Неприкасаемых не бывает

Гостевая комната оказалась вдвое больше его иркутской комнаты. Выключателей в ней было больше, чем во всём доме Нины Аркадьевны. Глеб попробовал два. Один опустил шторы, другой зажёг подсветку где-то под потолком. Убедившись, что дом от этого не взлетел, остальные он оставил в покое. В ванной стояли три одинаковых флакона, различавшихся только мелкой надписью на итальянском. Он прочёл все три, ничего не понял и достал из рюкзака своё мыло.

В дверь постучала горничная, немолодая, в сером платье.

— Вам принести что-нибудь? Воду, чай, кофе?

— А из-под крана у вас пить можно?

— Конечно.

— Тогда я обеспечен.

Она окинула его внимательным взглядом – так оглядывают гостя, которому неизвестно, как угодить, – и ушла. Глеб решил, что в этом доме труднее всего будет убедить людей ничего для него не делать.

* * *

Гостей было человек четырнадцать. Андрей Павлович Ордынцев, крупный, грузный, с седым ёжиком и очками для чтения, сдвинутыми на лоб, в хорошем костюме без галстука, встречал каждого в дверях и каждого держал за плечо, пока говорил. «Решим», – доносилось до Глеба то справа, то слева. «Решим, Игорёк. Не бери в голову». Телефон хозяина лежал у прибора экраном вверх и время от времени загорался, и тогда Ордынцев на полсекунды выпадал из разговора, а возвращался в него громче, чем вышел. Елена, невысокая, сухая, с короткой стрижкой, в которой не прятала седины, сидела напротив мужа и следила не за гостями, а за его руками. Глеб это отметил: в доме был ещё один человек, который читает людей по рукам.

Рядом с Глебом посадили Эдуарда Семёновича Лунина, совладельца компании и крёстного Кирилла: высокого, худого, сутулого, с мягкой седой бородкой, в роговых очках и в кардигане под пиджаком. Лунин сразу взял над гостем шефство. Когда принесли закуски, он наклонился и показал на ряд вилок:

— С краю к середине, Глеб Сергеевич. Festina lente. Я в девяносто третьем на первом своём банкете начал с десертной ложки и меня потом два года звали Кутузовым.

— За что?

— За то, что отступал с потерями, но сохранил армию. – Лунин улыбнулся. – А котлету по-киевски я в тот вечер так и не взял. Она отбилась.

Затем он рассказывал, как Кирилл в пять лет сбежал с собственного дня рождения в гараж и уснул в машине водителя, а весь посёлок два часа искал его с фонарями. Рассказывал с таким удовольствием, что мальчик из истории казался почти его собственным. Тарелка перед Луниным весь вечер оставалась полной. Он то и дело трогал большим пальцем заусеницу на другом большом пальце, обгрызенную до крови, и это было единственное в нём, что не вязалось с удовольствием.

— Диета, Глеб Сергеевич, – пояснил он, перехватив взгляд. – Возраст.

Объяснение пришло раньше вопроса, а вопроса Глеб не задавал. Так отвечают те, кто ждёт, что спросят, и ответ держат наготове. Диета не обгрызает палец до крови. Глеб сделал лицо человека, которого это устроило, и отложил тарелку, заусеницу и готовый ответ на одну полку: крёстный хозяйского сына на дне рождения этого сына – не тот человек, у которого спрашивают, отчего ему не до еды.

Он сидел в единственном своём пиджаке среди людей, которые разговаривали суммами. Суммы были круглые и произносились легко, как названия городов. Трижды за вечер его спросили, как там, в тайге, – и только на эти вопросы он мог бы ответить по существу. Отвечал он коротко, и разговор с облегчением возвращался к ставкам рефинансирования. Под столом к нему пришёл палевый лабрадор, обнюхал ботинки, решил что-то про себя и лёг на них всей тяжестью. «Бублик, – сказала Елена через стол. – Он вас выбрал. Это не обсуждается».

Горецкий приехал позже остальных, к горячему, – подтянутый, загорелый в ноябре, с часами на тонком ремешке. Он не шумел: поздоровался с Еленой, поцеловал ей руку, поздравил Кирилла, несколько минут говорил о пробках на Новой Риге. За ним вошёл молодой человек с кожаной папкой, а следом третий – из тех, кого в толпе не замечаешь, пока не начнёшь искать: среднего роста, плотный, с аккуратной сединой, в тёмном свитере, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Запомнилось другое – рука. На тыльной стороне правой кисти у него белел старый ожог, гладкий, как вощёная бумага. Его никому не представили, и сам он ни с кем не заговорил. Сел в конце стола, спиной к стене, откуда видны и дверь в холл, и стеклянная дверь на террасу, – Глеб выбрал бы то же место. К вину не притронулся, ел мало и аккуратно, как едят на работе. Один раз их взгляды встретились над свечами. Третий не отвёл глаз и не задержал их, а перевёл дальше, на соседа Глеба, как переворачивают страницу, которую уже прочли.

С появлением Горецкого в столовой переменилось распределение внимания. Андрей Павлович стал вслушиваться в каждое его слово. Лунин, до того свободно переходивший от одного собеседника к другому, перебрался поближе к хозяину и больше от него не отходил. Глеб отметил и это: за столом, где все говорили о деньгах, человек, о деньгах не сказавший ни слова, оказался главным.

Горецкий был самым обаятельным человеком в комнате. Он помнил, у кого из гостей дочь поступила в Лондон, и спрашивал о дочери, а не о Лондоне. Над Глебом он пошутил первым и лучше всех:

— Глеб Сергеевич, а из переговоров вы тоже выводите? У меня есть партнёры, которых давно пора эвакуировать.

Засмеялись все. Ордынцев – громче всех и дольше, чем требовала шутка, и всё это время крутил на пальце обручальное кольцо. Горецкий поднял бокал за спасателя и не допил. Глеб заметил, что он не допивает ни одного бокала: пригубит и поставит, и официант, подливая, ни разу не добавил больше чем на палец. Так пьют люди, которым к концу вечера надо помнить всё, что сказано за столом.

Позже, когда подали кофе, Горецкий сам подошёл к Глебу – без бокала, с чашкой, которую держал за блюдце, как держат люди, выросшие не в ресторанах.

— Я вам должен извинение за шутку, – произнёс он вполголоса. – Над спасателями смеются те, кого ни разу не спасали. Меня в девяносто восьмом вытаскивали из-подо льда на Ладоге, и я до сих пор не знаю фамилии того мужика. Даже бутылку отдать некому.

Он говорил просто, без нажима, и рассказ тянул к себе – Глеб почувствовал эту тягу и отдал ей должное, как отдают должное чистой работе. Приём был старый: расскажи о себе то, чего не проверить, и собеседник откроется в ответ. Неприятнее было другое – история вполне могла оказаться правдой, и тогда приёмом её делало только то, когда и кому её рассказали. Горецкий спросил не про вертолёт и не про отшельника, а про то, что ели шестеро на седьмой день, и выслушал ответ так, как слушают ответ на настоящий вопрос. Глеб нарочно назвал день, когда их вывезли, на сутки позже настоящего – проверка, которой его учили для разговоров с незнакомыми. Горецкий не поправил. Либо не знал, либо знал достаточно, чтобы не показывать, что знает. Второй вариант Глебу не понравился, и он отложил его, не решая.

Горецкий перевёл взгляд через комнату на Кирилла, который стоял с соком у камина.

— Он изменился, правда? – Горецкий отпил из чашки. – Андрей этого пока не видит. Отцы всегда замечают последними.

Глеб согласился, что изменился, и ничего к этому не прибавил. Счёт он вёл с первой фразы: о нём самом Горецкий не спросил ни разу. О шестерых – один раз, о Кирилле – дважды, и второй раз о том, что видит и чего не видит отец. Так спрашивают не о человеке, а о рычаге: где у него слабина и кто её заметит. Зачем Горецкому этот рычаг, по одному разговору у камина было не сказать. О Кирилле в этот вечер спрашивали многие, но остальные спрашивали у Кирилла.

После горячего Глеб по привычке отнёс свою тарелку на кухню. Повар, молодой, с бородкой, принял её так, будто ему вручили оскорбление. На кухне шёл спор: повар доказывал горничной, что праздничный торт нельзя выносить без серебряной подставки, а подставку кто-то увёз в химчистку вместе со скатертями. Горничная отвечала, что гости вряд ли откажутся от торта из-за отсутствия возвышения. Глеб предложил обычное большое блюдо. Оба взглянули на него как на человека, не понимающего правил дома, и через минуту принялись искать блюдо побольше.

У окна в гостиной, куда гости перешли с кофе, беседовали двое: худая женщина в зелёном – кто-то назвал её женой банкира – и седой инженер с тростью. Глеб оказался рядом не по своей воле: лабрадор пошёл за ним и улёгся именно там, поперёк дороги.

— Ланской же купил северный комбинат, – сказала женщина.

— Лучше бы насосы взял, – отозвался инженер. – У моей домработницы мать там в посёлке живёт. Весной подвалы по колено.

Андрей Павлович, проходя мимо с бутылкой, положил инженеру руку на плечо.

— Иван Кузьмич, ты мне обещал рассказать про щуку. Про ту, на двенадцать кило.

Инженер оживился, и разговор ушёл на рыбалку. Чем насосы лучше комбината, Глеб судить не брался: в насосах он разбирался как в итальянских флаконах. Видел он другое: хозяин остановился здесь не ради бокалов – бутылка у него в руке была полная, а пустые бокалы у окна он так и не наполнил.

* * *

Кирилл встал с бокалом, когда гости вернулись к столу за тортом. Тост он сочинял весь вечер и в машине проговаривал его про себя, пока Глеб молчал рядом. Начал он хорошо: поблагодарил мать и отца, пошутил про двадцать четыре года, из которых один месяц можно не считать, потому что он провёл его без интернета. Засмеялись. Затем он заговорил о Сибири и почувствовал, что слова идут не те.

— Я раньше думал, что знаю, сколько может пройти человек. А там… там был один человек, который нёс…

Он остановился. Дальше надо было сказать, кто кого нёс и сколько дней, а сказать это за столом, между тортом и кофе, оказалось невозможно. Гости ждали с вежливыми лицами. В консалтинге это называлось «потерять зал»; там из такого выходили следующим слайдом, а здесь слайдов не было. Кирилл поднял бокал выше и выпил. Мать встала и ушла на кухню. Отец глядел не на сына – на Горецкого, словно проверял, как тот принял тост. Кирилл понял, что это не его праздник. Это вечер отца, а он на нём – повод.

Он сел. И первое, что услышал, – отец вполголоса, наклонившись к Горецкому:

— После вторника.

Горецкий кивнул так незаметно, что Кирилл не был уверен, кивнул ли он вообще. Какой вторник? Кирилл решил, что ослышался: за столом говорили сразу о трёх вещах, кто-то смеялся, официант звякнул ложкой о блюдо.

Мать он нашёл на кухне, у дальнего окна. Повар и горничная, увидев его, вышли. Елена стояла спиной к двери, лицом к тёмному саду. Кирилл встал рядом. Он хотел извиниться за тост и не знал, за что именно, поэтому взял с полки чашку и налил себе чаю, которого не хотел.

— Мам, я замечаю, когда вы оба делаете вид, что ничего не происходит.

Елена не обернулась. Он поймал в стекле её отражение и понял, что она скажет правду и что правды будет мало.

— Я знаю не всё. А того, что знаю, недостаточно, чтобы объяснить тебе честно.

Больше она ничего не сказала, и он не спросил. Она забрала у него чашку, вылила чай, которого он не хотел, и налила свежего, с мятой, как в детстве, когда он болел. Они постояли у окна вдвоём. Кирилл провёл пальцем по шраму над бровью – привычка, от которой мать отучала его с сентября, – и в этот раз она не сделала замечания.

* * *

Около полуночи гости начали расходиться. Глеб ждал у лестницы с лабрадором, который считал своим долгом проводить его наверх. Через открытую дверь гостиной он видел, как Горецкий взял Ордынцева под локоть – легко, по-дружески, как берут человека, которого собираются показать кому-то в соседней комнате. Молодой человек с папкой пошёл следом. Третий, в тёмном свитере, пропустил всех на террасу и прикрыл за ними стеклянную дверь не оглядываясь.