Апостазия

Она закрыла глаза и позволила мелодии заполнить ее целиком. Каждая нота отзывалась где-то в груди, будто Игнат играл не на пианино, а на ней самой — на ее ребрах, позвонках, натянутых, как струны, нервах. Страшно и одновременно прекрасно ощущать себя инструментом в руках человека, который не может к тебе прикоснуться, но может играть на тебе, как на рояле.

Когда музыка закончилась, Рада открыла глаза. Игнат сидел, опустив руки на колени, и смотрел на нее. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина, а дыхание стало частым и неглубоким. Он не просто сыграл, а выложился без остатка и страховки.

Рада сжала кулаки. Ей хотелось броситься к нему, стереть эту испарину и нарушить хрупкую границу, которая вдруг показалась ей самой бессмысленной вещью на свете. Но пришлось в очередной раз взять себя в руки.

— Как это называется? — только и спросила она.

— Еще никак. Я написал это сегодня ночью, после того как прочитал твою записку и после того как держал твой шарф. Я все время думал о тебе. О том, что ты сказала позавчера: хочешь быть ближе, насколько возможно. Я хочу того же, но не знаю, как. Ведь не могу даже подойти и взять тебя за руку. А могу только это, — кивнул на пианино, — и послания в записках. Больше ничего.

— Неправда, — покачала головой Рада. — Ты делаешь больше, чем думаешь, и этого более чем достаточно.

— Но ты хочешь больше. Я вижу, как у тебя глаза горят. Так же, как у меня. Мы оба хотим одного — прикоснуться по-настоящему.

Рада не стала отрицать, не имело смысла, потому что стекло делало любую ложь прозрачной.

— Да, хочу. Но я умею ждать. Я педагог и научилась терпеливо дожидаться, пока мои ученики научатся читать, повзрослеют и перестанут бояться собственного голоса. Я подожду и тебя.

— А если я никогда не смогу?

— Тогда я буду любить тебя через стекло.

— Всегда? — спросил Игнат почти шепотом.

— Сколько потребуется.

Глава 17. Сломанные люди тоже могут быть любимы

Слова вырвались прежде, чем она успела их сдержать. Она не собиралась говорить это сегодня — особенно так быстро и неожиданно. Фраза сорвалась с губ и теперь висела в воздухе между ними стеклянным шариком, застывшим в полете.

Игнат замер. Лицо его не изменилось, но костяшки пальцев, вцепившихся в колени, побелели, а жилка на шее забилась часто-часто.

— Ты сказала «любить», — произнес он глухо.

— Да.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Понимаю. Я влюбилась в тебя. Знаю, знаю! Я пришла сюда работать, а не влюбляться. Но это случилось, и я не собираюсь делать вид, что ничего не происходит. Я взрослая женщина, мне знакомы и любовь, и потери. Я теряла не раз и не хочу потерять снова. Даже если ты никогда ко мне не прикоснешься.

Игнат молчал так долго, что Рада начала бояться не отказа, а того, что он не поверит.

Потом Игнат встал, подошел к стеклу и прижал к нему ладонь — с длинными музыкальными пальцами и выступающими венами.

— Положи свою, — попросил он.

Рада встала и прижала ладонь напротив. Стекло оставалось ледяным, но холод не ощущался — только тепло руки Игната, которое необъяснимым образом проходило сквозь преграду, как звук сквозь стену.

Она смотрела на него напряженным взглядом и не знала, какой ответ услышит.

— Я люблю тебя, — произнес Игнат вдруг, отчего у нее закружилась голова. — Я не говорил этих слов никому после Лены. Думал, что больше не смогу, что эта часть меня умерла вместе со всем остальным. За четыре года мои чувства к ней притупились, но сейчас они вспыхнули с новой силой. К тебе. Ты разрушила все — мои стены, защиты, правила — ворвалась сюда и сказала: «Я никуда не уйду», и я поверил. Ты первая, кому я поверил за четыре года. Да, я люблю тебя. И это самое страшное, что со мной случалось. Потому что я не могу тебя обнять, не могу поцеловать, не могу даже взять за руку и ощутить тепло твоей кожи. Наверное, я выгляжу глупо…

— Не более чем я, — покачала головой Рада и улыбнулась, в ее глазах сияло счастье.

— Моя любовь — приговор. Для тебя.

— Нет, совсем нет. Это не приговор. Это подарок.

— Подарок? — горько усмехнулся Игнат, и усмешка вышла кривой, однобокой. — Что я могу тебе подарить? Записку? Мелодию? Шарф, который пахнет мной?

— Себя. Ты можешь подарить мне себя. Такого, какой ты есть.

Он смотрел на нее сквозь стекло. Желание приблизиться боролось с инстинктом оттолкнуть — борьба отражалась в каждом его вдохе. Игнат стиснул зубы, и желваки заходили ходуном.

Рада видела, как в нем поднимается волна — черная и горячая, которую он описывал в рассказе про Асю. Волна зародилась где-то в солнечном сплетении, растеклась по ребрам и уже подобралась к горлу, но Игнат удержал ее, перемолол внутри усилием воли. Потом убрал ладонь от стекла и отступил на шаг.

— Я хочу попробовать, — сказал он тише, умоляюще глядя ей в глаза. — Прикоснуться. Без стекла. Я знаю, что это риск. Знаю, что может случиться приступ. Но я хочу попробовать. Хотя бы на секунду. Ты согласна?

Сердце Рады ухнуло вниз, а потом взмыло обратно, к самому горлу. Она помнила его рассказ про Асю — про то, как чуть не уронил новорожденную дочь. Но также помнила и другое: приступ не начинается мгновенно, есть задержка в несколько секунд. Возможно, одной секунды будет достаточно, чтобы вместить все, чего она ждала всю жизнь.

— Да, — ответила Рада, — я согласна. Но не сегодня. Ты не готов, и я не готова. Давай подождем, подготовимся, поговорим с Марком Ароновичем. Сделаем это правильно, а не на эмоциях.

Он кивнул. Облегчение и разочарование смешались в его глазах.

— Ты права. Не сегодня. Но скоро.

— Скоро, — повторила Рада и полезла в сумку. — А пока… — Она достала небольшой стеклянный шарик — синий, с трещинкой внутри, который с детства хранила в шкатулке с пуговицами и старыми открытками. — Я держала его в руке всю дорогу, он еще теплый. Оставлю его на форточке. Через двадцать минут ты сможешь взять его и тогда почувствуешь мое тепло.

Она оставила шарик в форточке, аккуратно положив его в уголок рамки, чтобы не упал. Игнат следил за ее движениями — так смотрят на бесценную находку, случайно обнаруженную среди повседневного хлама.

— Почему на нем трещина?

— Он треснул, когда мне исполнилось семь лет. Я уронила его в тот день, когда отец ушел из семьи, и все эти годы хранила как напоминание. Ведь даже треснутые вещи могут оставаться красивыми. Даже сломанные люди могут быть любимы.

Рада вышла за дверь и, взволнованная, привычно прислонилась спиной к стене. Сердце исступленно ударялось о ребра, и глубоко внутри, под слоями страха и волнения, разрасталось странное, незнакомое чувство. Она не сразу его распознала, а когда распознала — улыбнулась.

Счастье. Обыкновенное, бесхитростное, совершенно неуместное в хосписе счастье.

Она еще постояла минуту, прислушиваясь к тишине за дверью. Рада представила, как Игнат сейчас смотрит на синий шарик, как подходит к столику и ждет, когда истекут эти двадцать минут. Представила и почему-то подумала о своей матери. Вспомнила, как та сидела у окна после ухода отца и перебирала старые фотографии, не плача и не жалуясь. Просто перебирала, снова и снова, без всякого намека на смирение — только медленная и невидимая глазу работа души.

Рада выпрямилась и пошла по коридору в сторону ординаторской, чувствуя, как счастье внутри обретает плотность и вес, превращается из вспышки в ровное, устойчивое горение. За дверью Игната остался лежать шарик — синий стеклянный свидетель всего, что случилось и чему еще предстояло случиться.

В тот же вечер Кира сидела в своей палате и рисовала. Она работала над новым портретом — уже третьим за эту неделю. На бумаге проступало лицо Рады: глаза с серыми тенями, седая прядь у виска, плотно сжатые губы с затаившимся напряжением. Кира рисовала по памяти, потому что видела новую сиделку всего пару раз, мельком, в коридоре и у двери Игната, но запомнила ее лицо до мельчайших подробностей. Она впитывала лица с первого взгляда и воспроизводила их спустя годы с фотографической точностью.

Карандаш скрипел по бумаге, оставляя размашистые темные штрихи. Грифель ломался каждые несколько минут. Кира давила слишком сильно, вкладывая в каждую линию не только мастерство, но и то, что копилось внутри уже несколько месяцев. Рада ей не понравилась. Точнее, она не хотела ее принимать, потому что та заняла место, к которому Кира стремилась уже полгода. Место рядом с Игнатом.

Девушка появилась в хосписе два года назад — через год после него. Ее история отличалась, но диагноз совпадал: апостазия, приобретенная форма, четвертая степень. Художница, подающая надежды, как писали в журналах. Ее работы выставлялись в небольших галереях, имя знали в узких кругах, стиль называли «постэкспрессионизмом с элементами ар-брюта».

А потом грянула катастрофа: она влюбилась в своего преподавателя живописи. Влюбилась до безумия, дрожи, желания ловить каждое его слово, жест, взгляд, брошенный на чужой мольберт. Когда он наконец ответил ей взаимностью, честно и искренне, Кира ударила его по голове мольбертом. С такой силой, что преподаватель получил сотрясение мозга, ему наложили швы. По решению суда ее отправили на принудительное лечение в хоспис. Здесь ей и поставили диагноз «апостазия», о котором она раньше и не слышала.

Родители отказались от нее, когда осознали, что не смогут обнять собственную дочь. «Мы не можем жить с человеком, который способен нас убить от любви», — произнесла мать на прощание, и Кира запомнила эту фразу навсегда. Ей исполнилось двадцать три. Она попала в «Апостазию» и сначала возненавидела это место всеми фибрами души, а потом привыкла. Когда встретила Игната.

Он оказался единственным пациентом, понимавшим ее без слов. Оба творцы, оба потеряли все из-за диагноза и пытались покончить с собой — она один раз, он два. Вскоре начали переписываться — записки под дверью, как у Рады с Игнатом теперь, только у них это длилось полгода. Кира влюбилась неизбежно: в мире, где никто не может прикоснуться, единственным доступным способом близости оставалось общение, а Игнат владел им мастерски. Его записки отличались умом, тонкостью, иронией на грани с горечью. Иногда он писал ей стихи, иногда — ноты. Однажды сочинил короткую, длиной в минуту мелодию, которую впечатлительная художница проплакала от начала до конца.

Но он никогда не играл для нее так, как играл для Рады. И это бесило ее неимоверно.

Кира видела, как загораются его глаза, когда новая сиделка входит в палату, как пишет ей страницу за страницей, в то время как самой Кире отвечал раз в неделю, коротко и сдержанно. Она не ревновала в обычном смысле слова — понимала, что не имеет на Игната никаких прав, кроме тех, которые он сам захочет дать. Но боль от этой мысли не становилась слабее. Боль такой силы она в последний раз пережила, когда мать закрыла за собой дверь.

Сегодня Кира караулила Раду у двери в конце коридора и нетерпеливо ждала, когда та выйдет из палаты Игната. Рада прислонилась спиной к стене, улыбнулась, и Кира увидела эту улыбку. Увидела и вмиг сообразила, что случилось то, чего она боялась больше всего. Не профессиональная забота о пациенте и не искренняя жалость. Кира боялась, что Игнат и Рада влюбятся друг в друга. Боялась их любви, способной разрушить все преграды на пути к простому человеческому счастью.

Она отложила карандаш и оценивающе посмотрела на готовый портрет. С бумаги на нее глядела Рада — суровая, замкнутая, но удивительно привлекательная своей внутренней, неброской красотой. Кира взяла карандаш и резким, яростным движением перечеркнула портрет крест-накрест. Бумага порвалась с тихим треском.

— Ты не лучше меня, — сказала она портрету. — Ты просто смелее и свободнее. Но смелость и свобода — это еще не все. Посмотрим, что ты запоешь, когда он сорвется и приступ случится не за стеклом. Когда ударит тебя, а он ударит, это вопрос времени. Посмотрим, останешься ли ты тогда такой же влюбленной и счастливой…

Кира скомкала изуродованный листок и бросила его в корзину. Затем достала новый и начала рисовать заново — на этот раз автопортрет. Себя. Своими глазами, которые пережили слишком многое, но все равно продолжали смело смотреть вперед.

Карандаш теперь двигался медленно и внимательно. Она прорисовывала каждую тень под скулами, каждую морщинку у губ, но без злобы и самодовольства. В ее движениях сквозила лишь горькая, трезвая ясность, которая возникала после долгого внутреннего шторма. Кира понимала, что Игнат никогда не полюбит ее так, как полюбил Раду, и это знание ей придется носить в себе — возможно, до самого конца. Но стало ли ей легче от этого понимания?

Она отложила карандаш, прикрыла глаза и вдохнула запах графита, бумаги и хосписа, который все время витал в коридорах — смесь лекарств, дезинфекции и сухого цветочного чая.

А за стеной, в палате Игната, стояла полная тишина — он не играл, не писал и не двигался. Просто стоял у форточки и ждал, когда истекут двадцать минут, чтобы взять синий стеклянный шарик с трещинкой внутри и ощутить обещанное тепло.

Глава 18. Неделя до нового прикосновения

Ночью Игнат сидел у окна и вертел в пальцах стеклянный шарик. Синий, с трещинкой внутри, он все еще хранил тепло ее ладони. «Даже треснутые вещи могут оставаться красивыми. Даже сломанные люди могут быть любимы».

«Я люблю тебя» — эти слова до сих пор звучали в его ушах. Рада любила его без условий и ожиданий. Приняла его таким, какой он есть: с диагнозом, приступами и стеклянной стеной, разделявшей их тела, но не души.

Он вспомнил Лену. Та тоже говорила, что любит его, но ее чувства имели условия. Она пыталась его исправить, верила, что любовь способна победить болезнь и повторяла это как мантру: «Я тебя вылечу, мы справимся: найдем врачей, поедем в Германию, в Израиль, куда угодно». Он тоже верил — первое время. Они потратили кучу денег на консультации, анализы, экспериментальные препараты, которые обещали чудо, но ничего не давали. А потом Лена сломалась, не сразу, постепенно. Сначала перестала обнимать его, потом и вовсе разговаривать. Она не винила ни его, ни себя. Просто устала бороться с болезнью, которую нельзя победить.

Рада оказалась другой. Она не обещала его вылечить и не строила планов, а просто находилась рядом. Да, на расстоянии вытянутой руки, за стеклом, но рядом.

Игнат поднес стеклянный шарик к глазам и посмотрел сквозь него на свет уличного фонаря. Стекло все еще хранило ее тепло, уже ускользающее, но все еще ощутимое. Приступ не случился. Он держал шарик в руке.

«Может быть, однажды я смогу взять ее за руку — по-настоящему, без стекла, и не причинить боли».

Опасная мысль. Подобные идеи ведут к разочарованиям, он уже обжигался на них дважды, трижды, бессчетное количество раз. Но ничего не мог с собой поделать. Надежда — тоже своего рода болезнь: чем она ближе, тем больнее будет падение. Однако без нее — только тьма, в которой он провел последние четыре года.

Игнат опустился на кровать, сжимая в руке шарик, и невольно коснулся свободной рукой кулона с нотой на груди. Два предмета, два талисмана. Один из прошлого, от женщины, что его оставила. Другой из настоящего, от женщины, которая обещала не уходить.

Кому из них верить, он пока не решил. Но шарик в руке оставался теплым, а кулон — холодным. Игнат лег, закрыл глаза и заснул, сжимая синий шарик в ладони.

На следующее утро Рада проснулась с твердым решением поговорить с Марком Ароновичем.

Оделась в полутьме, выпила холодный кофе — уже привычно, почти не замечая вкуса, — и вышла из дома на полчаса раньше. В автобусе смотрела на голые деревья за окном и прокручивала в голове предстоящий разговор. Главврач как-то сказал: «Вы висите над пропастью» — и оказался прав. Тогда. Но сейчас она не висела — у нее появилась опора, и звали ее Игнат.

В ординаторской пахло кофе и трубочным табаком — Марк Аронович, вопреки всем запретам, курил трубку прямо в кабинете, и никто не смел делать ему замечания. Он сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, и поднял глаза только тогда, когда Рада закрыла за собой дверь.

— Рада Викторовна, — произнес он, не выпуская трубки изо рта. — У вас сегодня ранняя смена?

— Я хочу поговорить. Не как сиделка с главврачом. Как женщина… — Она запнулась, подбирая слово. — С человеком, которому я доверяю.

Марк Аронович снял очки, протер их носовым платком и откинулся на спинку скрипучего стула.

— Садитесь.

Она присела, крепко сцепив пальцы, чтобы унять дрожь.

— Мы с Игнатом… — начала после короткого вздоха, но главврач перебил ее мягко, почти по-отечески:

— Я знаю. Весь хоспис уже знает. Саныч видит, как вы выходите от него с красными глазами, и молча качает головой. Лева пишет об этом отчет — пока еще анонимный, но я догадываюсь, о ком идет речь. Кира рисует ваш портрет и рвет его в клочья. Пациенты обсуждают вас в комнате отдыха — в переносном смысле, мы здесь, конечно, не курим. Короче говоря, вы с Игнатом — главная новость этого учреждения за последние полгода. Так что вы хотите мне сказать такого, чего я еще не знаю?

Рада снова глубоко вздохнула.

— Я люблю его, он любит меня. Для женщины моего возраста это не пустые слова. Мы хотим попробовать прикоснуться — без стекла.

Марк Аронович долго молчал, потом взял трубку, повертел в пальцах и сунул в рот незажженную. Синий дымок над ней отсутствовал, но сам жест — трубка в зубах, прищуренный взгляд — говорил о глубокой задумчивости.

— Вы понимаете, о чем просите? — спросил он наконец.

— Понимаю. Игнат все мне рассказал: о приступах, Асе, о том, что едва не уронил дочь.

— И вы готовы рисковать? Готовы получить удар в лицо от человека, которого любите? Потому что это самый вероятный сценарий. При четвертой стадии апостазии первый тактильный контакт с новым объектом привязанности в девяноста процентах случаев вызывает приступ агрессии — не паники, а именно агрессии. Игнат может ударить вас, сам того не желая, сломать вам руку, причинить боль, которую вы не забудете никогда. И после этого вы должны будете прийти к нему снова и сказать, что все в порядке. Потому что он не хотел так поступать с вами, потому что это не он, а болезнь побудила его на такие действия. Вы к этому готовы?

Рада выдержала его взгляд, не отводя глаз.

— Да.

— Почему? — всплеснул руками Марк Аронович. — Вы знакомы с ним всего несколько недель. Что он успел вам сделать, чтобы вы так рисковали?

Она задумалась. Мелодия? Записка? Слово «доверие», которое Игнат выучил заново?

— Он заметил мой седой волос, — сказала она. — В первый же день. Стоял в пяти метрах от меня и заметил один-единственный седой волос у виска. И назвал его красивым. До него никто не называл мою седину красивой. Вы понимаете? Никто. Я даже не стала вырывать этот волос, настолько дорогим он стал мне после его слов.

Марк Аронович долго смотрел на нее. Так долго, что Рада начала нервничать и сжимать пальцы еще сильнее. Потом он вздохнул и положил трубку на стол.

— Хорошо. Я организую контролируемый контакт. В моем кабинете. С Санычем на подстраховке — он умеет удерживать пациентов во время приступа, у него опыт. И с Левой для протокола — пусть пишет свой отчет, раз ему так неймется. Но у меня есть два условия.

— Какие?

— Первое: вы подождете неделю. Не три дня, не четыре — полную неделю. За это время продолжите общаться через стекло, узнаете друг друга лучше, подготовитесь. Потому что если контакт пройдет неудачно — а он, скорее всего, пройдет неудачно, — вам потребуется весь запас доверия, чтобы не разбежаться в разные стороны. Вы обязаны знать, ради чего рискуете.

— Хорошо. А второе?

— Вы расскажете ему о Тимофее.

Рада вздрогнула, и лицо ее из бледного сделалось пепельным.

— Да, мне все известно, и я сказал вам еще на нашей первой встрече, что навожу справки о сотрудниках — такова моя обязанность. Я знаю, почему вы ушли из школы, и знаю, что вы до сих пор не простили себя. Игнат должен это знать. Потому что ваша травма и его травма — они похожи. Вы оба вините себя в том, чего не могли контролировать или предотвратить. И пока вы не расскажете ему, между вами останется не стекло, а бетонная стена.

Рада молчала, глядя в пол. Пустая парта у окна. Записка, не прочитанная вовремя. Мать, пришедшая с тетрадью: «Он вас любил». Она не рассказывала об этом ни одной живой душе — ни матери, ни Вадиму, ни даже себе самой.

Перед глазами всплыл тот день: школьный коридор, запах мела и прошлогодних листьев за окном, ее рука, сжимающая сумку с ученическими тетрадками. «Вы виноваты», — шептали взгляды коллег, хотя никто не произнес этого вслух. Вина осела внутри, как пепел — не сгорела до конца, но и не давала дышать полной грудью.

— Хорошо, — выговорила она наконец. — Я расскажу.

— Вот и славно.

Марк Аронович взял трубку и наконец зажег ее, игнорируя все запреты. Синий дым поднялся к потолку и поплыл к приоткрытому окну.

— А теперь идите, — добавил он, глубоко и с удовольствием затянувшись. — У вас много работы. И, кроме того, есть о чем подумать.

Рада встала и направилась к двери.

— И еще…

Она обернулась. Марк Аронович смотрел на нее поверх очков.

— Вы хороший человек, Рада Викторовна. И вы ему нужны — возможно, больше, чем кто-либо за последние годы. Но не вздумайте играть в спасателя. Спасатели тонут первыми.

— Я не спасатель, — ответила она. — Я просто люблю его, — и вышла.

В коридоре ее ждал Саныч. Он сидел на стуле у двери Игната и что-то строгал ножом — кажется, очередную деревянную ложку. Увидев Раду, он отложил нож и хмыкнул.

— Ну что, поговорила с начальством?

— Поговорила.

— Разрешил?

— Через неделю. Контролируемый контакт.

— Это правильно. Я на таких контактах уже трех пациентов держал. Двоих — за руки, одного — за плечи. Сильные они, когда приступ. Даже хрупкие с виду тоже сильные. Так что ты, девонька, готовься и морально, и физически.

— Я готова.

— Все так говорят, — хмыкнул Саныч и снова взялся за нож, лезвие мягко заскользило по дереву. — А потом приступ, и все разбегаются. Кроме меня. Я Игнашку пятый год удерживаю и буду держать, пока руки есть. А они у меня, видишь, крепкие.

Он поднял ложку — почти готовую, с плавными изгибами, будто выточенную самой природой.

— Вот, гляди. Пока стругаю — Игнашка рядом сидит, смотрит. Иногда вдруг задрожит весь, глаза стеклянные. А я ему: «Ну-ка, помоги тут вот зашлифовать». И он берет наждак, дышит глубже, пальцы разжимаются. Работа — она землю под ногами держит.

Саныч подмигнул с хитринкой:

— Ты, девонька, подыщи ему такое дело, чтобы руки заняты еи, а голова — ясная.

Рада подошла к знакомой двери в конце коридора и постучала — три удара, пауза, еще один.

— Войдите.

Она открыла дверь. Игнат стоял у пианино, но не играл — ждал ее. Его волосы лежали на плечах распущенными прядями, и утренний свет падал на них, делая почти золотыми.

— Ты говорила с Марком Ароновичем? — спросил он, и в его голосе смешались надежда и тревога.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал голоса в коридоре. И Саныч слишком громко выстругивает свою ложку — он всегда так делает, когда нервничает.

Рада улыбнулась:

— Да, говорила. Он разрешил. Но через неделю. И с подготовкой.

Игнат кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но на шее билась жилка, выдавая волнение.

— Я боюсь, — сказал он.

— Я тоже.

— Но я хочу.

— Я тоже.

Они стояли по разные стороны стекла и смотрели друг на друга. Сантиметр прозрачного стекла и пропасть невозможности. Через неделю этой пропасти не останется, и они попробуют прикоснуться друг к другу, и это станет либо началом чего-то нового, либо концом всего.

Рада сделала шаг вперед и прижала ладонь к стеклу напротив его груди, там, где, она знала, так же часто и неровно бьется сердце. Игнат вздрогнул, но не двинулся с места. Его рука легла напротив ее руки, и на секунду мир сузился до этой точки соприкосновения.

Но даже если все закончится «концом всего» — оно того стоило, с облегчением подумала Рада.

Определенно стоило.