Хроно-Топос человека

Но тут разговор, кажется нужно повернуть в другое русло или даже обратное русло. Потому что акмеология не может быть инкорпорирована в систему образования, с ее программами, с ее градациями на начальную, среднюю и высшую ступени, а внутри них на классы, курсы, на фундаментальные, общеобразовательные, специальные предметы изучения. Акмеология в образовании только упирается в тупики. А это ныне обостряется в использования средств информационных связей. Учитель, наставник ныне — это изжитая, анахроничная фигура. Никакой ученик, никакой студент, никакой слушатель теперь не скажет с пафосом: «Учитель, перед именем твоим, позволь смиренно преклонить колени!» Но не будет же он «преклонять колени» перед компьютером, потому что в нем он тонет! И все идет к тому, что «система образования» будет окончательно деперсонализована, как со стороны учителя, так и со стороны ученика. В вузовском образовании еще хуже, все тонет в тестовых наводнениях.

Аргумент — это во имя «объективности» заслуживаемой оценки! Но вот интересный случай. У профессора Кембриджского университета спросили, «а почему Вы не используете тестирование?» он ответил: «не хотим унижать студентов!» Вот так-то вот «прагматизм» как раз в образовании может обозначать совершенно обратное. Чем то, что в нем обычно подразумевают. Другой аргумент — от современности. В образовании нужно использовать современные средства и наоборот быть на уровне современности — это пользоваться средствами современной связи. Это и есть «язык со-временности», т.е. информация. Я, не устаю, я даже назойлив в повторении Элиота: «где та мудрость, которой не стало в знаниях, где те знания, которых не стало в информации?» Поэт озадачен, а кстати, в поэзии всегда есть растерянность от со-временности (к тому же пресловутой). Современность тогда современна современниками, когда она самокритично оценивается, осмысляется, означается. «Не спи, не спи художник, ты вечности заложник, у времени в плену» (Д. Самойлов).

Это не значит отвергать современные требования образовательному процессу. Конечно, нужно готовить специалистов, которые могут быть востребованы временем. Но вот далеко ли уедешь на этом «требовании»? «Специалист подобен флюсу, полнота его одностороння» (Козьма Прутков). Но что же тогда может быть актуально в образовании?

Увы, именно то, что акмеология не может «сунутся» в педагогику. Мною затронутые в этом пассаже вопросы, далеко не исчерпывающие тему. Я думаю, что от акмеологии к образованию путь не проходимый в том состоянии, в том понимании образования, которое ныне имеет место быть. Оксюморенно выражаясь, это «образование — давание», пусть даже «образование — представление» или «образование — просвещение». Но туда идеалу совершенного не пройти.

А вот обратное — от образования к акмеологии возможно и нужно. Вернемся к началу размышлений. Не от родителей к ребенку, а от ребенка — к родителям вот даже не вопрос, а запрос времени!

Тут Гегель с идеей «становления» прав был. Но преломительно в отношении акмеологии и образования, первую надо сообразовать в подчинении второму. Что за учитель, которого не превзошли ученики, не отвергли, а в своем превосхождении «отплатили», поставили над всегдашним, «надоевшим» во времена обучения его «и», ихним «над-и». Но вот тут у Гете: «все совершенное не бывает завершенным!». В произведении совершенном незавершенность и есть тайна; если Венере Милосской приделать руки, будет ли она совершенной?! Разговор, кажется, отвлеченным, но обучение, образование, педагогика — производя законченные фигуры обученных, воспитанных достигает ли цели? Т.е. достигает, конечно. Но тут голое образование, формообразование, никакой акмеологии. Воспитанник даже не совершенен, а закончен, выполнен, поставлен на место. Да, ему возложены задачи, поставлены цели. Все, иди работай! Ты готов! Я свое дело сделал! А на самом деле он обкраден. У него убито будущее.

И что же тогда: образование есть освобождение того, с кем «занимаются», от предрассудков прошлого, стереотипов настоящего и благословение на перспективы будущего с проникновенным признанием гения его свободной индивидуальности?

От чего же отправляться в самом образовании, чтобы оно тяготело в сторону акмеологии? И какова все-таки при этом роль наставника? Потому что, наставляемому это «темный лес», да и не обязан он это знать. Как же тогда учитель может и должен содержать «две стороны одной медали»? А он это должен. Значит двойничество, на которое обречен наставник неизбежно? Иначе к акмеологии от образования поворота не осуществиться?

Ну тут даже вещи расхожие могут быть констатированы. «Болеть душой», «плохих учеников не бывает», «не так как надо наставил» и т.д. А.С. Макаренко с «педагогической поэмой» был прав и на правильном, перспективном пути. Ныне в школах, наверное, гораздо больше «испорченных» современностью детей, чем в те времена. Но учли ли его опыт и учитывается ли он — вот вопрос?

Слово «двойничество» может быть не совсем корректное. Нужно поразмышлять. Но тут и не категорически императивное: подумай, что ты собственно дал? Причем ведь это как потлач без взаимности, безвозмездный дар. Вопрос, беспокоящий постмодернизм. Возможно ли это? И может быть даже это фокусный вопрос всего образования при усиленном педалировании его акмеологического от-ображения?

Экономически, политически это невозможно. Морально — да. Кант с его категорическим императивом. Но тут, кажется нравственность «вторгается» в образование. Точнее, образование, дескать должно быть прежде всего нравственным. Но в этом есть какие-то отзвуки наставничества, поучительства, научительства. Попытки распространения того, что образование есть рост нравственности, т.е. должно быть, прежде всего, таковым. Но нельзя забывать, что мораль есть «бессилие в действии». Часто она оказывается «морализаторством», т.е. поучением, научением, наставлением.

Значит мораль не спасает? Образование к совершенномудрию таким образом не обернется? А что же нужно? Что делать с образованием, чтобы оно преобразовалось в устремлениях к совершенному образованию? Но тут, кажется очередная «собака закрыта», да простится мне! Совершенное образование или само-образование как преобразование в совершенное что-то? Что это? Может вместе с просвещением и после него, вплоть до сих пор образование не отказалось от себя как от образовательности (образованщины) и «тучности» в этом качестве дотошного всезнайства?

Индивид как неделимый персонаж-индивидуум может взорваться массой информации, которая в него впихивается. Так где же выход? Где акмеология? Где совершенная мудрость? Что-то все это не находится?

Мы, наставники, этого знать не можем, сколько бы усилий ни прикладывали. Это мы портим последующие поколения, вплоть до собственных детей. Совершенное ни сообщить, ни поделиться им невозможно. Фигура «двойничествующего наставника неизбывна» и была во все времена. Где-то прикасаемся к совершенному, которое в нас и вне нас. Оно в воспитуемых, оно в образуемых нами. Но вот, в качестве каковых нами? Где мы источаем ложь, а где мы искренни в правде? Вольны ли мы, в стараниях не только слушать, но и слышать, не только смотреть, но и видеть? Признательны ли мы перед теми, кого учим, что они учатся, т.е. что учат себя?

Так что, акмеология образования должна приниматься как муки мученические при отсутствии того, кого обучают, как будто это его присутствие. Из небытия его порождение. Если угодно, брак с небытием, из которого — бытие прозрения. Но повторяю: свет во мне как претендующему на совершенство из тьмы будущего. Тут странно, но это так и есть, не «свет во тьме светит» (просветительство), а «тьма просвещает-ся». Свет не одолевает тьму, да и не может этого достигнуть, а тьма одолевает, преодолевает себя. Да, образы, но что же делать! Это ведь сфера образования!

Да, обучаемый темен, но это только повод, моя собственная темнота — вот causa sui, из которого ergo sum. Каузальность не универсальна. Но в данной ситуации обучаемый трансформируется в мое собственное второе, смутное Я и абсорбируясь производит со-бытие урока для обоих сторон. Открывается просвет диалога. То, что я говорю другому, я говорю самому себе. Монолог как диалог и диалог как монолог. Без этого в педагогике не обойтись. И не надо здесь их разлучать. Потому что совершенство диалога не в преодолении, отвержении монолога, а в его сохранении. И наоборот, монолог в диалоге позволяет быть «душу живу». И дальше больше, и каждый педагогический, образовательный акт — это многообразные акты — акции монолога-диалога. Все и может даже радикально внове. Урок, лекция, даже назидания, напутствия.

Акмеология не нуждается в образовании? Но она тогда беспочвенна, бесплодна? Хотя образование тоже не может обойтись без акмеологии, иначе оно посредственно, сводится к «прописным истинам». Что в чем больше нуждается, один бог знает! Ситуация совсем — не совсем сциентистского, технократического, просветительского характера. Тут есть и исключения в восточном умонастроении. Может даже на Востоке, к чему претендуем примыкать и мы — казахи, акмеология и образование — одно и то же. Т.е. акмеология и образование как самообразование? Может, кажется, может!

И что же тут загадочный Восток «подсовывается», прошу прощения?! Да нет, но видимо «восточность» — штука более серьезная, чем это кажется, на первый взгляд.

В духовной, да и интеллектуальной, а далее материальной культуре нет анализа-синтеза, индукции-дедукции и т.д. западных методологически-методических приемов-средств для овладения миром. И не иных ли миров, а не только и не столько близлежащим?!

В «Поднебесном» Конфуций заявил: «Говорящий не знает, знающий не говорит». Он осознавал себя как Учителя и свое предназначение претворил в жизни. Как это было возможно? Молчал перед учениками? Говорить-то все равно приходится? Да, но тут и другое, более жесткое: «изреченная мысль есть ложь». Вплоть до болезни, называемой ипохондрия — недержание слов. Для женщин — это норма, а когда это проявляется у мужчин, то он теряет мужское достоинство. Но это в психологическом срезе, а нам нужно уловить совершенно-мудрие из любви к мудрости, т.е. философии. А вот у М.К. Мамардашвили «философия — это сознание вслух» 25 . Что это, как не сознательное блуждание в словесных лабиринтах мысли?! С тем чтобы исчерпать пространство заблуждения и «поставить точку над и…» во временности (беременности) истины. Истина не добывается, не постигается, а порождается и в буквальном, и в фигуральном смысле. В христианстве это зафиксировано в первородном любовном грехе познания Адама и Евы. Познание — грех, потому что оно есть переступание через «меж», между-мирье Я и Друтого, его аннигиляция. А информация? Это штука вообще бесполая как «степень упорядоченности системы» (Винер). Степень равнодушия — можно и, так сказать. Может в информированном обществе и начали «плодится» однополые браки? Но тут и другое просматривается. Расхожее утверждение, что «изложенная мысль есть истина». Это что истина? И в этом наше спасение, надо писать и писать? Излагать и излагать? Да, но так можно и изолгаться, в мыслеизвержении самоопустошения. Вместо садизма — мазохизм. Это не выход. Собственно, информация и есть «изложенная мысль», след мысли, а не сама мысль. А по проторенным путям идти легче легкого.

Значит, к совершенно-мудрию путей нет, есть только один выход как отход — идея «вечного возвращения» Ф. Ницше. От информации назад к знаниям и от них просыпание, протрезвление в ретроспективе мудрости. Восстановить первоначальное наследие «инопланетных богов». О посещении ими нашей матушки-земли высказывается теперь множество предположений. Да и не наказание ли нам осуществилось в соблазнах познания, а подавно и в информационных сумасшествиях? Это, так сказать, негативное доказательство их со-присутствия в нынешнем апокалипсисом дышащем мире. Слишком много «постов» обозначилось. То ли еще будет.

К детям нужно обращаться из детского начала человечества. Не тарабарщину гнать, подыгрывая им, а производить деконструкцию современности, добираться до корней — ризомов установившегося пространства и т.д. К чему призывает постмодернизм. От ложного света во тьму веков погрузиться. Это не обскурантизм. Просто в нынешней ситуации есть многое, чем нужно заниматься, в чем разбираться, а особенно в образовании. Уже у Платона в этом смысле сознание еще не грех, а «воспоминание души», о том прежнем состоянии, в котором она пребывала. И это состояние совершенства. Но Аристотель все это испортил со своей логикой, на которой до сих пор зиждется вся педагогика. Его обзывали «аптекарем», т.е. понимай — специалистом, располагающим всеми доступными средствами решения каких угодно проблем. Да, но «скажи-ка милейший, а не излагаешь ли ты сам акмеологию образования» — могут задать вопрос?! Ведь надо дело делать, а не рассуждать по данному поводу? Так-то оно так. Но все это предваряющие, «примерные» размышления, вынужденные потуги к акме в учебных занятиях, «от ложных знаний к истинному незнанию», чтобы на деле это продемонстрировать перед слушателями. А главное «задеть», затронуть их не интеллектуально, а в душах, «провоцируя» на вопросы. Если вопросов не возникает, занятие не состоялось. Почему души, а не интеллект? Потому что учебные занятия — это не соревнование в знаниях учителя и ученика. Впрочем, тогда «победа» за учителем оказывается. Да и вопросов не возникнет, потому что заведомо известно, на чьей стороне превосходство. Что, кстати, мы и показываем каждый раз. Но что такое душа? Психэ? То, что находится в теле, а что там находится? Что-то? А что? Неизвестно! Тем более: «чужая душа — потемки». Во всяком случае, загадочна!

Но вот тут-то вероятно и обозначается просвет для акмеологии в образовании. Слушатели не посторонние другие, их нужно разбудить из равнодушия. А для этого — диалог-монолог и монолог-диалог. Между наставником и учениками прогуливается, если «не шастает» туда-сюда, кто-то «третий», бог его знает кто, он незримо присутствует, должен присутствовать и каждый раз внове сообразно предмету, теме, вопросам, ответам. И думается, что скорее всего его можно представить или вообразить в виде (идее) духовной субстанции. Но не замкнутой на себя системы, потому что это-то и закреплено в программах пре-подаваемых дисциплин. А как тут же возникающая, расширяющаяся и поднимающаяся вверх «воронка» мыслей-соображений. И даже это возникает не из усилий наставника в чем-то наставить учеников или из стараний учеников вслушиваться в то, что им излагается, старательно это фиксируя в голове или записывая. Работает именно эта духовно-субстанциальная «воронка» (не знаю, как ее можно было бы назвать?). Из со-общений душ с их вопросами, в том числе и преподавателя ответы приходят откуда-то сверху, но не как готовые решения, а призывы — вызовы к подъему к себе. Что это как не ноосфера Вернадского? А может еще выше — «звездный космос»? Хотя между ними должна быть и коррелятивность? Вот куда устремлены души людей и откуда они возможны в их вопрошаниях о себе.

«Человек растет корнями вверх» (П. Валери). Обратите внимание — не особь среди особей, а чело-век между обособленными индивидами как неделимыми атомами. А у Ф. Ницше по этому поводу ироническое замечание: «не индивид, а дивид!». Но тут же и феномен отчуждения как обособления замкнутых на себя индивидов. Откуда Фейербах представляет сущность человека как отчужденную в боге. Это тоже примечательно, нам намекается, из чего можно и нужно искать себя в своих душах.

Но вот вольно-невольно наплывают и реминисценции из Г. Лейбница насчет его «предустановленной гармонии». Монады собственно и есть души. И души всегда вопросительны (?). И, наверное, именно потому, что они «без окон, без дверей», как ерничали над монадами Г. Лейбница. А гармония между ними восклицательна!

Опять тут, кажется, перекличка веков — теперь уже между Г. Лейбницем и Вернадским! Отсюда — туда, оттуда — сюда, из точечности — многоточие, из многоточия — точечность.

Но эта вопросительность души не может быть учтена и признана, если душа помещается в тело, а не тело в душу. Конечно, есть высшая нервная деятельность, есть генетика человека. И даже стали открываться гены воина, гены жестокости, гены счастья и т.д., и т.п. Сомневаться в них не приходится. Но не говорит ли это как раз о том, что не душа в теле, а тело в душе? Да, способность, талант, гений. Имеются наследственные, генетические предпосылки. Но их же надо реализовать воочию? А откуда же аура, харизма и вообще личностность? Личностью ведь не рождаются, но становятся. Искать добро, зло, истину в самих генах тщетно, наверное. А их мутации, их комбинации не из встреч ли наших предков, наших родителей возникают? И может быть даже не соитие сперматозоида с яйцеклеткой, а преимущественно — (не параллельно) раскрытие личностей навстречу друг другу в «душах — вопросах» является решающим, завершающим всю эту комбинаторику, когда из хаоса рождается порядок, точнее синергетический хаосмос.

Вообще, в образовании вопросов должно быть больше чем ответов и только тогда оно совершенствуется. Какое-нибудь излагаемое решение порождает множество, веер проблем. И только тогда образование как система оборачивается на открытость мира душе человека. Поэтому в акмеологии образования есть и феноменологический оборот, где не человек глядит на мир, а мир смотрит на него. Первое есть подо-зрение, второе — видение. Конечно, это не вещи, а сам далекий, бесконечно-далекий от себя человек зовет к себе из «мимолетности видения». Через вопросы надобно читать великую «книгу бытия», прорываясь, продираясь через все уже написанное.

Образование не дается по писанному, оно есть раз-говор душа в душу. И при этом души со своими вопросами уже одеты в ответы, решения, требования тел. Но достаточны ли они? И чего еще не хватает? Мы прикрываемся в своей наготе «одеждами», в которых снуют вкусы, реализуются предпочтения, высказываются мнения, обмениваются точки зрения. Но если они вытащены из «погребов» бессознательного или посланы генами, то и возникает разноголосица, расхождение, столкновение между ними. И как бы в продолжение, завершение «Вавилонского столпотворения», когда бог смешал все языки, ныне гетерогенность языков оборачивается тотальной текстуальностью мира. И о каком тогда «разговоре душ» может идти речь?

Да, но это и есть «информационный взрыв» как вызов современности. Образованию к акмеологии или акмеологии к образованию не протолкнуться в этом смешении всего и разброде, раздрае, разврате!

Если этот «разговор душа в душу» отсутствует, то у образования нет подпорок-оснований сценарности, в которую мог бы входить наставник как режиссер со своим акме. Это не менее, а может быть даже более важный момент после тех, которые мы попытались обозначить. Не вмешиваться в разговор, откуда ни возьмись, а налаживать, открывать, утверждать таковую сценарность образования наряду с тем, что наставник подставляет себя как топос ученикам, которым предоставляется преимущество хроноса. Потому что обучение как самообучение происходит в их общении друг с другом. Отсюда каков социально-психологический климат, каковы ценностные ориентации, жизненные установки в школьном классе, в студенческой группе — это всегда актуально, символично.

Из ретроспективы мудрости прояснять нынешние знания, а тем более деконструировать информационную современность из постсовременности. Что для них «современно?» — вопрос, который должен быть поставлен во главу угла и постоянно подвергаться рефлексивному осмыслению. Современность должна быть взята в скобки или даже капкан мудрости и постмодерна. Чтобы дух акме дышал им в души, сея со-мнения, чтобы освобождаться от них в совместных усилиях, т.е. не совсем по Декарту, а в «треугольнике»: наставник — слушатели. Потому что это сфера образования, все же.

2. Испытание ненужности миру

Будучи профессиональным философом и размышляя о мире и своем месте в нем, все более убеждаешься в «безответности философии».

Что это значит? Может это некорректное выражение? Разве не существует философских решений проблем, принципов, законов? Конечно, существуют, но философия ли — это как «любовь к мудрости»? Или это «онаученная философия», пытающаяся найти наряду с другими науками или в первую очередь средства, методы достижения истины? Но тогда это не философия. Вообще любовь, а тем более любовь к мудрости, не имеет средств своего достижения. Подлинная любовь безответна, она не может претендовать на безусловную взаимность, рассчитывать на обязательный успех. Это любовь к богу, женщине, ребенку, родине. При всем старании никто не может быть уверен, что он выполнил свой долг перед ними. Поэтому и остается «на дне отчаяния испить глоток надежды».

Вот у Аристотеля: «из всех наук самая бесполезная — это философия» и добавляет: «Но я не знаю прекраснее науки чем философия». Красивые слова. Но сбивает с толку то, что это наука, т.е. опыт, теория, учение, чем можно овладеть. Вообще даже странно, что существует такая «любовь»? Другие виды любви каким-то образом осуществляются, удачно или неудачно, бывает разное. Это описано в комедиях, драмах, трагедиях, да и в своей жизни мы это испытываем. Но вот в философии гарантий на взаимность вообще не существует, несмотря ни на какие наши амбиции, мир ближних и дальних с нами не разговаривает, не находится в ладу, в полном взаимопонимании: это и есть феномен отчуждения. С этим же связаны проблемы языка в философии ХХ века и по сию пору, вплоть до постмодернизма с его «нарративами», «деконструкцией», «смертью автора» и т.д.

Моя мысль, а может и не мысль, а чувство, хорошо бы если это было внутреннее чувство, интуиция, к этому подталкивает экологический кризис, что мы должны испытать ныне свою ненужность миру и в том же обрести необходимость. Это и будет философией как подлинной «любовью к мудрости».

Отсюда, в первую очередь, вопрос: «разрешима ли экологическая проблема»? Но, с философской, а не с технократической точки зрения. Тут даже не «точка зрения» пресловутая нужна, а сердечно-духовный алармизм долженствовать. Мир нельзя познать, он познается (познает себя). Нужно оправдать «ум вещей» (Анаксагор) 26 . Нужно отсечь от человека то, что он себе присвоил в роли субстанции вместо субъекта. Познание не есть все, т.е. оно не всесильно, оно не есть высшее проявление человеческого в человеке. Познание есть искушение небытия, нагло где-то рядом таится дьявол: познание — грех и нужно покаяние с тем чтобы спастись. За каждую мысль нужно отвечать.

И истина не в знании, а в заблуждении, в котором мы за истину выдаем некие знания. Но это можно понять лишь в духовности или, что может быть точнее, душевности. Почему?

Знание — это присвоение, подчинение, господство. А тем более сие относится к информации. Человечество скачками шло от мудрости древних к знаниям специалистов (теоретиков), затем — к информации, уже вовсе обезличенной как «степени упорядоченности системы» (Винер). И пропадает человечество в перспективе именно в том, в чем оно кичится в качестве достижений перед природой. Торжеством всего этого процесса стал интернет — самозамкнутое виртуальное пространство, «мировая паутина». А это ловушка цивилизации, электронный капкан, из которого на природу вряд ли возможно выбраться. Это и есть факт сумасшествия человечества. Всякое достижение человечества ровно настолько же есть добро, насколько и зло. А когда добро и зло сбалансированы, то обычно побеждает зло.

Можно сказать и так, что если человек из себя, антропоцентристски познает мир, то мир узнает человека в виде усиливающегося, торжествующего носителя зла. «Еще способно плодоносить чрево, которое вынашивало гада» (Б. Брехт).

Но нужны ли мы миру в этом качестве? В чем наша необходимость миру? Вопросы риторические, конечно же мы не нужны миру, мы не обладаем тем самым и свободой, а стихийны, перед чем все стихии природы ничто.

Человечество до сих пор пробавлялось заблуждением, а не истиной. Не заблуждение было моментом истины (расхожее положение диалектики), а истина моментом заблуждения. И это нужно уяснить из экологической ситуации. Требуется вообще переоценка всех ценностей цивилизации, кардинальный пересмотр себя в мире. Необходимо отчаяние небытия, в котором человек застигает себя в знании бытия (здесь и теперь, в телесности).

Человека-то может никогда не было?! Это ситуация, в которой впервые должен родиться человек. Все мы принадлежим одному и тому же телу. Не было душ, были тела. Не было, главное, свободного человека, необходимого миру, были случайные индивиды, какого-то черта появлявшиеся на свет божий, в необходимости лишь самим себе. И эта необходимость должна быть кардинально сломлена на необходимость миру. Ветхий Адам одряхлел в активизме познания, он уже все знает, но ничего не может. Новый Адам должен появиться не как представитель Гомо сапиенс. Знать — значит быть для себя. Ведать — значит покоряться миру, созерцать в неразрешимости.

Философия как безответная любовь к мудрости, далее, предлагает избавление от преступности мысли.