Через дно кружки…

Давно замечено, что в каждой умной книжке запрятана жизнь писателя. Все, о чем он думал, о чем читал. И если не знать всего этого – мало толку в чтении. Не поймешь, не прочувствуешь. Не войдут мысли твои с его душой в резонанс, и само чтение будет поверхностным. Сколько же надо знать, сколько прочитать, чтобы стать Читателем, чтобы уметь расшифровывать авторский язык, ведомый только автору одному. Как я невежествен при всех своих знаниях! Как много надо еще узнать, понять, осмыслить… Не успею. Никак не успею. Только на интуицию надеюсь. Только на подаренную Богом способность, не зная – понимать, догадываться, принимать, как свое. А вдруг Бог отнимет. Вдруг скажет, что бездарно растрачиваю. Что тогда делать? Не знаю.

– Однако, чего-то я разоткровенничался.

Короче принеси-ка ты еще пивка, для рывка, а то пересохло. Да и вообще, рот открыл, слушаешь, а толку от тебя никакого. Давай по быстрому.

― Вот молодец, про сухарики не забыл! Классно их у нас тут Малолетка для своих сушит. Спец! Сначала режет бородинский хлеб на вот такие маленькие кусочки, посыпает солью крупного помола. Лучше номер два или три. Потом на тарелке в микроволновку. Через какое-то время, одному ему знаемое, вытаскивает, переворачивает и солит с другой стороны. И снова туда. Выдерживает при температуре. Какой, врать не буду, не знаю. И вот получается такое чудо. Деликатес! Больше нигде таких не найдешь. Многие пытались повторить – не выходит! Только у Ашота еще получаются. Это у них от Бога. Вот, казалось бы, чепуха, ржаные сухарики! Нет, во всем должен быть профессионал! А у нас одни любители, а то даже и не любители, а просто бездари остались! И так в любом деле, везде! А мастера уйдут, помрут и все, крышка! Нарушится преемственность поколений. Так на чем перебил ты меня в этот раз? Ладно, помолчи. Вспомнил.

Короче, за год Кирилла мы натаскали по полной программе и когда положено, получил он настоящий аттестат о полном среднем образовании. Заслуженный. А осенью поступил в приличный институт. Сразу на юридический и экономический факультеты.

Гордились все. И Ашот, что придумал обучить Киришку, и Коляныч, что его Кирилл такой молодец и я, что не оплошал, подготовил, и все остальные, что наш Киришка не лыком шит, значит и мы не олухи царя небесного.

Институт этот был в областном центре. До нашего районного вроде и не далеко, всего километров сто с небольшим. Да это небольшое, еще километров сорок, короче, каждый день не наездишься. Потому в конце августа проводили мы Кирилла в областной центр, в студенческую общагу. Каждый сказал, как себя следует вести, чего делать всегда, а чего никогда, перекрестили, сказали, чтобы ежели чего звонил, на каникулы и праздники приезжал, да и сами обещали наведываться и помогать.

В общем, через неделю затосковали. Купили ноутбук. Киришке. Отвезли. Заплатили за Интернет за полгода вперед и стали по скайпу переговариваться. Хоть и не вживую, но и не так тоскливо.

– Ну, чего ты моргаешь? Давай по чуть-чуть. А то горло от разговоров пересохло. Ты не моргай, разливай лучше. По пятьдесят. Для начала.

Самогонка у Ашота натуральная, получше шотландских виски будет. Ты не ухмыляйся, я тебе как профессионал говорю. К нам тут два спеца как-то закатили, ехали с дегустации международной, коньячной, так в дорогу десять литров прикупили. Сказали, что получше закордонной фирменной отравы раз в пять. Руку жали, удивлялись, просили секрет рассказать. Ашот их к Колянычу спровадил, а тот туману напустил и не стал объяснять и делиться. Подумал, может ещё самим пригодится.

Вот и молодец! Два раза по пятьдесят под пивко с окорочком домашним и огурчик с квашеной капусточкой, это именно то, что надо. На, яблочком все это безобразие закуси. Короче, будем! За всех нас!

– А дальше?

– Чего дальше?

– Ну, про Киришку, Коляныча, Ашота, Малолетку.

– Дальше… Будет тебе и «дальше».

За соседним столиком тоже стукнулись кружками, потом здоровенный мужик треснул по столу кулаком. Кружки привычно подпрыгнули, но не расплескались. Содержимое в них поколыхалось, попенилось, белые пузырьки затихли, перестали шипеть.

– А вот, уважаемые любители словесности, члены Союза писателей и литературной студии при нём, вы мне скажите, – здоровяк хитро обвел взглядом сидящих около, вытер вспотевший подбородок, – вы мне скажите, чем отличается «ёкнуться» от «екануться»?

Естественно, сказал он ни какое не «ёкнуться» и не «екануться», а чуть другие слова, но, увы, не велено те слова нынче из-за всеобщей борьбы за нравственность и целомудрие публиковать в печати, потому я тихо вздохнул и заменил матерные на эти, подумав, что теперь, должно быть, нравственность резко возрастёт. Хотя, с другой стороны, не к чему в книжках нецензурно выражаться. Даже если это не ты говоришь, а герои книжки.

Так вот, граждане литераторы сперва притихли, потом отхлебнули из кружек, потом похлопали глазами и заговорили.

– Серёжа, ты, как всегда, не прав! – энергично и уверенно вступила единственная между ними дама. – В-первых, ты чудак на букву М! Во-вторых, так вопрос просто нельзя ставить. Бог с ним, что ты при женщине выражаешься, я к твоим вывертам привыкла, пусть это будет на твоей совести. Но тут сидят молодые, почти дети, с литстудии. Что они будут думать о поэзии, писателях. Они пиво-то в первый раз в жизни пробуют, а ты матом их поливаешь. Чудак ты, Сережа, и трёп твой чудацкий!

Женщина говорила низким приятным голосом, распаляясь после каждого предложения, и к концу монолога дошла почти до истерики. Было видно, что еще одна–две фразы и она плеснет пивом, а то и треснет по коротко стриженой Сережиной башке кружкой. Но вдруг пафос сдулся, будто резиновый шарик, она вздохнула, безнадежно посмотрела на здоровяка, потом на рюмку со всем известной прозрачной сорокоградусной жидкостью, которая одиноко притулилась к высоченной пивной кружке, лихо опрокинула стопку внутрь, потом поглядела на кружку, отхлебнула сначала маленький глоток, потом побольше, потом, не отрываясь, заглотнула почти весь литр и успокоилась.

Серёжа глядел на крупную, красивую женщину и улыбался своим мыслям. Та молчала, опустошала кружку, умиротворялась и не догадывалась, чему это улыбается сотоварищ по писательскому цеху.

А Сергей размышлял вот о чем:

Сергей думал:

– Хорошая все-таки баба Галка! Нынешние все какие-то худосочные, тощие, да и стихи пишут такие же худосочные, белибердень какую-то пишут. Начнут про одно, перескочат на другое. Суетятся, нюансики всякие и конкретности мелкие приводят, а они никчемные, не работают на общую задачу. И образы такие же дурковатые, надуманные, не живые. Точно, – Сергей, наконец, подобрал слово, – мертвые образы. Не стихи, а мертвечина.

Небось и в постели такие же мертвые, холодные, как селедки прошлогодние. А Галина живая! Его не обманешь. Эх, скинуть годков тридцать, напросился бы проводить её после кафешки домой.

Планы и размышления его перебил невысокий, сухонький поэт предпенсионного возраста. Был он лыс, но так зачесал оставшееся, что длинные волоски, уцелевшие около ушей и сзади на шее, покрывали пустующее пространство лба и макушки. Наверное, казалось поэту, что при такой его хитрости никто и не догадывается про лысину. Однако для остальных, наоборот, была очевидна эта хитрость, а заодно напоминала о лживости и пакостности хитроумного умельца во многих других поступках, делишках, и вообще вызывала неприязнь.

– А помнишь, Серёга, – сказал баритональным фальцетом этот поэт, – как ты напился третьего дня и при выходе из Союза чуть не ёкнулся на крыльце. Если бы тогда я тебя не подхватил, то переломался бы весь и лежал сейчас в больнице в гипсе. Так что с тебя бутылка водяры!

Гнусность этой фразы возмутила Сергея. Возмутила своим одновременным враньем, меркантильностью, передергиванием фактов и подлостью. Во-первых, Сергей в тот день как раз наоборот не пил вообще. Это раз. Во-вторых, споткнулся он из-за того, что этот самый поэт Генка подставил ему ножку. В-третьих, обгадив его морально, пакостник еще и надеется урвать пузырь водяры.

– Вот тебе, а не бутылка! – Сергей среагировал мгновенно, показав Генке сперва кукиш, а потом кулак. – Ты, поганец, когда подличать отучишься и подставлять ножки!

– Я? – поэт артистично удивился, однако все в кафешке увидели фальшивость изображенного. – Это я-то? Д я тут единственный порядочный человек!

Вот это он сказал зря. И не подумав. Сергей мгновенно уцепился за фразу:

– Галина, ты слышала! Мы с тобой говно, а этот в белом фраке! Мы подонки, а он, – Сергей ткнул пальцем в поэта, – белый и пушистый! Мы …

Договорить здоровяку Галина не дала, потому, что сама вступила так же энергично, как и в первый раз. До Генки дошло, что он брякнул то, что всегда думал, но обычно придерживал при себе и он начал оправдываться.

– Братцы, – запричитал он, – да я совсем не про вас это сказал, это я так, вообще, про бомжей и торгашей, которые тут самогонкой торгуют втридорога и на этом целые состояния сколотили. Понаехали тут со всех сторон, говорить правильно не научились а …

День был явно не Генкин, потому что теперь против него настроилась вся кафешка. Ашота здесь любили, да и самогонка была качественной, о чем вы уже знаете. И дешевой. А для многих в трудные времена бесплатной. И ниоткуда Ашот не приезжал, а жил в городишке всю жизнь, тут учился, отсюда уходил в армию. Короче, был своим и авторитетным человеком.

Рот открыли все, а двое самых активных молча взяли плюгавого поэта под микитки, протащили по всему залу и вышвырнули из заведения.

– Вот это правильно! – Сергей и Галина пожали друг другу руки, стукнулись кружками и выпили еще по пол-литра.

За всем этим молча и удивленно наблюдали будущие члены творческого союза, нынешние молодые дарования, юноша лет двадцати, похожий на лисенка, и две девицы. Одна с длинными прямыми белыми, почти прозрачными волосами, и другая в коротких завитушках, делавших её похожей на негритянку, только рыжую.

Лисенок, не желая совсем затеряться, ответил:

– Я думаю, что первое, – он покраснел, но матерное слово не смог из себя выдавить, – первое слово означает удариться, а второе – слегка или временно свихнуться.

Обе девицы тоже покраснели и уткнулись в пол-литровые пивные кружки. Пиво они, чтобы не отставать от настоящих литераторов, купили, а вот что делать с ним, не знали. Но пить эту жидкость не собирались, это точно.

– Чего? – одновременно произнесли Сергей и Галина.

Они уже забыли, из-за чего начался сыр-бор и выставление Генки, но вдруг вспомнили, заржали и снова стукнулись кружками.

Дилетантские разглагольствования молодой поэтической поросли были смешны для остальных посетителей, для профессионалов, отдыхавших после пребывания в пространстве вне кафешки. Завсегдатаи в разговор тактично не вступали, но каждый про себя давно ответил и объяснил не хуже Владимира Ивановича Даля. При этом в пунктах, следовавших за первым, дал толкования и варианты, несколько отходившие от основного, главного объяснения.

А творческо-союзный молодняк продолжал лепетать, пытаясь ответить на поставленный вопрос. Лопотал блекло, неубедительно, вызывая презрение у всё слышавшей публики и Сергея.

Здоровяк отпил, вытер от пены губы и подбородок, потом ладонь обтер о штаны, улыбнулся, блеснув золотым зубом и сожалея, сказал.

– Ни хрена вас не учат в ваших литинститутах. Ни хренашеньки. Все эти ваши Маркесы с Кортасарами, прочие Уолты Уитмены, Ферлингетти, Аполлинеры, Бодлеры, молодые да ранние Паулы Коэльи – ребята были, а кто и теперь живет, лихие. Они жизнь знали. Нутро жизни знали, а вы салабоны зеленые. Ни хрена не знаете. Вон у макаронника спросите, – Здоровяк пальцем ткнул в прапорщика, дремлющего у окна после чекушки вылитой в литр пива, – он в любое время дня и ночи, ежели конечно проснется, вам растолкует. А вы …

После такого монолога с перечислением имен, фамилий, а также упоминанием армейской кликухи сверхсрочника, проворовавшего на полковом или дивизионном продскладе половину своей службы, народ проникся уважением к знатоку словесности и презрительно посмотрел на литинститутовцев. Потом, через минуту о них забыли, как об объектах, не представлявших интерес, и снова сосредоточились на своем пиве и своих разговорах.

Про литераторов так бы и не вспомнили, но дверь кафешки распахнулась и внутрь вошел Генка с двумя юношами. Юношам было одному за пятьдесят, другому около. Один, высокий и дородный, походил на главного казака с картины Репина, был одет в короткую куртку, расстегнутую так, что молния цеплялась за последние несколько сантиметров и удерживала подолы куртки. Другой, худощавый с красивой седой прической, если уж продолжать сравнивать с картиной Репина, походил скорее на писаря, чем на кого другого. Он не улыбался, был серьезен и глубоко погружен в размышления, далекие от того места, куда притащил настырный и неприятный ему Генка.

–Ну, чего ты нас сюда зазвал, – говорил казак, ты же знаешь, я в завязке. Еще месяц не буду пить. Пора печень почистить. Ты же знаешь! Меня не уговорить.

Седой, уже смирился с предстоящим питием, понуро плелся, безысходно вздыхал и приговаривал:

– Да ладно, бог с ним, посидим часок, и пойдем.

Генка же продвигал их в сторону литературной компании, которую вышедшие из Запорожской Сечи герои, еще не заметили, и громко обещал, что сейчас он их обрадует и сильно удивит.

– Да чем ты можешь нас удивить? Стихи у тебя последнее время не идут, да и вообще, чего ты нас тащишь?– спрашивал, отнекиваясь, Казак, поворачивался уходить, но Генка снова разворачивал его и продвигал вглубь пивной.

– Да ладно, бог с ним, посидим часок, и пойдем – повторял Писарь.

Генка потел, остатки волос на голове у него сбились, лысина покраснела от чрезмерной активности, да и сам он стал красным и влажным, но постепенно они оказались у стола с писателями.

– Глядите, кого я к вам привел! – заорал Генка, обращаясь к уже сидевшим, – А я мимо иду, гляжу – эти. Валерка с Сережкой! Они отнекиваться, но от меня не уйдёшь! Пожалуйста! Привел, как и просили!

Сидевшие повернули голову, чтобы сказать, что они ничего не просили, а наоборот, и все, наконец, увиделись.

– Валера, Сергей! – Здоровяк заулыбался, вышел из-за стола и обхватил необъятную фигуру друга.

То же можно сказать и про Казака:

– Сереженька, как я рад тебя видеть! А мы идем в бильярдную, а тут этот: «пошли да пошли». Я ему говорю, что в завязке и Сережке давно надо завязывать, а Генка: «пошли, я вас удивлю». Как ты, дорогой!

А Здоровяк уже обнимал тёзку.

– Теперь, пожалуй, часком не обойдется, – отвечал тот.

– Вот, пожалуйста, говорил, что всех обрадую и, пожалуйста! Я такой! – Генка подвинул молоденьких девиц, уселся между ними. – Я такой! Я говорил!

Остальные тоже расселись. Заговорили все одновременно, но так выходило, что из этой кучи малы, каши, хаоса слов, каждый слышал то, что ему было важно, и отвечал на то, что считал для себя значимым и именно от него хотели услышать остальные.

Про Генку не вспоминали и он вроде как невзначай, совершенно случайно положил руку на колено длинноволосой блондинки. Подержав там с минуту, случайно переместил ладонь повыше, под платье и пополз дальше. Девица напряглась, встала, сказала, что ей пора, курчавая поэтесса сообразила, что момент подходящий и последовала за подругой. Юноша вызвался их проводить и юная часть компании весьма удачно, и почти незаметно для остальных слиняла.

Генка не огорчился, а мгновенно сообразил, сгреб оставленные молодежью кружки и влил их содержимое в свою, литровую. Получилось доверху и еще с четверть малой кружки. Здоровяк, несмотря на занятость разговором с Казаком и тезкой, боковым зрением видел всё. И то, как старый козел лез девчонке под юбку, и то, как выжил молодежь из-за стола, и то, как потом стырил их пиво. Практически своровал, а не разлил всей компании поровну. До поры он решил промолчать, чтобы не перебивать интересного разговора, но в уме сделал себе заметку не спустить наглецу эти пакости.

А разговор был действительно интересный. Обсуждали, кого включать в список на публикацию за счет областного бюджета в следующем году.

– Валера, – говорил Здоровяк, – эти чинуши урезали нам финансирование. И так копейки выделяют, так еще наполовину срезали. Мы не знаем, что делать. Выхода два. Снизить тиражи, вместо тысячи печатать по пятьсот экземпляров. Но тогда срежутся гонорары в два раза.