Право на возвращение

Хозяйка постучала в дверь в половине восьмого.

— Вам звонили.

Андрей сел на кровати. Телефона в доме не было. Ближайший находился в булочной у трамвайной остановки, и хозяйка туда никогда не ходила по чужим поручениям.

— Кто?

— Не звонили, – поправилась она. – Приходили. Я ещё сонная была. Мужчина в пальто. Сказал, чтобы вы не уходили до девяти. Передаст бумаги.

— Какой мужчина?

— С виду служащий. Руки чистые. Ботинки грязные. Значит, шёл пешком, а не на машине. – Она подумала и добавила: – Шапку снял в сенях. Воспитанный.

— Он назвался?

— Фамилию он не назвал. Я не стала выпытывать: порядочный человек, если надо, сам представится.

Хозяйка уже взялась за дверную ручку, когда Андрей спросил:

— Вы ему сказали, где моя комната?

— Я ему сказала, что молодой человек спит и будить его не велено. А ещё, что второй раз пусть приходит после завтрака. Нельзя же к людям в такую рань.

Она вышла с видом человека, отстоявшего важный принцип. Андрей дождался, пока стихнут шаги, достал из книги вчерашнюю запись и перечитал её. Там было всё, кроме главного: фамилии собеседника, его полномочий и того, что старик говорил Хрущёву. На обороте листа появились три вопроса. Андрей перечитал их и перечеркнул только последний – о том, можно ли верить человеку, который отказывается назвать фамилию. На такой вопрос бумага не ответит.

В восемь двадцать семь у ворот остановился мужчина в тёмном плаще. Андрей увидел его из окна. Не вчерашний сопровождающий: этот был ниже, шире в плечах и нёс под мышкой свёрток, обёрнутый серой бумагой. Он прошёл к калитке, посмотрел на номер дома и постучал. Хозяйка открыла не сразу. Из кухни донеслось недовольное «Опять?», затем короткий разговор.

Мужчина вошёл без шапки. На нём был аккуратно застёгнутый пиджак, а на пальцах правой руки – синие следы копировальной бумаги.

— Коржев Андрей Сергеевич?

— Да.

— Мне велено передать материалы. Расписка не требуется.

Он поставил свёрток на стол и остался стоять. Андрей не притронулся к нему.

— Кто велел?

— Мне велели вручить папку лично. Остального не знаю.

— Тогда забирайте. Без имени отправителя я её не приму.

Мужчина посмотрел на часы.

— Я могу забрать. Но у меня ещё два адреса, и возвращаться будет неудобно.

— Неудобно кому?

— Мне придётся ехать обратно. А у начальства появятся вопросы. – Он впервые улыбнулся. – Здесь только копии. Оригиналы никуда не выносили. Мне поручили сказать, что после ознакомления вы вправе изложить замечания письменно. Не позднее завтрашнего вечера.

— Кому адресовать?

— Николаю Павловичу.

— А фамилия?

— Если он сочтёт нужным, сам назовёт.

Андрей развязал бечёвку. Внутри лежала папка из серого картона, тонкая, без грифа секретности. Сверху – машинописный лист с перечнем приложений, ниже – ведомости, выписки из переписки, таблицы. На первой странице красным карандашом было обведено число. Андрей не сразу понял, что его раздражает. Потом увидел: на листе стояла подпись исполнителя, а должность отсутствовала.

— Вы знаете, что здесь? – спросил он.

— Мне знать не положено.

— Но вы читали перечень.

Мужчина опустил глаза на синие пальцы.

— Я скреплял бумаги. Иногда этого достаточно, чтобы испортить человеку настроение.

Уходя, посыльный придержал дверь, чтобы не задеть косяк свёртком, которого уже не было под мышкой. Только у калитки он оглянулся на окно Андрея. Хозяйка выглянула из кухни и, увидев папку, покачала головой.

— Писанины-то. Лучше бы вам настоящую работу дали.

Андрей едва не рассмеялся. За девять лет он успел забыть, что в обычном доме большой государственный секрет выглядит как пачка скучных бумаг.

II

Папка содержала материалы по поставкам оборудования и запасных частей для нескольких предприятий. Часть относилась к Сибири, часть – к центральным областям. Андрей начал с конца, как делал когда-то в университетской библиотеке, когда хотел понять, какой вывод автор пытается навязать читателю. На последнем листе стояло: «Считать сведения требующими дополнительной проверки». Ни подписи, ни даты. Такая формулировка годилась и для настоящей недостачи, и для канцелярской путаницы. Под ней можно было спрятать что угодно, включая нежелание отвечать.

Он разложил бумаги на кровати. Четыре ведомости поступления станков, три письма о задержках вагонов, акт о недостаче подшипников, справка о сверхурочных работах, выписка из протокола производственного совещания. В одном из писем начальник снабжения жаловался, что поставщик выполнил план в денежном выражении, но не обеспечил необходимой номенклатуры. В другом директор просил не включать простой в отчёт за квартал: оборудование имелось, однако не могло работать без мелкой детали, которая по документам числилась в наличии.

Всё это было знакомо Андрею по заводу. Он видел, как люди ночами выправляют цифры, потому что цифра идёт наверх быстрее, чем станок приходит в цех. В его прежней жизни подобное называли иными словами и показывали на цветных диаграммах. Суть не менялась: можно выполнить показатель, не выполнив работу.

Но почему эти бумаги принесли ему?

На третьей ведомости он нашёл знакомую строку: Новосибирск, завод № 179. Не название предприятия – номер. Он прочёл её дважды, проверил месяц. Август 1953 года. Указан объём поставок, который выглядел правдоподобно, пока не сравнишь его с актом на следующем листе. В акте значилось, что часть груза перенаправлена по дополнительному распоряжению. Номер распоряжения был вписан от руки, другим почерком. Самого распоряжения не приложили.

Андрей положил оба листа рядом. Текущих планов завода он не знал. Выдавать себя за снабженца было бы глупо; зато несходящиеся даты и отсутствующие подписи не требовали особого допуска, чтобы их заметить. Если груз перенаправили, кто разрешил? Если разрешили, почему документ отсутствует? Если груз пришёл по другому адресу, где подтверждение получения? И главное: почему из десятков хозяйственных дел ему выбрали именно это?

В конце пачки обнаружилась короткая записка. Без обращения.

«Укажите, какие обстоятельства могли остаться вне приведённых материалов. Особое внимание обратите на различие между фактическим движением имущества и его отражением в отчётности. Не делайте предположений о виновных без подтверждения».

Подписано: «Н. П.».

Он прочёл записку ещё раз. Тон был деловой, даже сухой. Никаких вопросов о будущем. Никаких просьб назвать дату очередного переворота. Ему предлагали разобрать обычное хозяйственное дело.

Андрей взял карандаш и на чистом листе написал: «Что именно проверяется?» Потом перечислил версии. Недостача. Приписка. Хищение. Межведомственный спор. Сокрытие поставки. Проверка его собственной компетентности. Последнюю версию он обвёл дважды. Проверка самого Андрея объясняла и странный подбор листов, и отсутствие документов, без которых вывод выглядел бы убедительным.

Почти сразу он заметил другую странность. Копии были сделаны не в одном месте. На одних листах машинка оставляла чуть поднятую букву «т», на других «р» уходила ниже строки. Два письма имели одинаковый исходящий номер, но разные даты. Ошибка могла быть канцелярской. Могла быть намеренной. В отличие от подшипников, её нельзя было объяснить задержкой вагона.

Он запретил себе угадывать ответ раньше, чем увидит подтверждение. Взял линейку, провёл на листе три колонки: «Установлено», «Не установлено», «Требует документа». В первую внёс только то, что подтверждалось хотя бы двумя независимыми бумагами. В первой колонке уместилось всего несколько строк. Две другие заняли почти весь лист – неприятное, но полезное соотношение.

За окном хозяйка спорила с соседкой из-за бельевой верёвки. Одна говорила, что её простыню испачкали сажей; другая уверяла, что сажа летит со всех труб одинаково. Андрей прислушался к голосам за окном, затем снова посмотрел на ведомости. В споре о белье обе соседки называли виновницу, но ни одна не могла показать, из какой трубы прилетела сажа. В папке было примерно столько же доказательств.

К полудню он написал три страницы. Не ответ, а перечень того, чего не хватало для ответа. Затем остановился. В записке просили замечания к завтрашнему вечеру, но человек, который дал ему дело, наверняка ожидал не только осторожности. Он хотел увидеть, способен ли Андрей сделать шаг дальше бумаги.

Тогда Андрей вернулся к заводу № 179 и стал вспоминать лица. Не начальников – людей в цехах, с которыми работал. Наладчика, который мог по звуку определить разбитый подшипник. Снабженца, державшего в кармане маленький блокнот с фамилиями вагонных диспетчеров. Мастера, однажды сказавшего: «План у нас государственный, а гайка частная: пока сам не найдёшь, никто не принесёт». В тот день они смеялись. Теперь смех казался преждевременным.

Если кто-то действительно подменял движение оборудования отчётными цифрами, страдать должен был не тот, кто ставил подпись в Москве. Останавливался цех, люди оставались на ночную смену, завод срывал смежные поставки. Ошибка в одной ведомости расходилась по стране, как трещина по стеклу.

На четвёртой странице он впервые записал не вопрос о виновных, а предложение о срочной проверке фактического наличия станков. Пока начальство искало бы виновного, цеху всё равно пришлось бы ждать оборудование.

III

Бережной пришёл без предупреждения, около двух. Анна Фёдоровна узнала его сразу и впустила без расспросов. Андрей услышал знакомый кашель в прихожей и успел прикрыть папку газетой.

— Ты тут поселился надолго? – спросил Бережной, входя. – Или мне снова искать тебя по всей Москве?

— Пока не выселяют.

Бережной снял плащ, повесил его на спинку стула. С июля Бережной будто постарел. Он всё так же замечал в комнате каждую мелочь, но двигался осторожнее, словно не хотел тревожить больное место.

— Был вчера? – спросил он.

— Был.

— Живой вернулся. Уже хорошо.

Андрей убрал газету. Бережной увидел папку и не притронулся к ней.

— Тебе это дали?

— Утром принесли.

— Кто?

— Человек с синими пальцами. Фамилии не назвал.

— Копировщик, значит. Удобная профессия. Ничего не знает, всё держал в руках.

Андрей подвинул к нему лист с вопросами.

— Посмотри.

Бережной не взял.

— Меня просили не вмешиваться.

— Кто просил?

— Люди, у которых сейчас хватает дел. – Он сел и помолчал. – Ты вчера договорился, что мне скажут, если тебя захотят убрать. Я благодарен. Но это не значит, что я должен сидеть над каждым твоим листом. Иначе зачем им ты?

Андрей откинулся на спинку кровати. Андрей ощутил укол обиды и тут же разозлился на себя. Бережной не был обязан превращаться в его секретаря только потому, что однажды помог выжить.

— Ты знаешь Николая Павловича?

— Знаю нескольких. У каждого есть фамилия.

— Тот, что говорил со мной вчера, свою бережёт.

— Тогда береги и ты вопросы, которые задаёшь о нём.

— Старик говорил с Хрущёвым. При Николае Павловиче. Ты знал?

Бережной поднял глаза. Андрей заметил, как на секунду напряглась кожа у его виска.

— Я знал, что старик вошёл в кабинет, – сказал он. – И вышел оттуда другим человеком. Сел в машину, попросил воды. Потом долго смотрел на руки. Мне тогда показалось, что его трясёт от усталости. Теперь думаю – от того, что услышал.

— Он ничего тебе не рассказал?

— Сказал, что человек на той стороне стола не глуп. И что этого недостаточно.

Андрей мысленно повторил последнее слово. «Недостаточно». Что именно Матвеев ожидал услышать от Хрущёва?

— Ты видел бумаги, которые он принёс?

— Только часть. Записку с тремя словами. Сведения по людям. Никакого рассказа о будущем там не было.

— А о чём говорили?

— Я был внизу. Если бы слышал разговор, сказал бы. Не заставляй меня оправдываться за закрытую дверь.

Андрей отвёл глаза. Бережной вытащил папиросу, повертел в пальцах, не закурил.

— Я пришёл не за этим. Вчера Рябов предупредил меня, что тебя будут проверять. Не пугайся: не обязательно так, как проверяли раньше. Могут дать бумагу с ошибкой. Могут попросить сделать вывод, которого из бумаги не следует. Могут подвести человека, который очень хочет услышать нужный ответ.

— Уже дали.

— Вот и хорошо. Значит, ещё не забыли, что ты человек, а не справочник.

— Ты говоришь так, будто это преимущество.

— Пока да.

Бережной наконец закурил, открыв форточку. Дым уходил наружу, но запах оставался в комнате. Он спросил о хозяйке, о еде, о том, не нужен ли Андрею новый костюм. После разговора о Хрущёве вопросы о костюме и еде прозвучали почти нелепо. Бережной, однако, слушал ответы внимательнее, чем прежде.

— Ты сам как? – спросил Андрей.

— Служу.

— Это не ответ.

— Для моей службы другого иногда нет.

Бережной улыбнулся одним углом рта, и Андрей ответил улыбкой. В ней не было ни политики, ни тайны, ни просьбы предсказать завтрашний день.

— А Лучко? – спросил он.

— Пишет. На своей земле, у своих начальников. Живёт, как умеет. Про часы не спрашивал?

Андрей достал их из кармана. Бережной посмотрел на трещину, не протянув руки.

— Завёл.

— Вижу.

— Отстают.

— Они и у Лучко отставали. Он говорил, что так даже лучше: всегда есть повод прийти на службу пораньше.

Они помолчали. В июле Андрей мог бы рассмеяться. Теперь он только провёл пальцем по стеклу.

— Слушай, – сказал Бережной. – Одна вещь. Ты там, наверху, не старайся быть стариком. Его уже нет. И если они зовут тебя потому, что надеются получить второго такого же, это их ошибка. Не твоя.

— А если без него у меня ничего не получится?

— Тогда ты хотя бы будешь знать, что пробовал сам.

Он поднялся, надел плащ и у двери остановился.

— В папке есть новосибирские бумаги?

Андрей задержал руку на дверной ручке.

— Есть.

— Проверь даты. Особенно там, где распоряжение идёт раньше основания для него.

— Ты ведь сказал, что не вмешиваешься.

— Я не вмешиваюсь. Я старый человек и люблю порядок в делопроизводстве.

Бережной вышел. На столе осталась незажжённая папироса. Андрей взял её, уже направился к двери, но остановился и положил рядом с часами.

IV

В три часа Андрей обнаружил, что Бережной был прав.

Распоряжение о перенаправлении груза датировалось двадцать девятым августа. Ведомость, в которой груз впервые появлялся как предназначенный для завода, составили тридцать первого. Подделки это не доказывало: план могли утвердить до оформления ведомости. Но номер распоряжения начинался с букв, которых не было ни в одном другом документе этой группы. Андрей перелистал всю папку. Такой же индекс обнаружился только однажды – в письме, которое вообще не относилось к Новосибирску.

Он поднёс листы к окну. Бумага была разной толщины. На одном копировальный слой давал синеватый оттенок, на другом почти чёрный. Само по себе различие ничего не доказывало. Но кто-то намеренно собрал эти копии в одну папку. Андрей пока не знал, с какой целью.

Андрей записал: «Нельзя считать дату распоряжения доказательством подлога без журнала регистрации». И ниже: «Проверить принадлежность индекса». Потом задумался, зачеркнул вторую строку и написал точнее: «Установить, кто имел право присваивать индекс, и был ли документ зарегистрирован».

Андрей перечитал обе даты. В университетской библиотеке можно было ошибиться в трактовке документа и получить замечание преподавателя. Здесь ошибку могли превратить в обвинение. А если промолчать о настоящей недостаче, завод так и останется без оборудования.

К вечеру он написал заключение на шести страницах. В нём не оказалось ни одной фамилии виновного. Он указал, что имеющихся материалов недостаточно для установления фактического движения груза, перечислил отсутствующие документы и предложил сверить три независимых источника: журналы отправления, железнодорожные накладные и записи приёмки на предприятии. Отдельно отметил риск ошибочного обвинения работников снабжения по неполной переписке.

Закончив, Андрей прочёл всё вслух. Фразы получились сухими, местами казёнными. Он переписал два абзаца. В одном убрал слово «очевидно», потому что ничего очевидного там не было. В другом заменил «допущено нарушение» на «не подтверждено соблюдение порядка». На бумаге разница была почти незаметной. Для работника, которому предстояло объяснять исчезновение вагона, – существенной.

На последней странице он добавил короткое замечание, которого от него не просили: «Если целью проверки является предупреждение остановки производства, установление виновного не может подменять восстановление поставки. Необходимо отдельно определить, где груз находится сейчас и может ли быть доставлен без ожидания окончания служебного разбирательства».

Он отложил карандаш. В комнате стемнело. Хозяйка принесла лампу и поставила на край стола, не спрашивая разрешения.

— Вы весь день над бумагами. Глаза испортите.

— Скоро закончу.

— Все так говорят. А потом очки надевают.

Андрей снова взглянул на последнюю страницу. Главный вопрос там был не о том, кого наказать, а о том, как вернуть груз на завод.

В девятом часу он вышел к булочной, чтобы позвонить Бережному. Передумал у самой двери. Тот уже сделал всё, что счёл нужным. Андрей вернулся домой, положил заключение под папку и лёг. Заснуть удалось только после полуночи.

V

Москва. 16 сентября 1953 года.

На следующий день мужчина с синими пальцами появился в половине одиннадцатого. На этот раз он не снимал плаща и не улыбался.

— Готово?

Андрей протянул папку и заключение.

— Готово. Но в вашем перечне нет двух документов, без которых делать окончательный вывод нельзя.

— Я не составлял перечень.

— Тогда передайте тому, кто составлял.

Мужчина просмотрел количество листов, положил их в свёрток и достал из кармана маленький конверт.

— Вам ответ.

Внутри лежала карточка с адресом и временем: «Сегодня. 17.30». Ни имени, ни печати. Адрес был в центре, неподалёку от места вчерашней встречи.

— Мне туда явиться одному?

— Как пожелаете. Только беседа рассчитана на двоих.

— А если я не приду?

— Тогда никто не сможет сказать, что вы не имели выбора.

Он ушёл. Андрей долго смотрел на карточку. В этой системе даже приглашения составляли так, чтобы никто не отвечал за их смысл.

К пяти он добрался до нужного дома. Улица была оживлённая: мимо шли женщины с сумками, двое школьников толкали велосипед с пробитой шиной, у подъезда грузили в машину деревянные ящики. Ни охраны, ни особых примет. Андрей поднялся на второй этаж, нашёл дверь с табличкой учреждения, название которого ничего ему не говорило, и постучал.

Открыл вчерашний сопровождающий в сером пальто. Сегодня пальто висело у него на руке.

— Вас ждут.

— Николай Павлович?

— Он здесь.

— Теперь можно узнать фамилию?

Мужчина чуть помедлил.

— Не от меня.

В приёмной пахло полированной мебелью и горячим железом от электрического чайника. На столе лежала свежая «Правда». Андрей увидел заголовок о сельском хозяйстве, вспомнил сентябрьский Пленум и невольно задержался. За последние дни газетные страницы заполнили слова о заготовительных ценах, животноводстве, колхозных доходах. Хрущёв вступал в новую должность не с громкого международного заявления, а с обещания накормить страну. В учебнике это занимало несколько страниц. Здесь от этих страниц зависели цены, урожай, закупки, жизнь людей, которые никогда не увидят Москвы.

Дверь кабинета открылась. Николай Павлович вышел сам.

— Проходите, Андрей Сергеевич. Сегодня у нас меньше времени, зато больше ясности.

— Я бы предпочёл наоборот.

— Это бывает редко.

На столе лежало его заключение. Николай Павлович не предложил сесть сразу. Он перелистывал страницы, задерживаясь на подчёркнутых карандашом местах. Андрей увидел, что подчеркнули не выводы, а вопросы.

— Вы никого не обвинили, – сказал хозяин кабинета.

— У меня не было оснований.

— В письмах названы ответственные лица.

— Ответственный за бумагу не обязательно отвечает за то, что с грузом сделали после отправления.

— Но кто-то же должен отвечать.

— Должен. Для этого нужно установить, что произошло.

Николай Павлович положил заключение на стол.

— У нас нередко бывает обратный порядок. Сначала устанавливают, кто отвечает, потом подбирают происшествие. Не всегда по злому умыслу. Иногда так быстрее.

— Быстрее для кого?

— Для того, кто докладывает наверх.

Он показал на кресло. Андрей сел. Теперь ему было легче смотреть на собеседника. Вчера Николай Павлович держал преимущество тайны; сегодня на столе лежала работа, которую можно обсуждать по существу.

— Вы отметили, что распоряжение появилось раньше ведомости, – продолжил Николай Павлович. – Почему не назвали это подлогом?

— Потому что журнал регистрации не приложен. Документ могли составить на основании предварительного решения.

— А если журнала не существует?

— Тогда вопрос, кто имел право отдать распоряжение без регистрации.

— Хорошо. Теперь представьте, что завтра мы пришлём вам журнал. Там будет нужная запись. Послезавтра выяснится, что запись внесли задним числом. Что вы напишете?

— Что документ нельзя считать независимым подтверждением.

— А если его заверят три начальника?

— Их подписи подтвердят, что они его заверили.

Николай Павлович усмехнулся, впервые без усталости.

— Вы неудобный человек.

— Мне казалось, именно таких вы ищете.

— Мы ищем людей, которые понимают, когда можно быть неудобными. С этим у вас пока труднее.

Он взял из ящика стола другой лист. Андрей узнал знакомую строку: завод № 179. Но теперь рядом стояла железнодорожная накладная, которой не было в папке. Дата совпадала с одной из ведомостей. Пункт назначения – нет.

— Вчера вы предположили, что груз мог уйти не туда. Он действительно ушёл не туда. С согласия руководителя, чья подпись стоит на распоряжении. Подпись подлинная. А вот объяснение, зачем это сделано, в деле отсутствует.

— Куда ушёл груз?

Николай Павлович закрыл ладонью часть строки.

— Этого я пока не скажу.

— Тогда я по-прежнему не могу ответить, было ли нарушение.

— Я и не прошу. Меня интересовало, станете ли вы изображать уверенность, когда её нет.

Андрей посмотрел на ладонь, закрывающую адрес. Вчера она закрывала папку. Сегодня – половину накладной. Человек не менял приёмов. Менял только содержание.

— Это проверка? – спросил Андрей.

— Разумеется. Но не только вас.

— Кого ещё?

— Тех, кто готовил дело. В одной папке мы собрали бумаги из разных учреждений. Некоторые из них не должны были противоречить друг другу. Однако противоречат. Мне нужно понять, кто видит это сразу, а кто начинает оправдывать собственное ведомство.

— И каков результат?

— Пока вы единственный, кто спросил, где груз находится сейчас.

Андрей почувствовал, как в нём поднимается недоверие. Похвала в закрытом кабинете часто стоила дороже выговора. За ней следовало поручение, отказаться от которого становилось трудно.

— Что вы хотите от меня?

Николай Павлович отложил лист.

— Сначала я хочу ответить на вопрос, который вы задавали вчера. Моё имя – Николай Павлович Лавров. Я работаю с материалами, поступающими для подготовки решений по нескольким направлениям. Моя должность вам пока не поможет. В удостоверении написано меньше, чем я делаю, и больше, чем мне хотелось бы.

Андрей выслушал без выражения. Фамилия могла быть настоящей. Могла быть временной. Он не стал уточнять.

— Вы присутствовали при разговоре старика с Хрущёвым?

— При части разговора. Не при всём. Я говорил вам правду, но не всю правду. Разница для вас важна, я понимаю.

— Очень.

— Тогда и вы не требуйте от меня того, чего я не знаю. Старик пришёл ночью с определёнными сведениями. Часть мы проверили. Часть проверить невозможно. По одному пункту он отказался объяснить источник. Никита Сергеевич несколько раз спрашивал, откуда у него такая уверенность. Ваш знакомый ответил: «Не из этих бумаг». Больше ничего.

Андрей почувствовал знакомый холод в груди. Старик всегда умел сказать правду так, чтобы она не стала признанием.

— Какие сведения он передал?

— Не все относятся к вам.

— Я не спрашиваю, что вы считаете относящимся ко мне. Я спрашиваю, что он сказал.

Лавров поднялся, подошёл к окну и поправил занавеску. За стеклом мужчина в рабочей куртке катил тележку с ящиками. В кабинете стало тихо. Андрей уже приготовился услышать отказ, но Лавров заговорил.

— Он предупредил, что после победы над Берией опасность не закончится. Что люди, избавившиеся от одного сильного противника, начнут бороться между собой. Что в этой борьбе государственные решения будут использовать как личные аргументы. Никита Сергеевич на это рассердился. Сказал, что без борьбы не бывает политики, а стране сейчас нужен порядок. Ваш знакомый не спорил. Он попросил запомнить: порядок в бумагах ещё не означает порядка в стране.