Если я не вернусь

Она лежала грудью на плоском валуне у подножия стены, по пояс в воде, и её трясло так, что стучали зубы. Сумка была на ней, ремень через шею, и сквозь мокрую ткань прощупывался телефон. Правая нога была босая. Левая кеда держалась.

Где-то над ней, за стеной, стучали молотки по камню, мерно, неторопливо, как стучат на стройке. Кричала чайка. Плескалась у валуна вода.

И всё.

Дарья подняла голову и прислушалась, ещё не понимая, к чему. На Ладоге, у Шлиссельбурга, в воскресенье в июне, в четыре часа дня всегда что-нибудь гудит: катер, моторка, буксир на Неве, фура на трассе, вертолёт над озером, музыка из чьей-то машины на берегу. Шум мотора – это фон, которого не слышишь, пока он есть.

Сейчас его не было.

В этой тишине не было ни одного мотора.

Глава вторая. Пятница

I

Ореховый остров. 28 мая 1764 года, пятница.

Первым делом она проверила, жива ли.

Это оказалось просто: живому холодно, мёртвому нет. Ей было так холодно, что ломило зубы, а пальцы на камне побелели и не разгибались. Значит, жива. Вторым делом она проверила сумку. Сумка висела на ремне, тяжёлая, как мешок с песком, и из неё текло. Дарья нащупала сквозь ткань прямоугольник телефона, расстегнула молнию трясущимися пальцами и вытащила его.

Экран был чёрный. Она нажала кнопку. Подержала. Нажала ещё раз, сильнее, хотя сила тут ничего не решала.

Ничего.

«Утопила айфон, – сказала она себе почти с облегчением, потому что это была понятная, человеческая беда. – Мама будет говорить, что я не лезу к воде, а вода сама лезет ко мне. Гарантия на утопление не распространяется». Она сунула телефон обратно и только тогда огляделась.

Она лежала не у арки.

Это было первое, что не сходилось, и Дарья заметила это сразу, как замечают на знакомой фотографии лишний предмет. Арки за спиной не было. Позади была ровная серая кладка, уходившая в воду, без всякого провала. Камень, на котором она лежала, оказался не валуном, а краем большой кучи тёсаных глыб, сложенных у стены прямо на берегу. Глыбы были свежие, светлые, с острыми гранями, и между ними набилась каменная крошка. Рядом, у воды, на кольях лежал настил из брёвен, и к нему была причалена широкая плоскодонная лодка, гружённая такими же глыбами.

«Течением отнесло, – решила она. – Я проплыла под стеной и вылезла с другой стороны. Это пристань, просто служебная».

Объяснение было хорошее. Она уцепилась за него и попробовала встать.

Ноги не держали. Она села на камень, обхватила колени, и её затрясло ещё сильнее, крупно, всем телом, с подвыванием в горле, которое она никак не могла остановить. Мокрое платье облепило ноги. Джинсовая куртка весила, наверное, килограммов пять. Правая ступня, босая, была вся в мелких порезах от камня, и из одного шла кровь, яркая и неожиданно тёплая.

Над головой стучали.

Она подняла голову. Стена здесь была ниже, чем у арки, и сверху на неё опирались леса: жерди, связанные верёвками, дощатые мостки, лестница. На мостках работали люди. Пятеро или шестеро, в рубахах навыпуск, подпоясанных верёвками, кто в шапке, кто простоволосый, с бородами. Один тесал камень, другой подавал раствор в деревянной бадье на верёвке, третий ругался на второго длинно и с выдумкой. Ругань доносилась до неё обрывками, и в ней не было ни одного знакомого матерного слова. Это почему-то поразило её больше всего.

«Реставрация, – решила Дарья. – Они реставрируют стену. Нанимают бригаду откуда-нибудь из области, а там мужики с бородами, нормально. А ругаются они… художественно».

Она поискала глазами туристов. Туристов не было.

Не было лавочки. Не было урны. Не было рыбака в высоких сапогах. Не было сетки с табличкой про обрушение кладки, не было катера у пристани, не было самой пристани с синим навесом. Был настил из брёвен, лодка с камнем и запах, которого она поначалу не замечала: дёготь, мокрое дерево, дым откуда-то из-за стены и сильный, тёплый, деревенский запах навоза.

Она перевела взгляд через протоку, на левый берег, туда, где должен был стоять город.

Город стоял. Но это был не тот город.

Не было бело-жёлтого собора с колокольней. Не было высоких домов. Вдоль берега тянулись низкие серые постройки, деревянные, с тёмными крышами, сараи, заборы, лодки, вытащенные на песок, и чуть дальше, над крышами, торчали мачты. Где-то поднимался дым. Где-то лаяла собака. Было очень тихо, и в этой тишине не гудело ни одного мотора.

«Не тот берег, – поправила себя Дарья. – Я смотрю на правый. Там посёлок, там всегда было… меньше».

Но правый берег лежал в другой стороне, за широкой, быстрой Невой, и там поднимался лес. Сплошной, тёмный, до самой воды. Ни посёлка, ни труб.

Взгляд у неё метался от одного берега к другому, и она чувствовала, как у неё внутри, где-то под рёбрами, медленно поворачивается что-то очень большое и очень холодное. Такое бывает во сне, когда понимаешь, что опоздала на экзамен и что экзамен – это не экзамен.

Сверху что-то упало и покатилось по камням: кусок раствора. Дарья вздрогнула и подняла голову. Один из каменщиков, молодой, рыжий, лёг животом на мостки и разинул на неё рот. Он что-то крикнул товарищам, и все шестеро бросили работу и уставились вниз.

Ей стало стыдно, как бывает стыдно во сне, когда оказываешься на улице без одежды. Она натянула мокрое платье на колени. «Это фестиваль, – сказала она себе в третий раз, уже из последних сил. – Исторический. Ленка ездила сюда со своими на какой-то, со шведами. Они живут тут в палатках неделю, ходят в костюмах, едят из котелков. И тесать камень для достоверности тоже, наверное, можно. Это ролевики».

Объяснение было глупое, но тёплое. Она держалась за него, пока из-за кучи камней не вышел солдат.

II

Там же. Около половины пятого пополудни.

Он был совсем мальчишка. Лет девятнадцать, не больше: тонкая шея, торчащая из воротника, светлый пух над губой, уши, которые краснели на глазах. На нём был зелёный кафтан, длинный, ниже колен, и красный камзол под ним, чёрные штиблеты, тупоносые башмаки. Волосы были зачёсаны назад и заплетены в косичку, а над ушами завиты в два валика, и всё это было густо обсыпано чем-то белым. «Мукой», – догадалась Дарья. На плече он держал ружьё, длинное, с примкнутым штыком, и держал его как-то неправильно, как держат вещь, которая может укусить.

Увидев её, солдат остановился, словно наткнулся на стену. Лицо у него побелело. Он перекрестился, быстро, три раза подряд, и попятился.

— Свят, свят, – зашептал он.

— Пожалуйста, – попросила Дарья. Голос у неё был хриплый, чужой. – Помогите. Я упала в воду.

Солдат замер. Он смотрел на её голые колени, потом на босую ногу, потом на мокрые волосы, облепившие плечи, и с каждым взглядом пугался ещё больше.

— Ты чья? – спросил он, не опуская ружья.

— В каком смысле? Я туристка. Я упала с камней, там, у арки, меня затянуло… Где здесь медпункт? Или охрана? Позовите кого-нибудь из администрации, пожалуйста.

Солдат слушал её так, как слушают иностранца, который говорит медленно и громко. Половину слов он, кажется, не понял, а вторую половину понял неправильно. Он сделал ещё шаг назад и упёрся спиной в кучу камней.

— Из воды вылезла, – забормотал он, обращаясь уже не к ней, а куда-то в сторону, к стене, к каменщикам, к Богу. – Голая. Из Невы. Робяты, ей-богу, сама вылезла!

Наверху кто-то захохотал. Кто-то перекрестился. Рыжий каменщик свесился с мостков ещё ниже, и его едва успели ухватить за пояс.

— Я с сумкой, – возразила Дарья. Ей было так холодно, что даже возмутиться как следует не получилось. – Вы видели где-нибудь нечисть с сумкой?

Довод был убийственный. Солдат перевёл глаза на сумку, на вышитую на ней лису, и, кажется, окончательно уверился, что дело нечисто. Он повернулся и побежал по настилу, грохоча башмаками по брёвнам, и на бегу закричал тонким, ломающимся голосом:

— Ваше благородие! Ваше благородие, господин подпоручик!

Дарья осталась одна.

Она не знала потом, почему сделала то, что сделала. Ничего не было решено и ничего не было понятно, но руки сами расстегнули сумку и нашарили в мокром нутре маленькую книжечку в обложке. Паспорт. Красный, с золотым гербом, раскисший по краям. Дарья не стала его рассматривать. Она засунула его в нагрудный карман джинсовой куртки и застегнула кнопку. В другой карман пошли карта и мокрый комок купюр. Телефон, подумав, она положила за пазуху, под платье, куда-то между рёбрами и лифчиком, и он лёг там холодно и плоско, как лягушка.

Ей было бы трудно объяснить, зачем. Наверное, так прячут документы в чужой стране, где у полицейских слишком длинные ружья. А может быть, это был тот самый холод под рёбрами, который понял раньше неё.

По настилу затопали двое. Она услышала голос раньше, чем увидела человека: молодой, резкий, сердитый.

— …и где она?

— Вона, ваше благородие. На камнях. Сидит.

— А откуда взялась?

— Не могим знать. Из воды.

Шаги остановились.

— Ты где стоял?

Солдат ответил что-то неразборчиво.

Из-за кучи камней вышел офицер.

Он был невысокий, ростом едва ли выше её самой, худой, загорелый так, как загорают не на пляже, а на работе, до тёмной кирпичной красноты на шее и скулах. Нос у него когда-то был сломан и сросся чуть вбок. Кафтан на нём был такой же зелёный, как у солдата, но лучше, из сукна потоньше, хотя и потёртый на локтях до блеска; камзол красный; на боку висела шпага в чёрных ножнах; на голове чёрная треугольная шляпа. И весь он, от шляпы до башмаков, был серый от каменной пыли, хоть сейчас из-под обвала. Пыль лежала на плечах, на обшлагах, даже на ресницах. Он был мокрый по колено: видно, бежал по воде вдоль берега.

Он остановился в трёх шагах и окинул её взглядом. Взгляд был быстрый, неприятный, весь по делу: голые колени, босая ступня в крови, сумка, мокрые волосы, лицо. Затем взгляд ушёл к стене у неё за спиной, к воде, к куче камней, к лодке у настила, и Дарья увидела, что он считает. Что именно, она не поняла. Но что-то он считал, быстро, как кассир, и итог ему не нравился.

— Сударыня, – сказал он. – Кто вы такая и как вы здесь очутились?

Сказал он это вежливо и сухо, как говорят в присутственном месте, и голос у него был совсем другой, чем минуту назад с солдатом: ровный, без единой ноты. Каменщики наверху притихли.

— Я упала в воду, – сказала Дарья. Ей хотелось говорить спокойно и разумно, чтобы этот сердитый ролевик понял, что ей не до игр. – Там, у арки. Возле северной башни. Меня затянуло под стену течением, я не знаю как. Я вынырнула вот тут. Мне нужно на катер. У меня билет.

Она полезла в сумку за билетом, нашла его и вытащила. Билет превратился в серую кашицу и развалился у неё на ладони на три части. Офицер посмотрел на кашицу. Дарья тоже.

— Был билет, – призналась она.

Что-то дрогнуло у него в лице: ещё не улыбка, но что-то около рта, что он тут же убрал.

— Это на чём же, сударыня? – Он снова оглядел её всю. – Чьё судно?

— Обычное. Туристическое. Бело-синий катер, он ходит от Шлиссельбурга. Я на нём приплыла два часа назад.

— Отсюда до города бегает одна гарнизонная лодка, и сегодня она возила не гуляющих, а кирпич.

Он смерил её взглядом ещё раз, теперь медленнее, и что-то для себя решил.

— Вы говорите по-русски не по-здешнему. Вы немка?

И, не дожидаясь ответа, вдруг спросил по-немецки, с чудовищным произношением, с мягким «л» и с ударениями не туда, но вполне понятно:

— Sind Sie eine Deutsche? Woher kommen Sie?

Она ответила раньше, чем подумала. Так отвечают на вопрос «который час» на родном языке.

— Ich bin aus Sankt Petersburg. Ich bin ins Wasser gefallen, ich brauche Hilfe, verstehen Sie das? Ich brauche einen Arzt, oder wenigstens trockene Kleider…

Она говорила быстро и сама слышала, как гладко у неё выходит: сказывались четыре года университета, полгода стажировки во Франкфурте и привычка, которую на кафедре называли «немецким мотором». Офицер слушал, наклонив голову, с таким усилием, словно разбирал почерк. На «Sankt Petersburg» он чуть поднял брови. На «Arzt» кивнул. Дальше, кажется, перестал успевать.

— Довольно, – перебил он по-русски. – Немка. Это хорошо. Это хоть что-то.

Дарья не поняла, почему это хорошо. Но спорить не стала.

Наверху опять засмеялись, и он, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Работы нет? Фомин! Кто там гогочет? Перешибу.

Смех стих мгновенно, словно его отрезали. Застучал молоток, потом второй.

Офицер повернулся к солдату:

— Лапин. Епанчу.

Солдат не понял. Офицер глянул на него, и он понял: суетливо снял длинный суконный плащ, висевший у него свёрнутым через плечо, и подал. Офицер встряхнул плащ, шагнул к Дарье и, не глядя ей в лицо, набросил его ей на плечи.

— Прикройтесь, сударыня. У нас тут, видите ли, крепость, а не купальня. – Он отряхнул ладони от пыли, оглядел свои рукава и вздохнул. – Понимаю, что по мне не скажешь.

Плащ пах дымом, потом и овчиной. Он был колючий, тяжёлый и до того тёплый, что у Дарьи защипало в глазах. Она закуталась в него вся, с головой, и сидела на камне, как в палатке, и стучала зубами, и сквозь стук зубов думала, что для ролевика он слишком хорошо играет усталость.

III

Там же. Около пяти часов пополудни.

Дальше всё складывалось из мелочей. Ни одна из них по отдельности ничего не доказывала, и каждую можно было объяснить. Дарья и объясняла. Но мелочи шли одна за другой, без перерыва, и объяснения заканчивались быстрее, чем мелочи.

Офицер велел ей встать. Она встала, держась за камень. Он подал ей руку, и рука у него оказалась шершавая, с мозолью на ладони у основания пальцев, какая бывает от рукояти или от весла, и тёплая, несмотря на всё. Ногти были обломанные и тёмные от пыли. «У ролевиков не бывает таких рук», – подумала она и тут же возразила себе: а у реставраторов бывают.

Солдат топтался рядом, с ружьём. Дарья скосила глаза на штык. Штык был длинный, трёхгранный, с бурыми пятнами ржавчины у основания, и на нём сидела муха и чистила лапки. Это почему-то было хуже всего: никто не станет делать бутафорский штык с настоящей ржавчиной, на которую садятся мухи.

— Где у вас телефон? – спросила Дарья. Её голос звучал жалобно, и ей это не нравилось. – Мой утонул. Мне нужно позвонить маме. Она будет волноваться.

Офицер ответил внимательным, почти участливым взглядом.

— Что вам угодно, сударыня?

— Позвонить. По телефону.

— Я разобрал слово «маме», – признался он. – Остального не понял. Ваша матушка здесь? В городе?

— В Петербурге.

Он вздохнул.

— Сударыня, туда полсотни с лишком вёрст, и сегодня никто не едет. Если угодно, можно написать письмо. Письмо дойдёт.

Он сказал «вёрст», и сказал это так обыкновенно, как говорят «километров». Дарья хотела засмеяться и не смогла.

— Кто вы? – спросила она. – Вы… это какая-то игра? Скажите честно, я не обижусь. Вы реконструкторы? Тут фестиваль? Я понимаю, что я испортила вам сцену, но мне правда плохо, и я хочу домой. Позовите вашего главного. Пусть кто-нибудь позвонит в музей.

Офицер выслушал её до конца, не перебивая. Пока она говорила, лицо у него менялось: сначала он хмурился, потом что-то прикидывал, потом в глазах у него появилась осторожность, какая появляется у людей, когда они понимают, что разговаривают с больным.

— Вы, верно, про кунсткамеру? Кунсткамера, сударыня, в Петербурге, на Васильевском острове, там уроды в банках. А здесь крепость её императорского величества. Шлиссельбург. И распоряжается здесь, коли вам угодно знать, господин комендант, только звать его к вам я не стану. Я сведу вас к нему сам.

Кунсткамера. Петровская, с уродцами в банках. На практике она водила туда немецкую группу, и немцы фотографировали заспиртованных младенцев. Дарья сжала край плаща так, что заболели пальцы. Выговорить она ничего не смогла, только смотрела на него, и он, видно, понял её взгляд по-своему.

— Государыни императрицы Екатерины Алексеевны, – пояснил он, не удивляясь. – Вы, сударыня, видно, крепко ударились. Это бывает. В воде голову зашибить нехитро.

«Ударилась головой, – с надеждой подумала Дарья. – Да. Вот. Я ударилась головой и лежу сейчас на камнях у арки, и всё это мне кажется. Сейчас меня найдут туристы, вызовут скорую, а я потом расскажу Ленке, какой мне снился подпоручик с мукой в волосах». Это было лучшее объяснение из всех. Оно объясняло всё, кроме одного: во сне не бывает так холодно и так больно. Ступня горела. Плащ кололся. От солдата пахло луком.

Она огляделась ещё раз, по кругу, как в детстве оглядывалась в лесу, когда понимала, что потерялась.

Стена. Леса. Каменщики. Настил. Лодка с камнем. Левый берег без собора, низкий, деревянный, с мачтами над крышами. Правый берег, весь в лесу. Ладога, серая, до горизонта, и по ней шёл под парусом какой-то тяжёлый корабль с высокой кормой, медленно, как во сне, и парус у него был жёлтый от заплат. Ни одного мотора. Ни одного провода. Ни одной бутылки на берегу, ни одного обрывка полиэтилена в воде, ни одного окурка. Она поняла это не сразу, а когда поняла, у неё закружилась голова. Не бывает на свете берега, где нет ни одного окурка.

— Какой сейчас год? – спросила она.

Солдат перекрестился опять. Офицер нахмурился, как хмурятся при виде человека, который перешёл некоторую черту и теперь уже точно нуждается в лекаре.

— Шестьдесят четвёртый, сударыня, – выговорил он отчётливо, как говорят глухим. – Тысяча семьсот шестьдесят четвёртый от Рождества Христова. Месяц май. А у вас, позвольте узнать, иной счёт?

У неё не было никакого счёта. У неё в голове было пусто и бело, как на экране телефона, когда он ещё включался.

— Нет, – сказала Дарья. – Такой же.

Внутри для этого не нашлось места, и голова ухватилась за самое маленькое, что было рядом: Дарья вспомнила, что так и не отправила маме фотографию стенда. «Вечером, из дома, с объяснением». Теперь это объяснение пришлось бы писать двести пятьдесят лет.

Офицер повернулся к солдату. Солдат подобрался.

— Лапин. Стой здесь. Глаз не своди. Никого не подпускай.

— Слушаю, ваше благородие.

— Я сейчас ворочусь. Доложу господину коменданту. – Он сделал два шага, остановился и бросил через плечо, глядя уже не на солдата, а на неё: – Сударыня, сидите смирно. И не бойтесь. Здесь вас никто не обидит, по крайности, покуда я в карауле.

Сказал он это не ласково. Сказал так, как говорят о служебном порядке: «по крайности, покуда я в карауле». Но Дарья вдруг поняла, что ей важно, как его зовут. Ей нужно было имя: одно, человеческое, за которое можно держаться в этом мире без окурков.

— Подождите, – окликнула она. – А вы кто?

Он обернулся.

— Караульный офицер, – ответил он. – Подпоручик Смоленского пехотного полка Мирович. Василий Яковлевич, ежели вам угодно.

IV

Там же.

Он ушёл, а она осталась сидеть на камне под тяжёлым солдатским плащом.

Солдат Лапин стоял в трёх шагах и не сводил с неё глаз, как ему велели. Время от времени он шевелил губами: молился, должно быть, или повторял про себя то, что скажет начальству. Каменщики наверху стучали молотками нарочито громко и не смотрели вниз. С Ладоги тянуло холодом. Вода у настила хлюпала о брёвна.

Мирович.

Дарья закрыла глаза и сразу увидела стенд. Он встал у неё перед глазами весь, с заголовком, с тёмной картиной, с ровными строчками крупного текста, и она снова была в холодном коридоре «Старой тюрьмы», у окна, где бликовало стекло. Слово в слово она их не помнила: прочла тогда по своей привычке, разом, не задерживаясь на запятых. Но смысл держался крепко. Подпоручик Смоленского полка Мирович, двадцати четырёх лет, нёс караул в крепости. Поднял солдат гарнизона, чтобы освободить узника.

Летом 1764 года.

Сейчас был май. Шестьдесят четвёртый. Значит, лето ещё не наступило. Значит, ещё ничего не случилось.

Она открыла глаза. Настил был пуст, подпоручик скрылся за кучей камней. На брёвнах остались мокрые следы его башмаков. Следы были самые обыкновенные. Немного косолапые: он ставил носок чуть внутрь, как ставят люди, которые в детстве много ездили верхом.

Она попробовала вспомнить картину. Офицер в зелёном мундире над телом человека в белой рубахе. Солдаты со штыками. Факел. Лицо, которое смотрит в сторону. У того, нарисованного, лицо было красивое, бледное, правильное, с романтической печалью девятнадцатого века, которая положена на картинах всем обречённым. У этого был сломанный нос, загар до кирпичной красноты, каменная пыль на ресницах и усталые, очень быстрые глаза. Они были совсем не похожи. Художник его никогда не видел.

А она видела.

«15 сентября 1764 года он был казнён в Петербурге», – вспомнила Дарья, и строчка эта, которую она прочитала полтора часа назад так легко, глазами, как читают меню, легла ей на грудь тяжело, как мокрая епанча.

Она попыталась сосчитать, сколько ему лет. Двадцать четыре. Он был старше её на три года. Он спешил по брёвнам к коменданту, мокрый по колено, серый от пыли, сердитый, он только что угрожал «перешибить» какого-то Фомина и стеснялся своих рукавов. Он не знал. Он стоял в карауле, считал что-то своё, неприятное, быстрое, ругался с каменщиками и не знал, что через несколько недель…

Она не смогла додумать. Она обнаружила, что смотрит на пустой настил так, как смотрят на дверь, за которой только что скрылся человек, которого увозят в больницу. Это было неправильно. Он был здоров, сердит и очень жив. Это она смотрела на него из музея.

— Барышня, – позвал вдруг солдат Лапин.

Он сказал это так тихо и так неожиданно по-человечески, что Дарья вздрогнула.

— Что?

— Ты это… – Солдат помялся, переступил с ноги на ногу. Уши у него опять покраснели. – Ты не сказывай их благородию, что я тебя не углядел, как ты на камни-то вылезла. Я ведь стоял. Я ведь, ей-богу, стоял. Только там наверху Фомин с Кузьмой сцепились, ну, я и поглядел. А когда поглядел обратно, ты уже сидишь.

В глазах у него была такая мольба, что ей стало его жалко сразу, целиком, без всяких мыслей. Он был мальчик. Он боялся не русалки. Он боялся, что его накажут за то, что он поглядел, как дерутся Фомин с Кузьмой.

Она не стала шутить. Шутка вертелась на языке, что-нибудь про русалок, которые не сдают часовых, но Дарья её проглотила. Просто оглядела его тонкую шею в воротнике, муку в волосах, штык, на котором уже не было мухи, и сказала:

— Не бойся. Никому.

Солдат выдохнул. Перекрестился, на этот раз неторопливо, по-хорошему, и отвернулся к воде, словно его отпустили домой.

А Дарья сидела на камне и думала о том, что первое обещание в новом мире она дала солдату, которого не знала, по поводу того, чего не видела. И что, кажется, именно так здесь всё и будет.

Где-то за стеной ударил колокол, коротко, два раза. Потом всё стихло. Ветер нёс с Ладоги запах воды и дыма. Ни одного мотора, ни одного голоса из динамика, ни одной машины на далёком берегу. Только молотки каменщиков и плеск воды о брёвна.

Летом 1764 года.

Она не помнила, когда именно летом. На стенде было написано «летом».

Она помнила только, чем закончилось. Казнён.