Неприкасаемых не бывает

Александр Ладогин

Неприкасаемых не бывает

Часть первая. Три дня

Глава первая. Снова вместе

На Ярославском вокзале Глеб Шумилин первым делом нашёл выходы с платформы – два в торце и один через подземный переход – и только потом взглянул на часы. Семь сорок. За спиной остывал поезд, от которого ещё тянуло угольным дымком титана; впереди лежала Москва, мокрая, серая и занятая собой. Рюкзак висел на правом плече: левое он берёг. Банку малинового варенья Глеб нёс в руке, как носят что-нибудь живое. Четыре дня она ехала стоя – так было велено – на столике между стаканом и стенкой, и на каждой стрелке он придерживал её ладонью. Крышка цела, стекло цело. «Перевозка груза – пять», – отметил он и убрал банку в боковой карман рюкзака. План на Москву умещался в три пункта: отдать банку, увидеть всех живыми и во вторник уехать.

В купе с ним ехала женщина с сыном лет шести. Мальчик два дня выяснял, почему у дяди одна рука поднимается, а другая нет, и почему взрослый человек не хочет рассказать, что с ней случилось. Глеб объяснил, что бывают вопросы, на которые трудно ответить, и бывают такие, после ответа на которые жалеет спросивший. Мальчик обдумывал разницу до самой Тюмени, а наутро молча уступил ему нижнюю полку. На перроне они расстались без телефонов и без обещаний, и Глебу это понравилось.

Нина Аркадьевна прислала три сообщения, одно и то же в трёх редакциях: доехал ли он, цела ли банка и не разбил ли он банку. Глеб ответил на все три словом «Цела» и уже потом сообразил, что о себе не написал ничего. Номер он снял у вокзала – узкий, на четыре ночи, с окном на пути. Кириллу, который сватал ему гостиницу «нормальную», ответил, что нормальнее не бывает. Обратный билет, на вторник, на 23:40, лежал во внутреннем кармане распечатанным: Нина Аркадьевна не доверяла билетам, которые нельзя потрогать.

До вечера он ходил пешком и скоро обнаружил, что в Москве люди почти не смотрят друг другу в лицо. Взгляд здесь держали в телефоне, на табло, поверх плеча собеседника. Это было почти удобно: можно пересечь весь город, и никто не спросит, почему ты бережёшь руку. По старой привычке он дважды проверился – у витрины на Мясницкой, где стекло отражало тротуар за спиной, и на переходе, где оглянуться на светофор естественнее всего. Никого. Москве было не до него, и это оказалось почти обидно. У метро мужчина торговал хризантемами, укрывая вёдра полиэтиленом. Глеб купил небольшой букет и через десять шагов понял, что не знает, кому его отдать.

В кафе у Чистых прудов он пришёл на двадцать минут раньше и сел так, чтобы видеть дверь, – а поймал себя на этом, уже опустившись на стул. Обычное кафе: гирлянда над стойкой, мокрые зонты в ведре, запах корицы и сырой шерсти. Глеб пересел спиной ко входу, назло себе, и тут же нашёл дверь в тёмном окне: вечернее стекло отражало зал не хуже зеркала. Привычку не пересадишь. Он махнул на неё рукой и остался как сел. Меню здесь не водилось – на столе стоял пластиковый уголок с квадратным кодом. Телефон подумал и предложил оплатить парковку. Девушка с колечком в брови показала, куда нажимать, и Глеб мысленно провёл разбор занятия: «Меню – два. Официантка – четыре».

Соня пришла первой, слишком рано, с мокрыми волосами, хотя капюшон у неё был. Очки на ней были новые, в тонкой оправе, и она то и дело поправляла их костяшкой пальца, хотя они не сползали. Села на край стула и куртку не расстегнула – так садятся, когда ещё не решили, остаться ли.

— Я там в чате… – Она не договорила и начала заново: – Слишком много написала. Вы не обязаны были всё читать.

— Я прочёл.

— Все сорок сообщений?

— И три голосовых. Одно дважды: там шумел трамвай.

Соня улыбнулась краем губ. Глеб протянул ей свой телефон с квадратным кодом на экране и признался, что проиграл ему всухую. Через минуту Соня уже объясняла, где кнопка и почему чай здесь называется «авторским», а куртку расстегнула, сама того не заметив.

Голосование она тоже вспомнила. В сентябре Ника устроила в общем чате опрос: говорить проводнику «ты», потому что обращаться на «вы» к человеку, который тащил тебя через реку, – неуважение к реке. Пятеро были за, Соня против, Глеб воздержался. Итог Ника объявила салютом из трёх смайликов, а на другое утро сама же написала: «Глеб Сергеевич, вы живы?» Опрос так и висел в чате закреплённым, с пятью голосами «за», и Ника называла это сопротивлением материала.

Затем Соня спросила, сохранил ли он фотографии с маршрута. Он сохранил – и ни разу не открыл. Она поняла это раньше, чем он ответил, и заговорила об архиве: о фонде, в который никто не заглядывал с девяносто шестого года, и о начальнице, тоже новой, которая неделю выясняла, как оформить больничный человеку, успевшему отработать два дня. Глеб слушал и не перебивал. Пока человек говорит о бумагах, ему не надо говорить о реке.

Егор и Полина пришли вместе – Глеб видел в оконном стекле, как они идут от метро под одним зонтом, – а в дверь вошли порознь: Егор задержался стряхнуть зонт и пропустил её на три шага вперёд. У стола оба на секунду застряли: обниматься казалось слишком, жать руку – как на собрании. Полина протянула руку и шагнула вправо, чтобы он мог пожать её не поворачиваясь: она помнила, какое плечо. В тайге он видел её грязной, исцарапанной, с обветренными губами и хвостом, стянутым бечёвкой. Сейчас перед ним стояла молодая женщина в сером пальто; тёмные волосы лежали по плечам свободно, на них блестели капли, и лицо у неё было то самое, спокойное, какое бывает у людей, привыкших слушать. Глеб задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало, и перевёл его на мокрый зонт в её руке. Полина, кажется, заметила. А может быть, и нет.

— Здравствуйте, Глеб Сергеевич, – сказала она так же, как говорила в августе.

Егор пожал руку осторожно, и Глеб почувствовал под пальцами гладкое пятно на его ладони – августовский ожог. Затем Егор хотел помочь Полине снять пальто, а она уже сняла сама; оба взялись за один стул и рассмеялись громче, чем стоило.

Ника вошла, придержав дверь плечом. Левая рука у неё от пальцев до локтя была в чёрном ортезе на липучках; после второй операции, октябрьской, она носила его поверх рукава, как часы. Перехватив взгляд Глеба, она подняла руку, как для присяги.

— Сухожилия. Хирург обещал, что к Новому году я буду открывать банки. Я ему говорю: зачем, для этого существуют мужчины. А он: это не медицинский довод. – Тут ей попался на глаза букет. – Глеб Сергеевич, вы кому-то назначили свидание и ошиблись дверью?

— Адресатов шесть, а букет один. Сдаюсь заранее.

Полина молча поставила хризантемы в стакан с водой, и вопрос решился. Даниил задержался на улице с телефоном и вошёл с тем лицом, с каким возвращаются после разговора, которого не хотели. На нём была белая вязаная шапка с красной полосой. Он поздоровался со всеми, на Нику так и не поднял глаз и сел в дальнем конце стола, в углу, спиной к стене. Глеб отметил это место: оттуда удобнее всего не участвовать.

Глеб достал банку. Егор осмотрел её с уважением и, не говоря ни слова, поставил на свободный стул: четыре дня ехала стоя, пусть посидит. Стол им накрыли на восемь – два квадратных, сдвинутых вместе. Подошла официантка, сосчитала куртки на вешалке и спросила, ждут ли ещё двоих.

— Одного, – сказала Ника. И, помедлив, добавила: – Восьмого не будет.

Стало тихо. Каждый, Глеб был в этом уверен, думал сейчас о своём: кто о Вадиме, кто о троих из кабины. Даниил – о троих, если судить по тому, как он разглядывал солонку. Имён никто не произнёс. Банку пересадили на стол, к хризантемам, официантка унесла лишний стул, и Ника заказала «всё, что не варят в котелке». Тишина понемногу сменилась разговором.

Говорили коротко, и у каждого было видно, где болит. Соня не снимала куртку с плеч, пока не согрелась. Егор рассказывал про КБ: телефон там сдают на входе, поэтому в чате он отвечал с опозданием на сутки и всегда по делу. Полина работала в центре помощи детям и о своих подопечных говорила тепло, а чашку держала обеими руками, хотя чай давно остыл. Ника днём писала тексты про йогурты, а по ночам вела колонки «не про тайгу» – так и называла их, без кавычек и без улыбки.

— А вы? – спросил Егор у Глеба.

— Пенсия за выслугу. Летом и осенью вожу группы. Этой осенью не водил. Зимой свободен.

— То есть вы безработный с удостоверением. – Ника произнесла это с удовольствием.

— С пенсионным.

Засмеялись с опозданием, все разом, и Глебу стало легче.

Кирилл пришёл последним, в половине восьмого, громкий, мокрый, с охапкой бумажных меню, которые выпросил у администратора: «Я не могу выбирать еду по штрихкоду, я же не склад». Шутка повисла. Кирилл прочёл это по лицам, сложил меню стопкой на край стола и сел. Привычным жестом отбросил со лба чёлку, которой больше не было: после тайги он стал стричься короче. Над бровью белел тонкий шрам. О себе он рассказал быстрее остальных: из консалтинга ушёл, по выходным ездит с поисковым отрядом, по будням работает младшим аналитиком у отца. «Временно», – прибавил он.

— И злится на всё, что раньше любил, – вполголоса сказала Полина Егору, пока Кирилл воевал с вешалкой.

Глеб услышал, но виду не подал. Полина сидела через стул от Кирилла и не отодвигалась. О том, что в сентябре они расстались, Глеб узнал из чата – не из слов, а из того, как эти двое перестали отвечать друг другу в одной ветке. Теперь между ними был пустой стул, и только. Он пересчитал всех. Шесть – и он. Губы шевельнулись сами. Ника это заметила и ничего не сказала, только подвинула ему корзинку с хлебом.

Минут через десять официант у соседнего стола зацепился ногой за ремень чьей-то сумки – Глеб увидел это в стекле за секунду до звона – и уронил поднос. Стекло ударило о плитку, вилки разлетелись под стулья. Полина резко обернулась. Кирилл перестал улыбаться сразу, как выключили. Егор взглянул на дверь, затем на окно и только после этого на осколки. Глеб узнал собственную привычку: в августе Егор две недели ходил за ним следом и, выходит, смотрел не только под ноги. Соня с Никой спорили о десерте и ничего не заметили.

— У них здесь посуда нервная, – заметил Даниил.

Кто-то засмеялся. Полина потянулась за стаканом воды и взяла его двумя пальцами за донышко, чтобы не было видно, как дрожит рука. Глеб не спросил, всё ли с ней в порядке. Ответ стоял перед ним на столе.

Первой заспорила Ника. Ей уже дважды звонили с одного канала и предлагали «эксклюзив выжившей».

— Я хочу написать. По-честному. Пока за нас не написали другие и не наврали.

— Это не твоя история, – возразила Полина. – Это наша. И Вадима.

Ника открыла рот и закрыла. Кирилл попробовал примирить обеих.

— Слушайте, нас это связало. Навсегда. Что бы дальше ни было.

— Я не хочу жить в сентябре, – отозвался Даниил. – Мне в ноябре проблем хватает. У меня подписка. За МКАД – только с разрешения следователя. Как школьник: отпросился – поехал.

Сказано было весело, но вилку он держал так, словно ею приходилось отбиваться. Ника встала, обошла стол и стукнула Даниила по шапке – по своей счастливой шапке, которую сама натянула ему на голову на вокзале в Нижнеудинске. Даниил поднял глаза. Впервые за вечер.

Кирилл всё это время терзал бумажную салфетку. Развернул, разгладил ладонью на столе, сложил пополам, затем ещё раз. Так складывают бумагу люди, которые собрались что-то сказать и не решили, с какого края начать. Глеб повернулся к Егору, который рассказывал, как в КБ ищут потерянный пропуск всем этажом, и слушал его внимательнее, чем того заслуживал пропуск.

— Подождите, – сказал Кирилл.

Разговор оборвался не сразу. Ника договорила фразу до конца, Соня повернулась к нему, Полина поставила чашку на блюдце.

— Я хотел сказать это ещё в сентябре. Несколько раз начинал писать в чат и стирал. – Он покосился на Глеба и сразу отвёл глаза. – Помните сухари?

Егор медленно откинулся на спинку стула. Улыбка ушла с его лица вся, целиком.

— Такое трудно забыть.

— Я знаю.

— Не уверен, – отрезал Егор.

Салфетка под пальцами Кирилла порвалась. Он не заметил.

— Я тогда сказал себе, что поступаю правильно. Что если найдут сами – накажут всех. Глеба Сергеевича в амбар, тебя в амбар. Что лучше я приду первым, и тогда никого не тронут. И я за это держался. Даже потом, уже в Нижнеудинске, думал: может, я и правда что-то предотвратил. – Он замолчал и заговорил тише: – А потом дошло. Я не знал, что они сделают с Глебом Сергеевичем. Про Егора вообще не думал. Я просто решил за всех. Будто имел право.

— Ты нас даже не спросил, – тихо заметила Полина.

— Нет. И не собирался. Мне дали ключ, назвали старшим, и мне показалось, что я лучше всех понимаю, как надо.

— Тебя поставили за нами смотреть, – проговорил Егор. – Не распоряжаться нами.

— Да. – Кирилл провёл ладонью по столу, сгребая клочки салфетки в кучку. – И самое поганое – я ведь понимал, зачем этот хлеб. Глеб Сергеевич свою пайку резал пополам каждое утро. Почти две недели. Ты по вечерам возился с половицей. Я всё это видел и молчал, а потом взял ключ и пошёл. Ты потом ночевал под навесом, на холоде, а я спал в доме. – Он повернулся к Егору. – Я даже не подумал, что подставляю тебя первым.

Егор потёр большим пальцем ожог на ладони.

— Я не прошу считать, что обошлось. Не обошлось. Просто повезло. Я хочу попросить прощения. У каждого. За то, что выдал. За то, что решил за вас, чем вам рисковать. И за то, что потом ещё оправдывался.

Тишина затянулась. За соседним столом попросили счёт. Официантка отнесла его туда, взглянула на их стол и обошла его стороной, ни о чём не спросив.

Первой отозвалась Соня. Она сняла очки и протёрла их краем салфетки, хотя они были чистые.

— Я тогда очень испугалась. Не за себя даже. Я считала эти сухари, пока они лежали на чурбаке посреди поляны. Сорок два ломтя. Шесть дней. – Она надела очки обратно. – Я рада, что ты это сказал. Правда. Я тебя прощаю.

Ника набрала воздуху, как перед нырком.

— Кирилл, я могла бы сейчас много чего наговорить. Заслуженно, с цитатами. Но ты хотя бы перестал изображать человека, который всё предусмотрел. Для начала неплохо. – Она протянула здоровую руку через стол и на миг сжала его запястье.

Даниил пожал плечами.

— Я тогда сам хорош был. Деньги предлагал. Это тебя не оправдывает, но… Ладно. Зла не держу.

Егор молчал дольше всех.

— Знаешь, что меня бесило? – спросил он наконец. – Не мешок этот. Ты потом глядел на нас так, словно мы сами виноваты, что не оценили твоей заботы.

Кирилл хотел ответить и удержался.

— Вот это было хуже. А за сухари… Ладно. Прощаю. Только больше никогда не решай за меня, чем я готов рисковать.

Полина сидела неподвижно. Кирилл поднял на неё глаза, и Глеб понял, что её ответа он боится больше остальных.

— Я тебя услышала, – ответила Полина. – И я рада, что ты смог сказать это вслух. Но мне нужно время.

Кирилл опустил голову и больше ничего не попросил.

Теперь все ждали Глеба. Он не торопился. Кофе в его чашке давно остыл и подёрнулся плёнкой. За соседним столом смеялись, звякали приборы, официантка принимала заказ, и здесь, в московском кафе с гирляндой над стойкой, всё, что случилось в августе, казалось почти неправдоподобным. Если бы не люди, сидевшие рядом. Глеб давал паузе дойти до конца: человеку, который только что выложил всё, нужно услышать тишину раньше, чем приговор, – иначе он примет за приговор что угодно.

— Я тебе одну вещь скажу, Кирилл, – произнёс он наконец. – Неприятную. Но раз уж начистоту, недоговаривать не стану.

Кирилл выпрямился.

— Я слушаю, Глеб Сергеевич.

— Ты помнишь, кто назначил тебя старшим над мужчинами?

— Конечно.

— А задумывался когда-нибудь, почему именно тебя?

Кирилл нахмурился.

— Наверное, я…

Он осёкся.

— Вот, – сказал Глеб. – Ты до сих пор подбираешь ответ, в котором выглядишь прилично. Давай зайдём с другой стороны. Тот человек много лет держал общину. Заставлял взрослых людей жить по правилам, которые никто в здравом уме сам на себя не наденет. Думаешь, у него это выходило оттого, что были амбар и ружьё? Нет. Он знал, кому пригрозить, кому пообещать, а кому достаточно дать власть над другими. – Глеб чуть подался вперёд. – С тобой он даже не ошибся.

Последнюю фразу он произнёс негромко, но за столом стало совсем тихо. Глеб смотрел не в глаза Кириллу, а на его руки: пальцы перестали сгребать клочки и замерли.

— Не меня, не Егора, не Даниила с его отцом-начальником. Тебя.

— Вы думаете, он заранее предвидел, что я приду с ключом?

— Нет. Мысли он читать не умел. Но он понимал, на что ты пойдёшь, если дать тебе немного власти и сказать, что теперь ты за всех отвечаешь. И оказался прав. Это моё мнение, Кирилл, не приговор. Но я его не поменяю.

Кирилл опустил глаза.

— Хлеб – это был запас дней на шесть для одного ходока, – продолжал Глеб. – Мало. Но о нём хозяева не знали. После того воскресенья его не стало, и нам пришлось искать другой путь, когда времени почти не оставалось. Ты помнишь, что ждало девушек?

Полина отвернулась к окну. Соня взялась за чашку обеими руками.

— Помню, – глухо ответил Кирилл.

— Ты не мог угадать, что будет с Егором и что будет со мной. Меня перевели в сени амбара, за стенку к Вадиму. Могли и в сам амбар. Ты не мог этого исключить – и всё равно пошёл.

Глеб замолчал, давая словам лечь. Кирилл не поднял головы.

— Я не буду разбирать, что тобой двигало. Это тебе самому понимать – и не сегодня вечером, а всерьёз.

— Я думал об этом.

— Подумай ещё. Только не о том, как поступил бы, если бы мог предвидеть последствия. Это слишком лёгкий вопрос. Подумай, почему он выбрал тебя. И что надо в себе поменять, чтобы в следующий раз такой человек ошибся.

Кирилл поднял глаза. Готовности спорить в них больше не было.

— Я понимаю.

— Надеюсь. Но есть и другое. – Глеб откинулся на спинку стула, и Кирилл, сам того не замечая, распрямился следом. – Сегодня ты сам об этом заговорил. Никто не заставлял. Мог промолчать, переждать, сделать вид, что всё в прошлом. Это я тоже вижу. Если научишься смотреть на себя так же внимательно, как тогда следил за другими, из тебя выйдет человек, которому доверяют.

Кирилл сглотнул.

— Глеб Сергеевич, я…

— Подожди, я не договорил. Я простил тебя ещё тогда. Не оттого, что забыл: просто не собирался таскать это за собой всю жизнь.

Он встал и протянул Кириллу руку. Правую.

— Давай считать, что разговор у нас был. И больше к нему не возвращаемся. Если только ты сам не дашь повода.

Кирилл тоже поднялся. Несколько секунд он разглядывал протянутую ладонь, словно не был уверен, что её протягивают ему. Затем пожал – крепко, двумя руками.

— Спасибо, Глеб Сергеевич.

— Не мне. Сделай так, чтобы тебе больше не пришлось просить прощения за такое.

Кирилл сел и к чашке не притронулся. Егор молча подвинул к нему тарелку с пирожками.

— Ешь. Остынут.

Кирилл поднял на него глаза и наконец слабо улыбнулся.

Глеб опустился на место. Полина встретилась с ним взглядом и не сразу отвела глаза – не удивлённо и не благодарно, а так, будто проверила что-то своё и сошлось. Глеб первым перевёл взгляд на остывшую чашку.

— А я всё-таки закажу горячий кофе, – сказал он и поднял руку, подзывая официантку. – Я четыре дня ехал, чтобы увидеть вас всех вместе, а мы сидим над холодным.

Ника первой потянулась к меню.

— Наконец-то разумное распоряжение. И заметьте: без всякого голосования.

К десяти Кирилл постучал ложкой по чашке.

— Завтра все ко мне. Днём. Торт, свечи, я угощаю. Мне двадцать четыре, а ощущение такое, будто родился второй раз. А вечером – к родителям. Это уже для Глеба Сергеевича, там скучно.

— Я в гостинице…

— Мама просила. Сама. Сказала: без него не приезжай.

Отказаться теперь значило обидеть Кирилла, и Глеб это понимал. Банка, по крайней мере, нашла адресата. Кирилл хотел добавить что-то ещё, но зазвонил телефон. Он взглянул на экран и вышел на улицу. Через стекло было видно, как он стоит под козырьком, говорит мало и слушает долго. Один раз он хлопнул ладонью по водосточной трубе – несильно, без замаха – и снова замер. Вернулся он с другим лицом.

— Ничего. Отец. Дела.

Никто его не спрашивал. Кирилл ответил сам, тремя словами, и все три были лишние. Ника хотела пошутить – Глеб видел, как у неё дрогнул уголок рта, – и передумала.

Чуть погодя, разливая по чашкам остатки чайника, Кирилл спросил через стол, будто между прочим, до какого числа у Глеба гостиница.

— До вторника.

— Включительно?

Глеб сказал, что включительно. Кирилл кивнул и у края стола, не глядя на руку, загнул четыре пальца – суббота, воскресенье, понедельник, вторник. Посмотрел на кулак, словно тот его обсчитал, и разжал.

Расходились в половине одиннадцатого. Глеб задержался у дверей, пропуская остальных, и считал, не заметив, что считает. Соня с папкой под локтем – к метро. Егор и Полина – снова под одним зонтом, на расстоянии ладони. Ника, прижав ортез к груди, ругалась с такси по телефону. Даниил натянул шапку на уши и ушёл не оглядываясь. Пять. Глеб сбился, начал снова и опять насчитал пять, пока не понял, что Кирилл всё ещё стоит в дверях кафе и смотрит в телефон, хотя экран давно погас. Шесть. Билет на вторник лежал во внутреннем кармане. Глеб не стал его доставать.

Глава вторая. Второй день рождения

Квартира Кирилла была на Фрунзенской, в новом доме у реки, с консьержем, который знал всех жильцов по именам, а Глеба пропустил только после звонка наверх. Глеб мысленно поставил ему пятёрку – первую за день. Внутри пахло пиццей из четырёх коробок и растворимым кофе. Посреди кухни стоял торт из кулинарии с кремовой надписью «24» и чуть кривыми розочками. Соня втыкала в него свечи, выравнивая ряд по черенку ножа, как по линейке, а Ника зажигала их спичками: коробок она зажала пальцами в ортезе и чиркала правой. «По-таёжному, – объявила она. – Зажигалка – для слабых». Над раковиной висел смеситель, который слушался телефона, но не слушался человека: вода из него шла то кипятком, то ледяная, то не шла вовсе, а приложение вежливо предлагало обновить прошивку.

Егор чинил его полчаса и за всё это время не проронил ни слова. Мультитул он принёс с собой, заранее уверенный, что у Кирилла не найдётся даже отвёртки, снял декоративную крышку, что-то отсоединил, что-то присоединил обратно, а приложение отключил совсем. Кирилл стоял рядом и подавал то, что просили, – молча, и это было на него не похоже.

— Если он опять заговорит, я отсюда съеду, – сказал Кирилл, когда вода пошла ровная и тёплая.

— Теперь он немой, – отозвался Егор, вытирая руки. – Я ему вынул голос.

Полина остановилась рядом с Глебом у окна. Внизу, за мокрой набережной, лежала свинцовая река, и по ней тянулась пустая баржа.

— Раньше он вызвал бы мастера и заплатил вдвое, лишь бы не стоять рядом, – произнесла она вполголоса. – Он впервые даёт кому-то сделать за себя.

Тост у Кирилла получился короткий. Он поднял стакан с соком, подержал его, глядя в стол, и сказал:

— За то, что нас семеро. Должно было быть больше.

Выпили молча. Даниил ушёл первым, около четырёх, когда остальные ещё делили торт. «Вы вечером за МКАД, а мне туда без разрешения следователя нельзя. Не хочу смотреть, как вы уезжаете». Ника вручила ему кусок торта в салфетке. Кирилл проводил его до лифта и вернулся без шутки, хотя шутку явно готовил: Глеб видел, как он остановился на пороге кухни и проглотил её.

Рюкзак Глеб привёз с собой: Кирилл ещё утром предупредил, что из посёлка за полночь не уезжают. Номер у вокзала оставался за ним до вторника – запасной аэродром, за который уплачено вперёд.

* * *

К дому Ордынцевых они приехали в начале восьмого. Посёлок по Новорижскому шоссе начинался со шлагбаума и будки, где спрашивали фамилию, а продолжался забором, который выглядел не столько дорогим, сколько старательно непроницаемым. Охранник в будке переписал номер машины от руки, хотя тот светился у него на экране, – экрану здесь, похоже, доверяли не вполне. Камеры сидели на столбах парами и глядели на дорогу. У вторых ворот Кирилл ещё раз назвал себя в домофон и извинился перед Глебом за порядок въезда: отец сам считает его чрезмерным.

— Охрана неудобна, пока не понадобится, – заметил Глеб.

— Отец говорит почти то же самое. Только раздражённым тоном.

Внутри было тепло и пахло хлебом. Елена Ордынцева встретила спасителя сына без всякой торжественности: спросила, голоден ли он, и показала, куда повесить мокрую куртку. Этим вопросом она расположила Глеба сильнее, чем все благодарственные речи, которые он выслушал за два месяца. Банку Елена приняла двумя руками, повернула крышкой к свету, где химическим карандашом было что-то написано, но читать не стала: сказала, что откроет её утром, к завтраку, когда никого не будет. Глеб снимал куртку правой рукой и не сразу высвободил левую из рукава. Елена в это время отвернулась к вешалке и дала ему справиться самому.