Через дно кружки…

Но начальство большое на это смотрит сквозь пальцы. У них имеется своя выгода. Если прижмут за провалы и проколы, то можно на этих академиков свалить. Мол, нам великий ученый, доктор, академик консультации и рекомендации давал. Уже если он промахнулся, то другие и подавно провалили бы дело.

Я эту их липовую науку хорошо понял. Слава богу, теперь ушел из этого гадючника. Как говорится, более не причастен! Зато у нас ракеты летали, а теперь падают! Ну да ладно, чего-то я разболтался.

Так вот, когда это всё началось, а по сути всё лопнуло, ученые среднего пошиба, вроде меня, стали перебиваться кто чем. Иногда, по привычке по праздникам собирались вместе, вспоминали, как делали настоящее нужное для страны дело, печалились, ругали нынешних научных деятелей-бездеятелей.

На таком вот празднике я и стал учителем.

А ты молодец! Сообразил, принес три литровых и сухариков. Молодец. А то бегай каждый раз за кружкой.

Так вот, через дно кружки был виден кусок неба в окне… Сверток закрывал бачок вместо разбитой крышки. Киришка – Кирилл… Собирались вместе по привычке по праздникам. На таком празднике и предложили мне стать учителем.

Предложение это показалось сначала нелепым. Потом забавным. А сделано оно было по пьянке в знакомой компании, куда директор школы попал случайно. На предложения поучительствовать я согласился сразу. Тоже по пьянке и тут же про него забыл.

Но через день директор позвонил и возмутился, почему я не пришел к нему в школу и не написал заявление.

– Какое заявление?

– Как, какое, мы же договорились. Ты преподаешь у меня в школе с завтрашнего дня!

– Я?

– Через час жду! – Он повторил адрес школы, еще раз сказал, что через час ждет, и повесил трубку.

Ведомый вдруг появившимся инстинктом подчиненного я надел костюм с галстуком, почистил ботинки и поплелся в школу.

По дороге вспомнил, как мы в тот день оказались рядом за столом, познакомились, потом пили, как я спорил и доказал, что Тарковский о-го-го, а Вознесенский фуфло. При этом сказал «пардон». Вспомнил, как прочитал единственно знаемое стихотворение классика, потом свое, написанное в институтской юности и вдруг всплывшее на волне принятой смеси шампанского и водки. После каждой рюмки я говорил прилипшие «пардон» или «о кей».

Директор утвердился, что рядом с ним полиглот, знаток словесности и гений. Спросил, где сейчас работаю. Я сказал, что неделю назад сокращен по причине того, что НИИ лопнул. Он воспринял это как дар божий и тут же пригласил к себе в школу сеять разумное и прочее. Я согласился, но объяснил, что не биолог, в сельском хозяйстве хотя когда-то работал, но по электрической и механической части и сеять вряд ли получится. Директор сказанное воспринял как юмор, показал на меня пальцем, сказал: «Жванецкий!» и мы, как оказалось, договорились.

Школа была в десяти минутах от дома, но я успел придумать убедительные слова, почему не смогу преподавать, а вот имя-отчество потенциального работодателя не вспомнил.

Кабинет директора был на втором этаже. На двери, слава богу, висела табличка.

– Петр Николаевич, я вас приветствую, – начал я.

Потом мы пожали друг другу руки, поговорили ни о чем, и я произнес выученные по дороге аргументы против учительствования. Главным и решающим, как мне казалось, было то, что когда-то давным-давно я окончил совсем не тот институт, был спецом сначала по электрике, потом механике, потом триботехнике, потом экологии, а преподаванием в школе отродясь не занимался.

– Ну и что? – отмел этот довод директор. – Я вообще закончил строительный институт. Водоснабжение и канализация. И ничего, преподаю физику, а когда надо, и химию. А ты, кандидат наук, подавно справишься. А месяц назад русачка ушла в декрет, так на меня еще и русский с литературой свалились. Пойми, учителей нет. А эти пединститутские девицы вообще ничего не знают. Их старшекласнички просто посылают куда подальше. Слава богу, еще не насилуют во время уроков.

– А после, – заинтересовался я.

– Пиши заявление. Литература и русский твои.– Не продолжил интересную тему мой будущий начальник и протянул лист.

Я вздохнул, про себя обругал собственную мягкотелость и под диктовку написал. Нарочно с ошибками. Мол, прочтет и не подпишет.

Он начал читать, по привычке красными чернилами исправляя ошибки. Однако в конце поставил не очевидную двойку, а визу: «Зачислить в штат на должность преподавателя …». Тут его рука все же дрогнула, остановилась, он вздохнул, сказал, что пока буду преподавать только литературу, а с русским подождем. И закончил: «…на полторы ставки». Пожал мне руку, сказал «сработаемся», отвел к завучу и удалился.

Завучем был мощных размеров раздетый до пояса физрук. Гора мышц поднимала и опускала двухпудовые гири.

– Через месяц первенство области, хочу взять золото. – Объяснил он, продолжая отжимать тяжести. – Николаич сказал, ты будешь литературу выпускникам впаривать. В шкафу программа на верхней полке лежит, возьми. И конспекты Танюшкины тоже возьми, пригодятся. Она начинала в этом году с твоими полудуркам работать, но вовремя смылась.

– Директор говорил, в декрет ушла?

– Какой декрет! Хотя ещё чуть и могла бы туда. Силач гмыкнул и поставил гири на стол. Столешница прогнулась, закряхтела, была готова сломаться, но физрук опомнился и переставил груз на пол.

– Чего, юные сексуальные маньяки приставали?

Крепкий завуч размял плечи и продолжил:

– Иду я мимо её класса, вдруг выбегает вся в слезах, в меня уткнулась и рыдать. Я платок вынул, слезы девичьи вытер и спрашиваю, чего, мол, Танюша, кто обидел? А она носом хлюпает и рассказывает, выпускнички обступили, покажи, говорят, грудь. Ну, у нее бюст нормальный, размер наверно четвертый, а то и поболе. Она вроде в шутку переводит, а они наглеют, довели до слез, из класса не выпускают, еле выскользнула. Ну, я захожу, говорю, мол, может мою грудь кто хочет посмотреть, и нечаянно спинку стула железного сгибаю, а потом выпрямляю. Притихли подонки. Я самого наглого углядел, поднял за шиворот над партой, переместил к этому стулу и над ним отпустил. Он туда плюх и дрожит. Я со стулом поднял и согнул всю эту конструкцию вместе. Говнючка там и защемило. Я в уголок отодвинул и культурно объясняю подонкам, мол, кто расскажет, языки повыдергиваю вместе с кишками. Не одна сволочь не проболталась.

– А Татьяна?

– Танюшка все равно уволилась. Так что вот так.

– Ну, мне им показывать нечего, грудь у меня не очень, да и остальное.

– Не печалься, пособлю ежели чего, – утешил завуч, – ты программу-то возьми. Николаич меня хотел определить литературу им втюхивать, я поглядел, конспекты хорошие, но не по мне эти Евгении с Онегиными и деды Мазаи с зайцами. А тебе поможет.

Я порылся в шкафу, нашел и, окрыленный новой информацией, отправился домой готовиться к завтрашним урокам.

За ночь прочитал конспекты, программу и понял, что готовься не готовься, толку будет мало. Понадеялся на экспромт да на авось и лег спать.

Снилось как ору на школьников, как они сидят вместо парт на алюминиевых раскладушках и зевают, а я складываю их в эти самые раскладушки и рассказываю про Пьера Безухова и Андрея Болконского. Школьнички вопят, как грудные младенцы, руки и ноги у них зажаты раскладушками, и я впихиваю каждому по очереди одну и ту же соску. Местная врачиха осуждающе качает головой и говорит про дезинфекцию. Потом рванула на себе халат и стала кормить эту ревущую армаду хитрованов грудью не то десятого, не то двадцатого размера, к ней присоединился завуч-физрук с рельефным торсом. Я тоже рванул на себе пиджак, но под ним ничего стоящего не оказалось, ученички начали тыкать в меня пальцами и хохотать. Стало стыдно, и я проснулся.

Долго ворочался, соображал к чему бы все это. Потом вспомнил свою школу в далеком таежном поселке.

В шестом классе нам, наконец, на год позже, чем положено, стали преподавать английский. Появилась учительница. Сама ещё два года назад школьница. До того жила в соседнем леспромхозе, где бывший политический зэк выучил их класс языку. В этом году она поступила на заочный ин. яз. за что ее и приняли преподавать нам. К концу седьмого мы бойко считали до одиннадцати, наизусть произносили почти все буквы, здоровались и знали, что «табле» это стол.

После школы жизнь была несравнимо разнообразней. Мой дружок подобрал ключ от задней двери клуба. Каждый вечер мы пробирались в зал и глядели кино бесплатно. Ковбои были нашими героями. Поэтому, когда англичанка сказала, что ковбой это коровий мальчик, мы поняли: врет и ничего не смыслит в языке. Однако в словаре было то же. Коровий мальчик – пастух! В нашем поселке был пастух. Старик в телогрейке с кнутом. Во втором классе все наделали кнутов, стали щелкать не хуже, и его авторитет сгинул. В третьем классе пастухом быть никто уже не хотел. А теперь, в седьмом, после знакомства с ин. язом и ковбои перестали владеть юными умами. Но одновременно на англичанку, которая развенчала образ ковбоев, передалось некоторое презрение и нелюбовь. Её стали третировать и, частенько, несчастная девчушка из класса выходила в слезах. Так было, покуда она не придумала разучить и показать на Новый год на английском языке спектакль про Робина Гуда. С тех пор стала общей любимицей.

Так-то оно так, размышлял я, да только времена нынче не такие, Робином Гудом никого не удивишь, на него теперь не западут. А на что западут?

Что надо взять на вооружение, как манипулировать амбициями и гонором молодых наглецов я не придумал, но на подходе к классу услышал девичий визг и мат, издаваемый обоими полами тинейджеров.

Перед дверью остановился, перекрестился, вытащил припасенную на всякий случай гранату, выдернул чеку, приоткрыл дверь, закинул лимонку и снова закрыл дверь. Потом, как учили на занятиях по защите от чрезвычайных ситуаций, сосчитал: двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, на всякий случай двадцать пять. Почему-то не взорвалось, и я вошел в класс.

– Здравствуйте! – сказал, растянув физиономию в улыбке. Оглядел класс и продолжил в почти мертвой тишине. – Рад видеть вас живыми!

Затем нагнулся, поднял наглядное пособие, пожал плечами и как бы себе сказал:

– Почему-то не взорвалась? Странно. Вроде делал всё, как положено. Может бракованная? И объяснил: – Теперь не то качество. Вот раньше делали, так делали. Полшколы бы с первого раза улетело!

Класс молчал. Я поднял с пола дешевый «порнушистый» журнал, хмыкнул и резюмировал:

– Фуфло, дешевое фуфло, теперь такое глядят только лузеры.

Потом строго оглядел обитателей и громко произнес:

– Надеюсь, здесь таковых нет?

– Не-е-е-т. – робко произнес одинокий голос.

– Вот и ладненько, – кивнул я и продолжил, подкидывая красиво ограненную шестисотграммовую лимонку, – раз уж так сложилось и все пока еще живы поговорим об основах теории вероятности.

Поглядел еще раз на гранату, вставил чеку, вслух подумал: почему не сработала с первого раза? ― пожал плечами и со словами «надо повторить для чистоты эксперимента!» отправился за дверь запустить эту штуковину еще разок.

Класс молчал секунды три, потом тридцать тоненьких голосков проблеяло:

– А у нас сейчас должна быть литература.

– Литература? – вроде бы удивился я, потом согласно кивнул, спрятал гранату, оставшуюся еще со времен работы в секретном НИИ, в карман и в мгновение родил экспромт: ― Тогда пишем сочинение!

Повернулся к доске и вывел две темы:

1. Извращения в отношениях между мужчиной и женщиной в произведении «Крейцерова соната». В скобках добавил. (Детей прошу к этой теме не обращаться).

2. Колобок, положительный герой русской народной сказки. (Для остальных).

– Время пошло. В конце урока собираю тетради. – Хладнокровно, без интонаций в голосе произнес, зевнул и уселся на стул.

Что началось! Половина класса спрашивала у другой, что это за «Крейцерова соната». Ответа не было. Зашелестели учебники, зашуршали книжки, запищали кнопки на мобильниках.

– Ха-ха, пижоны, кукиш вам! – открыто лыбился я. – Про колобка слабо написать, гонор не позволит, а про «сонату» ни хрена не знаете!

Когда прозвенел звонок класс был в отчаянии, а тетради чистыми. Я поднялся, опять демонстративно зевнул и сказал:

– Кто не успел, разрешаю дописать дома и представить сочинение завтра перед первым уроком.

Вздох уважения, как немое спасительное «спасибо» прозвучал в классе. Я сказал до свидания и покинул класс.

– До свидания, Николай Николаич!!! – ответили опозоренные оболтусы.

На перемену никто не вышел, не до того было. Все искали книжку. Звонили родителям, приятелям. После уроков разошлись по библиотекам.

А я пошел к четвероклассникам рассказывать про Колобка. Про то, что он не круглый, а шарообразный. Что Земля наша тоже шар, только приплюснутый сверху и снизу. Про Солнце, Луну, планеты и прочее, о чем может любой взрослый рассказывать часами, не готовясь и не подглядывая в конспекты.

А потом пошло, поехало, закрутилось, завертелось. Четверти сменялись полугодиями. Полугодия годами. И стал я учителем. А лет через пять лучшим в городе учителем.

– Ершик будешь? Зря. А я грешным делом чуть-чуть. Пятьдесят граммов на кружку. А то чего-то настроя нету. Ну, за всех нас!

Так вот, возникла у Хозяин с Колянычем идея выучить Кирилла на экономиста или юриста. Малолетка предлагал выучить его на компьютерщика, но эта идея была отвергнута, как менее практичная. К тому же, как сказал Ашот: «Ты, Малолетка, всему компьютерному его и так выучил получше, чем в университете, а чему не доучил, потом подскажешь. Приходил тут один наниматься на работу после университета. Так он хуже Киришки в компьютере и программах разбирается. Нам такая учеба ни к чему».

Но Киришку то нашего надо было сперва по настоящему узаконить. Узаконить пребывание его на этой земле. До того хватало липовой копии. Жил себе пацан и жил. А тут нужен аттестат, а значит настоящие метрики, в смысле свидетельство о рождении. А где взять? Нужны связи!

– Ну, будь! Еще по маленькой? Ну, как хочешь, а я … Опять ты меня сбил с мысли. Нет, вспомнил. Я стал учителем… Потом пошло, поехало, закрутилось, завертелось.

Четверти сменялись полугодиями. Полугодия годами и лет через пять я стал лучшим в городе учителем. Ну, может не самым лучшим, но одним из. Уважения стало море. Я и не ожидал, но так оно и есть!

Постепенно обзавелся новыми знакомствами и связями. За частую весьма влиятельными.

– Не веришь? Откуда у обыкновенного учителя серьезные связи? Твое дело, не верь. Жизни ты, дружище не знаешь. Объясняю для особо непонятливых и тупых.

Как известно у всех школьников есть родители. Родители бывают следователями, судьями, прокурорами, подследственными, подсудимыми и так далее. И у всех есть просьбы к учителю. Всем он нужен. А хороший учитель особенно. Я к тому времени стал не просто хорошим. Я стал лучшим!

Ну вот, например, чтобы ты наглядно понял, такой случай.

Утро в тот день выдалось дождливым. Уроки мои начинались перед самым обедом, но я притопал от нечего делать в школу и один-одинешенек сидел в кабинете завуча, который уехал на очередные соревнования.

В дверь постучали, в щель заглянул некто, спросил: «разрешите?» и просочился внутрь.

– Председатель благотворительного фонда повышения популяции пингвинов в пустынях Кара-Кумы и Гоби, – представился он.

– Учитель Григорьев, – ответил я. – Сею разумное.

– В смысле закапываете в землю? – Вежливо, но не без язвительности полюбопытствовал он, из чего я заключил, что гражданин язва, проныра и, скорее всего, редкая сволочь.

«Чего это тебе от меня надобно голубок?» – подумал я и учительским тоном ответил:

– Когда закапывают, то говорят сажаю.

– Тьфу-тьфу-тфу, – побледнел, сплюнул через левое плечо Председатель и постучал по столу.

– Проблема актуальна? – не менее вежливо и не менее язвительно в свою очередь поинтересовался я.

– Ну, как вам сказать, – бодрячок сдулся, уклонился от ответа, плечи опустились, а голова поникла.

– Значит, актуальна. На пороге стоит. В маске, с автоматом и наручниками. «Калаш» передергивает, браслетами нетерпеливо брякает, – сочувственно вздохнул я и подытожил, – супер актуальна.

– Ну, зачем же столь пессимистично, всегда можно найти компромиссный вариант, – в глазах «повысителя» популяции пингвинов завис вопрос и надежда.

– Изыскать можно все, – обнадежил я, – были бы контакты и связи.

– А они есть? У меня сынишка учится в седьмом А, очень ваш предмет любит. И про вас весьма положительно отзывается. Талантливый, говорит, педагог Николай Николаевич!

«Понятненько», ― подумалось мне, ― «в этом классе дочка прокурора учится, а в соседнем с ними седьмом Б – сынишки двух следователей и судьи».

– Понятненько, – вслух повторил я.

Потом медленно вытащил новенькую пачку. Прочитал: «Курение опасно для вашего здоровья». Вздохнул. Покачал головой. Не торопясь, оттянул хвостик красной ленточки, провернул её, вскрыл коробку, достал сигарету, помял пальцами, задумчиво, как бы сам себе повторил:

– Изыскать можно все.

Председатель фонда услужливо чиркнул зажигалкой и поднес. Пламя колыхалось, но я не спешил прикуривать, выждал паузу, потом соблаговолил и затянулся. Небрежно кивнул, вроде как поблагодарил за огонек.

– Излагайте подробно, подробно. Как на исповеди. У меня, как вы от сынишки, – я нарочито сделал ударение на сынишке, – наверное, слыхали, в одно ухо влетает, а больше ниоткуда не вылетает. Могила!

Короче, не прижились эти пингвины в пустыне Гоби. А средства были, истрачены, в смысле отмыты, колоссальные. Однако местные борцы за права антарктических пернатых озаботились их трагической судьбой и задали наивный по сути вопрос: «А где деньги?», который подразумевал не праздное любопытство, а очень конкретное – «поделись, а не то посадим и там все равно выколотим». Гражданин не против был поделиться, но мечтал это сделать напрямую с уважаемыми людьми, без многочисленных шакалов-посредников. С минимальными потерями для себя и с гарантией дальнейшей спокойной жизни на воле.

Естественно, ты, дружище, дотюмкал, что пингвины это, так сказать, аллегория, а на самом деле – автомобили, самолеты, нефть, алюминий или еще чего такое или другое. Гоби – тоже никакая не пустыня, а совсем наоборот. Но не в этом дело. Как уже было сказано, начал я сеять разумное, доброе, вечное. А оно, как известно, дает на благодатной почве прекрасные всходы. Проблему гражданина Председателя решили к пользе всех перечисленных выше родителей и моей.

– Однако опять ты меня отвлек. С тобой невозможно разговаривать. Про все тебе надо знать! Не мужик в пивной, а какой-то клуб что-где-когда! На чем перебил-то. А, вот на чем. На связях.

Значит, Киришку нашего, надо было сперва узаконить. Требуется аттестат, а значит для начала свидетельство о рождении. Где взять? Нужны связи! Хорошие. И деньги! Немалые. Но если связи и знакомые есть, то денег надо … Можно всё сделать почти без денег. Со своих, у нас пока ещё не берут или почти не берут. Слава богу.

И тут очередь дошла до меня!

– Связей и знакомых у меня обзавелось за время учительствования – море разливанное! Не веришь? И зря! Как известно, у всех школьников есть родители. Родители бывают следователями, судьями, прокурорами и у всех есть просьбы к учителю. Всем он нужен. А хороший Учитель особенно. Я к тому времени стал не просто хорошим. Я стал лучшим! Ах, да это я уже говорил, извиняюсь.

В общем, при содействии совсем не больших денег и моих знакомых блюстителей законов получили все какие положено документы, узаконивающие пребывание Кирилла Николаевича (по Колянычу) Найденова в нашем родном государстве. Забавно, фамилия Коляныча аккурат пришлась Киришке. Как будто нарочно все так сложилось.

И начал я его обучать. Сначала все шло, как обычно. Первые семь классов промчались за три месяца. Всё было Кириллу интересно, всё диковинно. В обычной школе такое любопытство и настырность давненько не встречались и были мне по душе. На всё у Киришки было свое мнение, свой комментарий. Эту способность не принимать ничего на веру, а только после размышлений соглашаться или, напротив, приходить к своему выводу, привил ему Коляныч. Обо всем Кирилл судил с высоты многоголового опыта обитателей кафешки – своих первых учителей. А они-то жизнь знали похлеще всех вместе собранных учителей нашего городка.

Как-то перед самым новым годом Киришка и говорит:

– Николай Николаич, а вот скажите, почему такая дурь. Вырубают сотни, даже тысячи ёлок и сосен, а потом недели через две выкидывают на помойку. Целые леса гробят! Откуда дурь такая. Ну, я в школе не учился, вы только теперь рассказали, как деревья кислород вырабатывают. А эти-то бараны учились! Да видать без толку. Целые леса! Ведь продаются повсюду искусственные ёлки. Даже мы купили. Ашот попросил батю Коляныча и мы втроем, еще Малолетку взяли, вчера выбрали красивую, полутораметровую, притащили и поставили в кафешке. После нового года разберем, спрячем, а на следующий Новый год опять, как новенькая будет. Даже по деньгам выгодней. Что же люди-то такие тупые! Сами себе кислород перекрывают.

Глаза Киришки сверкали. Появилась убежденность и аргументированность. Говорил он спокойно и напористо, без эмоциональных истерик, точно. От ёлок перешел к другим несуразицам человеческой жизни. Потом вспомнил психологию людскую и прочее, прочее. И я понял, что шутки закончились. Что Кирилл вырос, превратился в человека разумного, размышляющего и что переходить пора на другой уровень, другой этаж обучения. И таких этажей у меня с ним потом были десятки.

Собственно уверенность, что Кирилл человек незаурядный, сложилась давно. Человек, который стал Киришке отцом и главным наставником, бомж Коляныч не всегда числился в этом статусе. Когда-то знали его как художника и архитектора. Талантливого и мудрого преподавателя в областном университете. На выставках и лекциях Виктора Николаевича был ажиотаж. Его боготворили, обожали, им восхищались. Роста небольшого, худощав. Лицом смугл. Нос с горбинкой выказывал в предках его восточные корни. Линии носа, губ и глаз строго и точно очертил творец. И, наверное, так ему это лицо понравилось, что глаза, вопреки ожиданию, сделал не карими, хотя и с такими было бы красиво, но подарил зеленые, темно-зеленые, как огромные, чистой воды колумбийские изумруды, да еще и с отливом небесной синевы. Цыганская борода плотно закрывала щеки, шею и всегда виделась аккуратно постриженной, именно такой, какая должна быть, по моему разумению, у аристократов мысли и духа. И волосы были у него черные, с легкой проседью, слегка волнистые.

Когда Виктор говорил – заслушивались. И быть бы ему на вершине успеха и благополучия, но … есть такие две штуки – одна называется Женщина, а другая – Водка. Дальше заниматься пустой болтовней не стану. Путь его сперва в наш районный центр, а потом в кафешку, сам можешь придумать. И выдумка твоя, и так знаю, бездарная от поганой очевидности, будет недалека от того, что было на самом деле. Однако талант, повторюсь, как верно замечено, не пропьешь и голова у Виктора Николаевича, а теперь Коляныча, оставалась светлой, а рука твердой. И все, что знал, он рассказывал обожаемому приемному сыну Кириллу, обсуждал с ним, показывал неведомые простым смертным нюансы в изменениях света, красок неба, воды, вообще природы. Рассуждал с мальчонкой о тонкостях передачи перспективы, вообще о живописи. Учил рисовать. Показывал, как работать с мастихином, гравировать штихелем. И получалось это у Кирилла отменно.

Гуз однажды глядел, глядел и похвалил:

– Ты, – говорит, – Киришка скоро и пятихатки рисовать сможешь не хуже госзнаковских!

Но Коляныч прошил его глазом, как стилетом и тот сделал такое, чего никогда не случалось – извинился:

– В смысле, ежели чего, так и на зоне не пропадешь. Татуировки, например, можно делать.

И были у бати Коляныча с Киришкой задушевные разговоры о смысле искусства, жизни, людских отношениях куда как искренней и полезней посредственных академических лекций тверёзых профессоров по истории искусств, философии, восточной поэзии и многих других потому, что шли от сердца к сердцу, от души к душе, от друга к другу, от отца к сыну. И сплелась из этих постоянных разговоров такая прочная философия, что и алмаз сотрется или расколется, коли захочет разрушить.

Я знал это, старался своими мыслями дополнить и упорядочить сложившееся. Сделать так, чтобы легко добавлялись и складывались новые знания с уже известными и систематизировались. Чтобы складывалась цельная система мира и нашего в нем положения.

Прежде чем книгу дать для чтения, рассказывал Кириллу про автора, про его жизнь, судьбу. Про то время, в которое этот автор жил.