Право на возвращение

Александр Ладогин

Право на возвращение

Глава первая. Восемь утра

I

Москва. 14 сентября 1953 года.

Часы шли неровно. Андрей заметил это ещё ночью, когда лежал с открытыми глазами и слушал, как в соседней комнате хозяйка ворочается на скрипучей кровати. Один удар был сухим и отчётливым, следующий запаздывал, словно механизм всякий раз передумывал продолжать. К утру отставание составило четыре минуты. Мелочь, которую можно было бы не заметить, если бы он не просыпался каждый час.

Он положил их на подоконник рядом с карманным зеркальцем и записал отставание на клочке бумаги. В другой жизни он сверился бы с телефоном и через секунду забыл об этом. Здесь приходилось ждать радиосигнала или сверяться с вокзальным циферблатом. Андрей поставил рядом с цифрой дату, сложил листок вдвое и оставил под зеркальцем.

В шесть хозяйка затопила печь. Андрей услышал, как она постучала кочергой, как зашуршала газета, как загудело пламя. Он встал, умылся над тазом холодной водой и вытерся полотенцем, которое за лето сделалось тонким посередине. Из окна был виден мокрый сад. Ночью прошёл дождь; листья лип лежали на дорожке, прилипшие к земле, и только один, жёлтый, держался на паутине между ветками. Ветер раскачивал его, но паутина держала.

К восьми за ним пришлют машину. Вчера он услышал в этом приглашение. Ночью передумал: слишком мало оставалось возможностей отказаться, если водитель уже знает адрес.

Вчера Рябов не назвал ни фамилии, ни должности человека, который желал его видеть. Сказал только: тот, кто принимал старика ночью на Старой площади, знает, что старик умер. И хочет говорить с наследником. Андрей оставил слово без ответа. Наследуют имущество, долги, чужие обещания. Что досталось ему, ещё предстояло узнать. Уточнять при Рябове значило признать, что ему и впрямь есть что наследовать.

Он достал из комода омскую тетрадь. Задняя обложка была пробита пулей; слипшиеся страницы образовали плотную неровную пластинку, которую невозможно было развернуть, не разрушив. На первой странице два почерка стояли рядом, словно два человека успели переброситься последними словами и разошлись.

«Пока».

«Узнал».

Он не стал перечитывать остальное. Завернул тетрадь в чистую тряпицу и спрятал под нижнюю доску ящика со старыми журналами. Часы убрал во внутренний карман. Оставить их дома он не решился: всё равно целый день прислушивался бы к отсутствующему тиканью.

За завтраком хозяйка поставила перед ним блюдце с двумя ломтями хлеба и варёным яйцом. Ей было за шестьдесят, она называла его Андреем Сергеевичем и никогда не спрашивала, откуда он приехал. Её сын погиб под Ленинградом, фотография в гимнастёрке стояла за стеклом буфета. Иногда Андрей ловил на себе её взгляд – не материнский даже, а проверяющий: цел ли, не простужен ли, не слишком ли худ.

— Вы сегодня рано, – сказала она.

— Дела в городе.

— Дождь обещали опять. Возьмите плащ.

Андрей снял плащ с крючка. Пока он застёгивал ворот, хозяйка завернула что-то в бумагу и протянула ему.

— На дорогу. Пирожок с картошкой.

— Я ведь ненадолго.

— Так и сын говорил.

Она сказала это без укоризны. Андрей взял свёрток. На дверце буфета снова съехала латунная петля; он уже дважды обещал её поправить. Можно было бы снять плащ, достать отвёртку и остаться до обеда. Но за окном послышался мотор, и хозяйка первой повернула голову к воротам.

У ворот парка он был без десяти восемь. Дождя не было. По дороге проехал грузовик с пустыми деревянными ящиками, за ним велосипедист в кепке. Андрей постоял у афишной тумбы, где под свежим объявлением о концерте торчал угол старой бумаги. В кармане тикали часы. Он сверился с уличным циферблатом: четыре минуты разницы. Не больше.

Ровно в восемь к тротуару подошла чёрная машина. Не новая, с потёртой краской у ручки задней дверцы. Водитель остался за рулём. С переднего сиденья вышел мужчина в сером пальто, хотя утро было тёплым. Лет сорок, лицо узкое, волосы зачёсаны назад. Он не оглядывался, но Андрей сразу заметил, что мужчина увидел и велосипедиста, и дворника на другой стороне улицы.

— Андрей Сергеевич?

— Кто спрашивает?

— Меня просили вас доставить.

— Куда?

— Это объяснят на месте.

— Тогда я подожду, пока вам разрешат объяснить здесь.

Мужчина посмотрел на него чуть внимательнее. Не рассердился. Раздражённого сопровождающего было бы проще понять.

— Полковник Рябов передал, что вы согласились.

— Полковник передал, что машина будет в восемь. Согласие я никому не передавал.

Мужчина сунул руку во внутренний карман, и Андрей почувствовал, как напряглись плечи. Но тот достал только сложенный вчетверо листок. На бумаге не было печати. Несколько слов были написаны крупно, с нажимом: «Человек, который был у меня ночью, назвался Матвеевым. Если придёт другой, сначала спросите о часах».

Андрей не взял листок. Почерк он узнал по последнему слову: «часах» растянулось почти до самого края, как в записке, которую показывал Бережной. Но сходство почерка ещё не доказывало подлинности послания.

— Что с часами? – спросил он.

— Этого мне не сообщили.

— Хорошо. Поедем.

Мужчина сложил листок. На лице у него впервые появилась настоящая эмоция: облегчение, короткое и сразу спрятанное. Он открыл заднюю дверцу. Андрей сел, держа бумажный свёрток с пирожком в руке. Мужчина устроился рядом, не впереди. Машина тронулась.

II

Москва за окном была занята своими делами. Люди торопились к трамваям, женщина в синем платке вела двух школьников за руки, у булочной разгружали мешки. Утренний город вёл себя так, будто самое страшное осталось позади. Война закончилась восемь лет назад, Сталин умер полгода назад, вчера по радио объявили нового Первого секретаря. Люди шли на работу, покупали хлеб, ругались из-за очереди. За закрытыми дверями принимали решения, о которых эти люди могли узнать через неделю – или никогда.

Андрей старался не смотреть на сопровождающего слишком часто. Встречные улицы он узнавал, хотя ездил по Москве мало. Машина двигалась в сторону центра, затем замедлилась в потоке у перекрёстка. Водитель ни разу не спросил дороги.

— Вы служите у Рябова? – спросил Андрей.

— Нет.

— У Бережного?

— Нет.

— Тогда у кого?

— Сегодня я сопровождаю вас.

— Удобная должность. Можно не отвечать ни на один вопрос.

Мужчина не улыбнулся.

— У меня есть инструкция. В ней три пункта. Забрать вас, доставить, не разговаривать о деле.

— А если бы я не сел?

— Доложил бы, что вы отказались.

— И всё?

— Остального в инструкции нет.

Это прозвучало достаточно правдоподобно. Андрей отвернулся к окну. Сопровождающий не пытался казаться другом и не демонстрировал власть. Он был человеком, которому поручили ограниченный участок работы. Такие люди в системе были опасны не сами по себе, а потому, что каждый знал только свой участок.

На одном из поворотов Андрей заметил, что они не едут прямо к зданию на Старой площади. Машина прошла ещё два квартала и остановилась у неприметного подъезда, где не было ни таблички, ни часового. Только дворник с метлой стоял у водосточной трубы и делал вид, что внимательно изучает лужу.

Сопровождающий первым вышел на тротуар.

— Пожалуйста.

Внутри пахло мокрой штукатуркой и мебельной политурой. На лестнице лежала дорожка, закреплённая металлическими прутьями. На втором этаже их встретила женщина в тёмном платье, спросила фамилию и заглянула в небольшой список. Ни паспорта, ни пропуска она не потребовала. Либо здесь заранее знали, кого ждут, либо правила действовали не для всех. Андрей не стал выбирать более приятное объяснение.

Его провели в комнату ожидания. Стол, два стула, графин воды под перевёрнутым стаканом, на стене календарь с изображением уборки урожая. Окно выходило во двор. Через открытую форточку доносился стук молотка.

— Подождите, – сказал сопровождающий и ушёл.

Андрей сел так, чтобы видеть дверь. На столе лежала вчерашняя «Правда». Он развернул её, но не стал читать. Под заголовками о сельском хозяйстве ему мерещились другие строки: арест, измена, показания. Он уже однажды вошёл в государственное учреждение человеком, который знает слишком много, и тогда всё зависело от того, поверят ли ему. Теперь он боялся другого: что ему поверят слишком охотно.

Дверь открылась без стука. Вошёл человек лет пятидесяти, невысокий, в тёмном костюме, с чуть припухшими веками и тяжёлой походкой. Он нёс тонкую папку без надписи. За ним появился другой, моложе, с блокнотом, но первый остановил его жестом.

— Пока не надо. Подождите снаружи.

Молодой человек вышел. Дверь закрылась.

— Коржев Андрей Сергеевич? – спросил вошедший.

— Да.

— Садитесь. Вы уже сидели – так и продолжайте. Я не люблю, когда ради меня встают без нужды.

Он положил папку на стол и сам сел напротив. Несколько секунд рассматривал Андрея без враждебности, но с такой сосредоточенностью, словно пытался вспомнить, где видел его прежде.

— В июле здесь был один старик, – сказал он наконец. – Представился Иваном Петровичем Матвеевым. Документов почти не имел. С ним говорили ночью. Вы его знали?

— Знал.

— Насколько близко?

Андрей посмотрел на папку. Она была тонкая, без завязок, с загнутым уголком. Он вдруг вспомнил, как в 1944 году следователь постукивал пальцем по папке, в которой лежало всё, что могло погубить его жизнь. Сейчас никто даже не прикасался к папке. От этого легче не становилось.

— Достаточно, чтобы прийти сюда, – ответил он.

Человек кивнул. Ему явно не понравилась уклончивость, но он принял её как условие разговора.

— Я не буду спрашивать, кем он вам приходился. Это может подождать. Меня интересует другое: он рассказывал вам, зачем приехал в Москву?

— Чтобы не допустить одного решения.

— Какого?

— Я не знаю, что именно он сообщил вам.

— Мне? – Собеседник впервые улыбнулся. – Вы быстро определили, что я присутствовал при разговоре.

— Вы не сказали, что слышали о нём. Вы сказали: «С ним говорили ночью». И сейчас спрашиваете так, будто хотите сравнить два рассказа.

Улыбка исчезла, но взгляд стал живее.

— Хорошо. Значит, старик не ошибся в одном.

— В чём?

— Сказал, что после него может прийти молодой человек, который не станет рассказывать всё первому встречному.

Андрей почувствовал неприятный холод под рёбрами. Старик говорил о нём заранее. Не просто надеялся, что кто-то продолжит дело, а рассчитывал на эту встречу.

— Назовите себя, – сказал Андрей.

Человек помедлил.

— Вы имеете право знать, кто перед вами. Но прежде я хочу понять, чего вы хотите сами.

— Жить.

— Все хотят.

— Не все успевают.

Собеседник опустил взгляд на папку. Андрей заметил, что пальцы у него крупные, с коротко подстриженными ногтями; на указательном пальце чернильное пятно. Человек привык читать и подписывать бумаги сам. Или хотел, чтобы так думали.

— Ваш старик, – сказал он, – пришёл с предложением, которое нельзя было ни принять, ни отвергнуть без проверки. Проверка дала результат. Не полный, но достаточный, чтобы его не забыли. Теперь его нет. Остался вопрос: можно ли доверять тому, кто пришёл после него?

— Если хотите доверять, не начинайте с ловушки.

— А если не начну, как узнаю?

— Никак. Придётся рискнуть.

Они помолчали. За окном снова ударил молоток, три раза подряд. Человек отодвинул папку на ладонь от себя.

— Справедливо. Тогда начнём с того, что я знаю. В ночь после ареста Берии к Никите Сергеевичу Хрущёву пришёл неизвестный старик. Говорили без стенографиста. Я присутствовал не при всём разговоре. Потом старик ушёл. Через несколько дней его убили. Всё правильно?

Андрей положил ладонь на край стола. До этой минуты он допускал, что перед ним чиновник, которому пересказали историю. Теперь прозвучало имя человека, к которому действительно ходил старик. Не было ни удивления, ни облегчения. Только новая степень опасности.

— Правильно настолько, насколько я могу подтвердить, – сказал он.

— Вот и я могу подтвердить не всё. – Собеседник наконец представился. – Николай Павлович. Фамилию пока оставим для следующего разговора. Я работаю в аппарате Центрального Комитета. Это не секрет, но сегодня вам от моей фамилии пользы не будет.

— Мне от неё будет возможность проверить вас.

— Проверите. Через полковника Рябова. Я не против.

Это была первая уступка. Андрей решил не тратить её сразу.

III

Николай Павлович открыл папку. Внутри лежали три листа. На первом – машинописный текст, на втором – несколько рукописных строк, третий был чистым. Чистый лист Андрей заметил прежде остальных. В учреждениях такие листы редко кладут без причины.

— Ваш знакомый не просил денег, должности, квартиры, – сказал Николай Павлович. – Не требовал освободить заключённого или наказать врага. Он хотел, чтобы одно решение было принято вовремя. Это странно для человека, который, по словам полковника, едва держался на ногах.

— Он считал, что времени у него нет.

— Времени нет ни у кого. Разница только в том, кто это понимает.

Андрей узнал интонацию старика в собственном молчании. Он не собирался подсказывать собеседнику, что именно тот должен сказать дальше.

— Никита Сергеевич сейчас занят другими вопросами, – продолжил Николай Павлович. – Вы слышали вчера сообщение о Пленуме?

— Слышал.

— Значит, понимаете, что разговор у нас происходит в неудобное время.

— Для кого?

— Для человека, который хочет быть уверен, что решение принадлежит ему, а не тому, кто приносит бумагу.

Николай Павлович произнёс это осторожно. Сентябрьское голосование осталось позади; теперь в его голосе слышалась другая забота – что сделают с властью те, кому она досталась.

— В стариковых сведениях были даты, – сказал Николай Павлович. – Не только прошедшие. Он назвал несколько событий, которые, по его словам, ещё случатся. Одно уже подтвердилось. Второе мы проверяем. Третье относится к будущему году.

— Вы хотите, чтобы я подтвердил его слова.

— Нет. Подтверждение мне ничего не даст. Мне нужно понять, что делать, если он был прав.

Вот теперь разговор стал настоящим. До этого Николай Павлович проверял человека. Сейчас проверял собственную способность воспользоваться тем, что услышал.

— Если он был прав, – сказал Андрей, – первым делом перестаньте считать его сведения приказом к действию.

— Объясните.

— Дата может быть точной. Причина – нет. Он знал один ход событий. Но уже вмешался в него. Значит, некоторые его даты могли устареть в ту минуту, когда он вышел из кабинета.

Николай Павлович долго смотрел на него.

— Вы хотите сказать, что сведения могут измениться от того, что ими воспользовались?

— Именно.

— Тогда чего они стоят?

— Столько же, сколько прогноз погоды, если по нему решили построить плотину. Прогноз может быть хорошим. Но плотину всё равно надо рассчитывать.

— Вы учились на инженера?

— Нет.

— Заметно. – Николай Павлович впервые засмеялся, коротко и негромко. – Инженер бы меня сейчас замучил цифрами.

Андрей улыбнулся против воли. Разговор внезапно стал похож на обычный спор взрослых людей, и от этого опасность не исчезла, а сделалась более ощутимой. Удобнее всего ошибаются тогда, когда перестают замечать, с кем разговаривают.

— Мне нужен человек, – сказал Николай Павлович, – который умеет отличать предупреждение от приказа. И который не станет бегать с каждым предсказанием к начальству. Вы можете быть таким человеком?

— Зависит от того, что вы собираетесь поручить.

Николай Павлович перевернул первый лист. На обороте была напечатана таблица с тремя графами: дата, сообщение, источник. Андрей успел увидеть две строки, прежде чем собеседник положил на лист ладонь. Одна дата относилась к октябрю 1953 года. Вторая – к весне 1954-го. Содержания он не разобрал.

— Пока ничего, – сказал Николай Павлович. – Сначала проверка. Не вашей памяти. Вашей осторожности.

— В чём она заключается?

— Мы дадим вам несколько материалов. Они относятся к промышленному вопросу, который сейчас обсуждают в разных ведомствах. Вы прочтёте и напишете, какие решения кажутся вам опасными. Без ссылок на будущее. Только то, что можете доказать по документам.

— А если в документах нет главного?

— Тогда так и напишете.

— Кто будет читать?

— Сначала я.

— Потом?

— Посмотрим.

Андрей вспомнил Бережного. Тот всегда говорил, что у любой бумаги есть две жизни: одна – когда её пишут, другая – когда она попадает к человеку, которого автор не предполагал. Старик знал это ещё лучше. Его дневники теперь лежали в 2026 году – если тот год вообще существовал в прежнем виде.

— У меня условие, – сказал Андрей.

— Слушаю.

— Никаких действий в отношении людей, с которыми я связан, без моего ведома. И никакого использования их как средства давления.

— Вы ставите условия Центральному Комитету?

— Нет. Человеку, который просит меня работать.

Николай Павлович выслушал его, не меняя выражения лица. Затем вынул из папки чистый лист, положил перед Андреем и подвинул карандаш.

— Запишите. Своими словами. Я не обещаю невозможного. Но могу обещать, что прочту лично и не передам дальше без разговора с вами.

Андрей посмотрел на лист. На нём не было ни штампа, ни даты. Обещание, записанное таким образом, почти ничего не стоило. Но отказ от него стоил ещё меньше. Он написал три короткие строки, указал дату и поставил подпись: «А. С. Коржев».

Николай Павлович прочёл, сложил лист пополам и убрал отдельно от папки.

— Теперь моё условие. Вы не рассказываете никому о том, что здесь услышали. Даже полковнику Бережному. Если вам понадобится его помощь, сначала скажете мне.

— Не могу согласиться.

— Почему?

— Потому что он уже отвечал за мою жизнь. И один раз не смог уберечь человека, который мне дорог. Если я теперь начну скрывать от него угрозу, это будет не осторожность, а предательство.

Николай Павлович потёр переносицу. На мгновение в нём проступила усталость человека, которому с утра приходится решать слишком много чужих вопросов.

— Бережной вам доверяет?

— Думаю, да.

— А вы ему?

— Да.

— Тогда будем считать его исключением. Но только его.

Андрей кивнул. Он получил больше, чем ожидал. Или ему позволили думать, что получил.

IV

Когда разговор, казалось, закончился, Николай Павлович закрыл папку и неожиданно спросил:

— Вы верите, что человек может знать собственную смерть?

Андрей не сразу нашёл ответ. Перед глазами возникла арка, июльское солнце, старик в чужом фартуке, который успел сделать один шаг навстречу пуле. Старик знал о многом. Но знал ли о той секунде? Если знал, почему не ушёл? Если не знал, отчего оказался там, где его ждали?

— Может предполагать, – сказал Андрей. – Знать – другое.

— Ваш знакомый сказал ночью одну вещь. Не о стране. О себе. Сказал, что если придётся выбирать между его жизнью и жизнью другого человека, он уже сделал выбор. Тогда это выглядело красивой фразой. Потом пришло известие о стрельбе.

Андрей смотрел на закрытую папку. Он чувствовал, как холодеют пальцы. Старик не оставил ему объяснения. Не написал в тетради, почему вышел к арке. Не сказал, что ждёт его впереди. А здесь, в чужой комнате, кто-то произносил слова, которые он сам должен был услышать первым.

— Кому он это сказал?

— Никите Сергеевичу.

— При вас?

— При мне.

— И что ему ответили?

Николай Павлович посмотрел на часы над дверью.

— Это я вам расскажу в следующий раз. Если он состоится.

Андрей поднялся. Теперь ему хотелось уйти немедленно. Не потому, что разговор стал опасным, а потому, что продолжать означало бы просить чужого человека объяснить смерть самого близкого и самого непонятного человека в его жизни.

У двери Николай Павлович остановил его.

— Ещё одно. Вы спрашивали, почему вас привезли не на Старую площадь. Не хочу, чтобы вы думали, будто вас прячут от милиции или заманивают в ловушку. Сегодня там слишком много людей. После Пленума все ищут друг друга, все хотят поговорить, все запоминают, кто к кому зашёл. А мне нужно, чтобы вы пока оставались обычным человеком.

— Обычным человеком, которого возят без объяснений в закрытые кабинеты?

— У каждого своё представление об обычной жизни.

— У меня оно другое.

— Вот и берегите его.

Он открыл дверь и позвал сопровождающего. Тот появился почти сразу, словно всё время стоял в коридоре.

— Отвезите Андрея Сергеевича обратно. Завтра с ним свяжутся.

— Где? – спросил Андрей.

— Там, где он сам сочтёт нужным. – Николай Павлович снова посмотрел на него. – И не спешите давать нам то, чего мы не просили. В этой стране слишком много людей пострадало от чужого усердия.

На улице дождь всё-таки начался. Мелкий, холодный, осенний. Машина ждала у тротуара. Андрей сел, и сопровождающий протянул ему сложенный бумажный пакет.

— Это вам передали.

Внутри лежал его пирожок с картошкой. Тот самый, который хозяйка дала утром. Андрей оставил его на столе в комнате ожидания, когда развернул газету. Бумага размокла по краю, пирожок давно остыл.

— Откуда он у вас?

— Женщина на этаже сказала, что вы забыли.

Андрей разломил пирожок пополам и съел, глядя на мокрое стекло. За окнами тянулись дома, вывески, остановки. Он пытался восстановить разговор по фразам, но мысли всё время возвращались к одной: старик заранее говорил о выборе между двумя жизнями. И сделал его.

До Измайлова доехали молча. Машина остановилась не у дома, а у входа в парк, где утром его забрали. Андрей вышел, поблагодарил водителя, хотя тот даже не повернул головы, и пошёл по аллее. Под ногами шуршали мокрые листья.

В комнате всё было на месте. Хозяйка ушла в магазин. На комоде лежала газета, в тазу стояла чистая вода. Андрей достал из-под доски омскую тетрадь, развернул тряпицу и открыл первую страницу. Прочёл оба слова, потом долго смотрел на пустое место ниже.

Он мог бы написать туда третье. Что-нибудь важное. Предупреждение, обещание, дату. Но вдруг понял, что каждое его слово однажды прочтёт Вера Андреевна, если будущее, из которого он пришёл, сохранится. Прочтёт, не зная, какой ценой оно написано. А может быть, и не прочтёт. Тогда все эти строки останутся просто бумагой.

Он закрыл тетрадь и взял отдельный лист. На нём записал всё, что сумел вспомнить о сегодняшнем разговоре: время, маршрут, приметы здания, вопросы, на которые собеседник не ответил. В конце вывел: «Старик предупреждал Хрущёва не только о сентябре. Есть сведения о 1954 годе. Проверить, что именно было сказано. Не доверять совпадениям».

Он перечитал запись и добавил ниже: «Николай Павлович. Фамилия неизвестна. Возможно, назвался не своим именем».

Часы, которые он выложил на стол, показывали половину первого. Он снова сверил их с репродуктором, когда передали сигнал точного времени. Теперь отставание составило почти пять минут.

Андрей завёл их и вдруг вспомнил последнюю фразу Николая Павловича: «Берегите обычную жизнь».

На кухне хлопнула дверь. Вернулась хозяйка. Она возилась с авоськой, тихо ругала мокрые ступени и звала его обедать. Андрей спрятал лист в книгу, тетрадь убрал обратно под доску и вышел помочь ей поставить кастрюлю на плиту.

За столом хозяйка спросила, удались ли дела.

— Пока не знаю, – сказал Андрей.

Она поставила перед ним тарелку щей.

— Значит, живы будем – разберёмся.

Он взял ложку. За окном снова застучал дождь. Часы, оставленные на столе в комнате, продолжали отставать. Сегодня Андрей решил их не поправлять.

Глава вторая. Человек со Старой площади

I

Москва. 15 сентября 1953 года.

К утру дождь закончился. На подоконнике осталась узкая полоса воды, которую ветер загнал под неплотно закрытую раму. Андрей вытер воду тряпкой, лежавшей возле рамы, и переставил часы подальше от сырости. За ночь они отстали ещё на четыре минуты. Переводить стрелки он не стал. Вместо этого достал вчерашний листок, сравнил две записи и убрал его под зеркальце. Механизм отставал с упрямой точностью. Причина оставалась неизвестной, но Андрей уже знал величину ошибки – а это было хоть что-то.

Сон рвался на короткие, тревожные отрезки. Не сам Николай Павлович мешал ему спать: тот почти ничего не обещал и потому казался понятнее людей, которые спешили заверить в своей помощи. Андрея тревожило другое: незнакомый человек знал о старике то, чего не знал он сам. И держал это знание в папке, всякий раз прикрывая ладонью страницу, когда Андрей пытался разглядеть написанное.