежать.

Поиск решения: Прямое столкновение в текущих условиях = 100% проигрыш с последующим превращением в бездомного. Вывод: необходимо изменить условия уравнения. Невозможно увеличить переменную «Сила» до конкурентного уровня за 30 дней. Следовательно, необходимо ввести в уравнение новый множитель. Множитель «Технологическое превосходство».

Я встал. Подошёл к грязному окну. Мой взгляд был устремлён туда, где за зарослями крапивы темнел силуэт старой, заброшенной кузницы.

Камень, который Медведевы повесили мне на шею, никуда не делся. Он всё так же тянул ко дну.

Но теперь я решил не тонуть под его тяжестью. Я решил использовать его как первый камень в фундаменте своей обороны.

Я не воин. Я инженер.

И я приму этот бой на своих условиях.

Глава 5

Утро следующего дня не принесло облегчения. Наоборот, оно принесло холодную, трезвую ясность. У меня была проблема. Большая, злая, с мечом и, по всей видимости, с очень скверным характером. И у меня был дедлайн – примерно тридцать дней до того, как эта проблема лично явится по мою душу.

Я не стал паниковать. Паника – это для тех, у кого есть время на эмоции. У меня же был только тикающий таймер и гора неизвестных переменных. А любой хороший инженер знает: прежде чем приступать к решению задачи, нужно провести полную и безжалостную диагностику имеющейся системы. В данном случае, система – это я.