Если я не вернусь

Если я не вернусь

Глава первая. Не лезь к воде

I

Санкт-Петербург, Петроградская сторона. 8 июня 2014 года, воскресенье.

В семье Соколовых Троицу узнавали по запаху.

Мама приносила берёзовые ветки ещё накануне, ставила их в трёхлитровую банку из-под огурцов, и к утру вся квартира на Большой Пушкарской пахла не двором-колодцем с мусорными баками и чужим «Солярисом», а дачей под Лугой. Ветки дожидались на кухонном подоконнике, листья у них были мелкие, клейкие, совсем новые, и Дарья, проходя мимо с кружкой, машинально тронула один пальцем. Палец прилип.

— Не трогай, – бросила мама, не оборачиваясь. – Это в собор.

Мама хлопотала у плиты в нарядной блузке и в фартуке поверх неё, и в этом была вся мама: собираться на праздничную службу и одновременно жарить сырники на всю семью.

— Ты точно не пойдёшь? – спросила она.

— Мам. Я в четверг диплом защитила. Мне можно один день прожить без людей?

— Там никто никому не мешает.

— В соборе люди стоят очень близко.

Мама вздохнула так, как вздыхают учительницы музыки, когда ученик в третий раз спотыкается на одном такте: без упрёка, но с глубоким знанием человеческой природы. Сырник на сковороде перевернулся сам, от одного этого вздоха.

Дарья села у окна, подальше от веток, и поставила кружку на клеёнку. Двор внизу был ещё серый: солнце добиралось до дна колодца только к одиннадцати. Из соседней парадной вышла женщина с таксой, такса оценила небо и решила, что гулять не будет. Женщина с ней спорила.

На столе лежал телефон. Дарья открыла заметки и ещё раз перечитала свой план, написанный в пятницу ночью, когда после выпускного у неё гудела голова и хотелось чего-то правильного: «Воскресенье. Орешек. Одна. Без наушников хотя бы час. Не проверять почту бюро». Последний пункт был зачёркнут и написан снова.

Переводческое бюро на Васильевском ждало её с первого августа. Это было хорошее бюро, с окнами на Средний проспект, с кофемашиной, которой там гордились больше, чем клиентами, и с начальницей, которая на собеседовании сказала: «У вас немецкий слишком живой для договоров, но мы это вылечим». Дарья тогда засмеялась, а потом весь вечер думала, комплимент это или диагноз.

— Даш, а ты одна поедешь? – спросила мама.

— Ленка не может.

— Почему?

— У Ленки любовь. Со вчерашнего вечера.

Мама выключила газ и обернулась.

— Это надолго?

— До вторника точно.

— Ну хоть так. – Мама поставила перед ней тарелку и села напротив, хотя ей уже пора было выходить. – Как ты поедешь?

— На метро до «Дыбенко», оттуда автобус. Там час. Потом катер на остров.

Мама ничего не ответила. По её лицу было ясно: дочь собралась на остров вплавь, с ножом в зубах. У мамы с водой были свои отношения. В детстве она тонула в Вуоксе, её вытащил дед за волосы, и с тех пор вода для неё делилась на две категории: в ванной и опасная.

— Мам, там туристы. Пенсионеры с внуками ездят. Это музей.

— Сфотографируй мне что-нибудь интересное, – попросила мама. – Не стены. Стены я в интернете видела. Что-нибудь такое, чего там нет.

— Это как?

— Ты умная, придумаешь. – Мама встала, сняла фартук, взяла из банки три ветки и встряхнула их над раковиной. – И не лезь к воде.

Она сказала это легко, в дверях, уже думая о другом: о том, успеет ли к началу, о том, что у неё в сумке нет платка. Дарья кивнула в спину и даже не подняла головы от тарелки.

Через минуту хлопнула дверь, и в квартире стало тихо той особой воскресной тишиной, в которой слышно, как в маленькой комнате спит папа.

Папа спал после ночной смены. Он работал в Мостотресте, и с апреля по ноябрь его жизнь шла задом наперёд: город ложился, а папа ехал на Троицкий мост, чтобы в половине второго ночи развести его перед баржами, а потом в пять утра свести обратно. На вопросы знакомых, кем он работает, папа отвечал: «Я закрываю город на ночь». Звучало загадочно, и папа это знал.

«На Троицу папа спит после Троицкого». Это надо было записать. Заметок про папу у неё в телефоне набралось уже штук сто.

В коридоре зашлёпали босые ноги.

Мишка вошёл на кухню в футболке сборной, которую ему купили на вырост ещё в мае, и она висела на нём до колен, как ночная рубашка. Мишке было двенадцать, и до чемпионата мира оставалось четыре дня. Последние две недели он жил только этим: клеил наклейки в альбом, менялся дублями во дворе с таким лицом, будто торгует акциями, и знал состав сборной Бельгии лучше, чем таблицу умножения.

— Ты уезжаешь, – объявил он вместо «доброе утро».

— Через полчаса.

— А телефон?

— А что с ним?

— Ты его берёшь?

— Миш. Я еду в другой город. Как я поеду без телефона?

Мишка сел на мамин стул, подтянул к себе тарелку с сырниками и одарил сестру тем взглядом, которым двенадцатилетние смотрят на взрослых, когда взрослые не понимают элементарных вещей.

— Шлиссельбург – это область, – рассудил он. – Туда автобус ходит.

— Логично. Значит, за кольцевой связь не нужна.

— Тебе там будет некогда. А у меня в «Сабвее» уровень не пройден.

Она убрала телефон в сумку. Мишка проводил его глазами, как провожают уходящий поезд.

Сумка у неё была холщовая, через плечо, с вышитой лисой; лису подарила Ленка на двадцатилетие. В сумке лежало всё, что она брала с собой на целый день: паспорт, карта, немного наличных, ключи с брелоком-совой, наушники, помада, солнечные очки, пачка салфеток. Подумав, Дарья сунула туда же булку, оставшуюся со вчерашнего дня. На острове, она помнила, кафе не было.

Она уже завязывала в прихожей кеды, в джинсовой куртке поверх лёгкого платья, когда Мишка выглянул из кухни с сырником в руке.

— Ты когда домой?

— К вечеру.

— А если там останешься?

Он спросил это без всякой задней мысли: так дети спрашивают, что будет, если кошка съест цветок. Дарья выпрямилась, закинула сумку на плечо и сделала серьёзное лицо.

— Если я не вернусь, телефон твой, – сказала она. – Завещаю.

Мишка подумал.

— А зарядку?

— Забирай с полки. Только папу не буди.

Она закрыла за собой дверь, и последнее, что слышала в квартире, было шлёпанье Мишкиных пяток обратно на кухню, к сырникам. На лестнице пахло кошками и чьими-то пирогами. Она сбежала вниз через ступеньку, толкнула тяжёлую дверь парадной и вышла во двор, где такса всё-таки согласилась гулять и теперь тянула хозяйку к мусорным бакам с таким видом, словно там её ждали.

II

Улица Дыбенко – Шлиссельбург. 8 июня 2014 года.

До «Петроградской» она дошла пешком, мимо булочной, где по воскресеньям продавали ватрушки размером с тарелку, мимо шавермы «У Ашота», у которой дежурил тот же человек, что и всегда, в любой сезон и в любой час, и курил, глядя в небо.

Июнь в Петербурге в тот год выдался холодный. По телевизору говорили про аномалию, но петербуржцы знали, что аномалией было бы как раз тепло. Дарья подняла воротник куртки и спустилась в метро.

В метро она любила читать людей. Привычка переводчика: сначала слышишь человека, потом его слова. В вагоне до «Сенной» напротив неё сидела пожилая пара с берёзовыми ветками, совсем как мамины, и муж держал ветки бережно, как букет на свадьбу внучки. Двое туристов из Мюнхена спорили, правильно ли они едут, и Дарья с полминуты боролась с собой, а потом наклонилась и сказала по-немецки, что им нужна следующая.

Туристы обрадовались ей, как местной святой. Один спросил, где она так выучила язык, что говорит почти без акцента. Дарья ответила, что у неё бабушка из Баварии, и это была неправда. Бабушка у неё была из Тихвина. Но про Тихвин пришлось бы объяснять, а про Баварию они всё поняли сами и были счастливы. «Вот и перевод: иногда это просто умение выбрать ответ, на котором человек успокоится».

На «Сенной» она перешла на «Спасскую», и дальше поезд долго шёл под Невой, и пошли станции правого берега, где перроны были просторнее, а люди проще. На «Улице Дыбенко» она поднялась наверх и сразу почувствовала ветер. Здесь он был другой: не каменный, как в центре, а с пустырей и с реки, широкий.

Автобус пятьсот семьдесят пятого маршрута ждал у остановки, уже почти полный. Дарья втиснулась в середину, нашла место у окна над колесом, где ноги приходилось держать как в позе лотоса, и включила музыку. План «без наушников хотя бы час» начинался, по её расчётам, с острова.

За окном город заканчивался: высотки, гипермаркеты, склады, сосны, коттеджи за профнастилом, и вдруг блеснула Нева, не городская, в граните, а настоящая, с низкими берегами и ивами, с ржавой баржей, на которой сушилось бельё. Дарья выключила музыку.

В Шлиссельбурге автобус остановился на маленькой площади, которую здесь называли Красной, и половина пассажиров вышла вместе с ней. Площадь была чистенькая, провинциальная: собор с колокольней, весь бело-жёлтый, умытый; бронзовый Пётр на постаменте, указывающий рукой куда-то за реку; ларёк с мороженым, скамейки, голуби. Пётр, по всему было видно, только что дал указание и теперь ждал, когда его выполнят. Знакомое выражение: точно так будущая начальница ждала её ответа на собеседовании.

За площадью тянулся канал, узкий, прямой, с каменными стенками, с мостиком, с лодками у берега. Пахло водой и тиной. На доске у пристани висело расписание катеров на крепость, и у кассы уже выстроилась очередь: семья с мальчиком, у которого в руках был игрушечный меч; две женщины в одинаковых панамах; группа с экскурсоводом, молодым человеком в очках, державшим над головой сложенный зонтик как знамя.

— Орешек, – говорил экскурсовод своим, пока они ждали, – это, если хотите, самая упрямая крепость в России. Её брали, отдавали, снова брали. В войну, в сорок первом, немцы стояли вот здесь, в городе, где мы с вами стоим, в нескольких сотнях метров от неё, и пятьсот дней не могли её взять. Гарнизон держался. Там, в руинах собора, сейчас мемориал. Сами увидите.

Дарья купила билет на катер и отошла к краю причала. Вода в канале была тёмная, почти чёрная, и в ней отражались облака. Она вдруг вспомнила мамино «не лезь к воде» и усмехнулась. Мама и сюда, на причал, не подошла бы ближе двух метров.

Катер оказался маленьким, бело-синим, с открытой палубой и скамейками вдоль бортов. Он отвалил от причала, прошёл по каналу, вышел на простор, и Дарья ахнула про себя.

Впереди было озеро. Ладога лежала до самого горизонта, серая, в мелкой волне, и горизонт этот был не прямой линией, а дымкой, где вода незаметно становилась небом. Слева широко и сильно уходила Нева: здесь, у истока, она текла так быстро, что было видно, как струи завиваются у буёв. А посреди этого простора, на маленьком острове, прямо из воды поднимались стены. Не за берегом, не на холме: стены начинались там, где заканчивалась вода. Серые, тяжёлые, с круглыми башнями.

— Как будто её поставили на воду, – сказала одна из женщин в панаме.

— Почти так и есть, – отозвался экскурсовод. – Остров маленький, стены идут по самому краю.

Катер шёл к острову против ветра, и брызги долетали до палубы. Дарья достала телефон и сфотографировала крепость с воды. Получилось как в интернете. Мама была бы недовольна.

III

Крепость Орешек. 8 июня 2014 года, около трёх часов дня.

На остров входили через Государеву башню. Ворота у неё были не прямые: вошёл, а там крутой поворот, и снова проход. Экскурсовод объяснял, что так строили нарочно, чтобы враг не мог разогнаться тараном. У петербургских дворов, решила Дарья, тот же принцип: войдёшь в арку, а там ещё арка, а там третий двор, и вот ты уже стоишь у мусорных баков и не помнишь, зачем пришёл.

Внутри крепость оказалась одновременно больше и меньше, чем она ожидала. Больше, потому что стены вблизи были такие толстые, что по верху могла бы проехать машина. Меньше, потому что всё, что за ними, можно было обойти минут за двадцать: трава, дорожки из гравия, руины, несколько уцелевших зданий из старого кирпича, и ветер, который гулял по всему этому свободно, как хозяин.

Руины собора были самым страшным местом. От него остались стены без крыши, с пустыми окнами, иссечённые осколками так, словно камень болел оспой. Внутри, среди этих стен, поднимался памятник: солдаты с суровыми лицами, бронза, венки. Люди здесь говорили тише. Мальчик с мечом спрятал меч под футболку.

Дарья постояла у мемориала, потом поднялась на стену по крутой деревянной лестнице и там, наверху, впервые за день почувствовала то, ради чего приехала. Ветер был такой, что пришлось держать волосы рукой. Ладога лежала внизу вся, до горизонта; на другом берегу Невы белел посёлок; где-то далеко, почти у дымки, шла баржа, и казалось, что она стоит. Никого рядом не было. Туристы остались внизу. Дарья стояла одна на стене, которой было почти семьсот лет, и ни о чём не думала. Это было прекрасно.

Вскоре она вспомнила, что обещала маме «что-нибудь интересное», и думать пришлось.

Есть люди, которые читают таблички до конца. Они останавливаются у каждой, надевают очки, шевелят губами, и экскурсия уходит без них, а они догоняют её потом, счастливые, с новыми датами в голове. И есть люди, которые читают первую строку и решают, что поняли остальное. Дарья всю жизнь считала себя первым типом и всю жизнь была вторым. Это был её тайный недостаток, о котором знала только мама. Мама говорила: «Ты умная, но ты быстрая. Это разные вещи».

В старом кирпичном здании у стены была экспозиция. Над входом висела табличка «Старая тюрьма», внутри было прохладно, пахло сырой штукатуркой, и по коридору с низким потолком шли одинаковые двери камер. В камерах были железные койки, столики, привинченные к стене, и всё было таким маленьким, что Дарья, войдя в одну, невольно втянула голову в плечи. Шаги здесь звучали громче, чем нужно. На стенах висели стенды: фотографии узников, портреты в овалах, бородатые лица, молодые лица, номера.

Один стенд стоял отдельно, у окна. Над ним было крупно написано:

БЕЗЫМЯННЫЙ УЗНИК

Она остановилась: слово «безымянный» показалось ей самым грустным словом в этом коридоре. Под заголовком висела репродукция картины, тёмной, старой: молодой офицер в зелёном мундире стоял над телом человека в белой рубахе, лежавшего на полу; вокруг были солдаты со штыками и огонь факела. Офицер смотрел не на тело, а куда-то в сторону, и лицо у него было такое, словно он только что понял что-то, чего не хотел понимать. Ниже шёл текст. Дарья начала читать его по привычке переводчика: сразу целиком, глазами, не задерживаясь на запятых.

Иоанн VI Антонович (1740–1764) был провозглашён императором двухмесячным младенцем и свергнут в ноябре 1741 года, когда на престол взошла Елизавета Петровна. Всю дальнейшую жизнь он провёл в заключении. С 1756 года его содержали в Шлиссельбургской крепости в полной тайне: в документах его называли «известным арестантом», охрана не имела права произносить его имя.

По секретной инструкции приставам предписывалось при попытке освобождения «арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать».

Летом 1764 года подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Мирович, 24 лет, нёсший караул в крепости, поднял солдат гарнизона, чтобы освободить узника и провозгласить его императором. Его сообщник, поручик Аполлон Ушаков, незадолго до этого утонул. Когда солдаты Мировича подошли к казарме узника, приставы исполнили инструкцию. Увидев тело, Мирович сдался.

15 сентября 1764 года он был казнён в Петербурге.

Она прочла и почувствовала, как по спине прошёл холодок. Не от слова «казнён»: в этом коридоре все были или казнены, или замучены, и к этому привыкаешь за десять минут, как к холоду в погребе. Холодок пошёл от другого. «Живого никому его в руки не отдавать». Какая аккуратная, канцелярская фраза. Её кто-то сочинил за столом, обмакнул перо, посыпал песком и подписал. И кто-то её исполнил.

Дарья поймала себя на том, что ищет в тексте, сколько лет было узнику. Двадцать три. Она вычла в уме. И подпоручику – двадцать четыре. На три года старше её. Она снова нашла глазами офицера на картине: наверное, это и был подпоручик. Он был нарисован человеком девятнадцатого века, который никогда его не видел, и всё равно в его лице было что-то живое, неприятно живое: растерянность того, кто рассчитывал на одно, а получил другое.

«Пятнадцатое сентября, – подумала она. – У Мишки день рождения». Эта мысль была глупая и неуместная, и именно поэтому Дарья поняла, что дату теперь не забудет.

По коридору прошла группа с экскурсоводом в очках. Он говорил на ходу, не останавливаясь у её стенда:

— …а вот здесь история совсем тёмная, секретный узник, ребёнок-император, о нём даже охрана не знала, кто он. Во дворе расскажу, тут тесно…

Группа ушла. Мальчик с мечом обернулся на неё у самой двери, посмотрел на картину и сказал маме громким шёпотом:

— А почему он его убил?

— Это не он, – ответила мама. – Пойдём.

Дарья осталась у стенда одна. «А кто тогда?» Вопрос был детский и правильный, и ответа на стенде не было.

Она достала телефон и сфотографировала стенд целиком, вместе с картиной и мелкими строчками в самом низу, где музеи пишут, что изображено, чья это копия и из каких фондов. Такие строчки Дарья не читала никогда, ни в одном музее. Проверила снимок. Мама просила что-нибудь интересное. Это было даже слишком интересное для мамы с берёзовыми ветками, и Дарья решила, что отправит вечером, из дома, с объяснением. Такое не посылают одной картинкой без слов.

Когда она вышла из «Старой тюрьмы», солнце ударило в глаза, и от этого коридор за спиной показался ещё темнее. Часы на телефоне показывали без двадцати четыре. Обратный катер, она помнила по расписанию, был в пять с чем-то, а последний – в семь. Времени было много.

Мама написала эсэмэской: интернет на острове не ловил, связь держалась в одну палочку. «Ты как? Доехала? Сфотографируй собор, если будет». Дарья ответила: «Доехала. Тут ветер и семьсот лет. Собор есть, но без крыши, долго объяснять. Целую». И добавила смайлик с волной, потом стёрла волну. Мама увидит в волне угрозу.

IV

Ореховый остров, у северной стены. 8 июня 2014 года, около четырёх часов дня.

Снаружи, вдоль стены, к воде шла тропинка. Её не было на схеме у входа, но люди её протоптали: по узкой полосе камней и травы между стеной и озером можно было пройти от пристани в сторону северных башен. Сначала полоса была широкой, с лавочкой, с урной, с рыбаком, который забрёл по колено в высоких сапогах и смотрел на поплавок с выражением человека, давно простившего рыбу. Дальше полоса сузилась, камни стали крупнее, и трава исчезла.

Здесь стена росла прямо из воды. Нижние камни были тёмные, мокрые, в зелёной бахроме водорослей, и волна, набегая с Ладоги, облизывала их с влажным хлюпаньем, отступала и набегала снова. Дарья шла, глядя под ноги. Ветер с озера был холодный, сырой, но солнце грело плечи сквозь куртку, и ей было хорошо.

Она думала о маминой задаче. «Что-нибудь такое, чего там нет». Чего здесь нет? Вида изнутри стены – есть, в интернете. С воды – есть. Со стены на воду – тоже есть, тысяча штук. А вот если снять стену от самой воды, снизу, так, чтобы камни уходили в небо, а внизу была волна…

Тропинка упёрлась в ограждение. Это была низкая металлическая сетка на столбиках, натянутая от стены к большому валуну у самой воды, а на сетке висела табличка: «Осторожно! Обрушение кладки. Проход запрещён». Табличка была старая, одно крепление у неё оторвалось, и она висела косо, как шляпа у подвыпившего.

Дарья перевела взгляд с таблички на камни за ней.

За сеткой камни шли дальше вдоль стены ещё метров пятнадцать, до того места, где в стене, у самой воды, темнела низкая арка. Она была почти не видна: свод её поднимался над водой не выше чем на полметра, а дальше уходил вниз, под волну. Что это было, водосток, старый вход для лодок или просто провал в кладке, сказать было нельзя. Но кадр был такой, что у Дарьи перехватило дыхание. Тёмный зев под огромной серой стеной, вода, уходящая в камень. Это было то самое «чего здесь нет».

За сеткой люди ходили: во мху между камнями тянулась тропка, а у самой воды кто-то забыл пластмассовое ведёрко рыбака, синее, с треснувшей ручкой. Дарья прикинула. Пятнадцать метров. Камни сверху сухие. Обрушение кладки? Кладка стояла семьсот лет и, наверное, простоит ещё три минуты. Про воду на табличке не было ни слова, а вода была внизу и вела себя тихо. Она была выпускницей филологического факультета, в четверг получила «отлично» за работу о переводе метафор у Рильке, у неё было приглашение в бюро и устойчивые кеды. Она перешагнула через сетку.

Камни за ограждением были скользкие. Это стало ясно на втором шаге, когда правая нога поехала, и Дарья схватилась рукой за стену. Стена была холодная и шершавая, и от этого стало спокойнее: держишься за стену – не упадёшь. Она двинулась дальше, боком, придерживаясь за камень, и через минуту стояла почти над аркой, на плоском валуне, о который с чмоканьем разбивалась волна.

Отсюда арка была видна целиком. Свод был сложен из клиновидных камней, позеленевших, как старая бронза. Под сводом было темно, и из темноты, ей показалось, тянуло холодом: не тем, сырым озёрным холодом, к которому она уже привыкла, а другим, глубинным, каким тянет из погреба в жаркий день. Вода у арки вела себя странно. Волна шла с озера, а у самого входа под свод вода стояла почти неподвижно, гладкая, как стекло, и только в глубине медленно поворачивалась, словно там, под камнем, кто-то большой вздыхал во сне.

Дарья достала телефон. Часы показывали 16:09. Она присела на корточки, чтобы поймать свод на фоне неба, и вытянула руку с телефоном над водой.

Первый кадр получился смазанный. Она наклонилась ниже. На экране арка вышла чёрной дырой, а стена над ней уходила вверх, в синее, огромная, тяжёлая, и в этом было что-то такое, от чего мама сказала бы «ой». Отлично. Ещё один, для верности, чуть ниже, чтобы в кадр попала вода под сводом… Готово. Хватит. Она сунула телефон в сумку, на ощупь потянула молнию и выпрямилась.

Кеда съехала по водорослям так мягко, что Дарья сначала даже не испугалась. Она просто почувствовала, что валун уходит из-под неё вбок, а стена, за которую она в эту секунду не держалась (рука ещё была на молнии), оказывается где-то сзади и выше. Потом был холод.

Ладожская вода в начале июня не бывает теплее десяти градусов. Дарья где-то об этом читала, но знать и почувствовать оказалось разными вещами. Холод ударил сразу во всё тело, вышиб из груди воздух, и вместо крика у неё вышел короткий хрип. Она ушла под воду с головой, вынырнула, глотнула воздуха пополам с водой и поняла, что её несёт.

Её несло не от стены, а к ней. Туда, под свод.

Она забилась, пытаясь развернуться к валуну. Руки скребли по воде, джинсовая куртка набрякла и тянула вниз, сумку подняло водой, и ремень, шедший через грудь, сполз к самой шее. Валун был в двух метрах, потом в трёх. Вода у арки, которая сверху казалась неподвижной, на деле шла под камень сильно и ровно, как идёт вода в слив ванны, только этой ванной было всё Ладожское озеро.

«Не лезь к воде», – сказала мама у неё в голове, и это было так нелепо, что Дарья чуть не засмеялась прямо в воду.

Свод прошёл над головой. Она ударилась плечом о камень, и в ту же секунду её затянуло вниз, под стену.

Темнота была полная. Не та темнота, к которой привыкают глаза, а та, которой привыкать некуда. Дарья вытянула руки и нащупала камень слева, камень справа, камень сверху: проход был узкий, такой узкий, что она касалась стен локтями. Вода тащила её вперёд, и она не сопротивлялась, потому что сопротивляться было нечем. Воздуха не было. Она держала в груди последний глоток, и с каждой секундой он становился горячее, тяжелее, как расплавленный свинец.

Правая кеда зацепилась за что-то и слетела с ноги. Это было странно: такая мелочь, а Дарья почувствовала её отчётливо, голой ступнёй, холодом между пальцами. «Новые же кеды». Мысль пришла очень ясная, совершенно спокойная и очень глупая.

Проход сжался ещё сильнее. Камень прошёл по спине, по затылку; что-то рвануло ремень сумки, но сумка удержалась, ремень только врезался в шею. Перед глазами поплыли красные круги, потом зелёные. Она поняла, что сейчас вдохнёт, не сможет не вдохнуть, и что вдохнёт она воду.

Она подумала о Мишке, который сейчас, наверное, клеит в альбом бельгийцев. О папе, который проснётся к обеду и спросит, где все. О маме с берёзовыми ветками. «Если я не вернусь, телефон твой». Боже, какая же она дура.

И в этот момент стены разошлись.

Вода вытолкнула её вверх сразу, рывком, как пробку. Дарья вылетела на поверхность, ударилась ладонями о камень, ничего не видя, вцепилась в него, и воздух ворвался в неё с таким звуком, с каким рвётся мокрая ткань. Она дышала, кашляла, плевалась водой и снова дышала. Мир был ослепительно белым, потом серым, потом зелёным, и только через минуту в нём проступили очертания: камень под руками, тёмная стена над головой, свет.