Ведьма

Посмотрел на отца. В глазах не было страха — только усталость.

— Я не боюсь её, — сказал он. — Она хотела спасти меня. Не желала мне зла. Я только хочу сказать ей, что благодарен. Что помню её сон. Что знаю — она не была ведьмой.

Повернулся к огню.

— Но ты боишься, — сказал он. — Боишься её. И должен бояться.

Бургомистр смотрел на него, чувствуя, как холод пробегает по спине. Не знал, откуда этот холод — от слов сына, от старости или от того, что где-то за стенами, в темноте, она ждала. Но холод не уходил.

Чувствовал, как он поднимается по позвоночнику, касается затылка, остаётся внутри, не отпускает. Обернулся — никого. Только пустой коридор. Только собственное отражение в тёмном стекле — искажённое, чужое.

Камин горел. В комнате было тепло. Но внутри, где-то глубоко, остался холод. Не уходил.

Повернулся обратно. Сын смотрел на него — усталый, измученный, но спокойный. Уже не боялся. Принял свою судьбу.

А бургомистр всё ещё боялся.

Хотел сказать что-то. Хотел ответить на его вопрос. Хотел сказать, что да, он держал факел. Что да, он сжёг её. Что да, он слышал её проклятие.

Слова не шли.

Свеча на столе замигала. Пламя затрепетало, закачалось — как будто кто-то дунул на неё. Тени на потолке задвигались, заплясали. Смотрел вверх, не в силах отвести взгляд. Тени тянулись к нему, обвивали, сжимали. Чувствовал, как они касаются его, проникают сквозь него.

Моргнул. Тени замерли. Свеча горела ровно. Всё как раньше.

Но холод остался.

Понял, что больше не чувствует себя в безопасности. Не в этом доме. Не в этом городе. Нигде.

Не знал, что это было — игра воображения, страх, старость — но знал одно: что-то изменилось.

Изменение пришло не извне. Оно пришло изнутри. Из того места, где тридцать лет назад он стоял с факелом в руке и смотрел, как она горит.

Закрыл глаза. В темноте, за веками, снова увидел её лицо. Чёрные глаза. Чёрные вены. Обгоревшие губы, шепчущие слова, которые не мог забыть, которые въелись в память, которые звучали в голове каждую ночь:

«Я вернусь. Я обещала».

Открыл глаза. Сын смотрел на него, не отрываясь. В глазах не было страха. Только ожидание.

— Ты держал факел? — повторил он. — Скажи мне. Я хочу знать правду.

Бургомистр смотрел на сына. На его измученное лицо. На дрожащие руки. На усталые глаза. Не мог сказать правду. Не мог солгать.

Закрыл глаза и прошептал:

— Я не знаю, что было правдой.

Сын молчал. Смотрел на отца, и в его глазах была только усталость. Та усталость, которая бывает у тех, кто слишком долго ждал ответа.

Отвернулся к огню.

В тишине, которая наступила, слышно было только, как потрескивают дрова, как капает где-то вода и как бьётся сердце бургомистра — слишком быстро, слишком громко, как у зверя в клетке.

А в темноте за окном, где-то в лесу, было тихо. Слишком тихо.

Только холод — внезапный, необъяснимый — всё ещё оставался внутри него.

Не отпуская.

Он открыл тяжёлую дубовую дверь собора, и она застонала — протяжно, жалобно, как живое существо, которое давно никто не смазывал. Скрежет металла разнёсся по нефу, ударился о стены, отразился от сводов, и на несколько мгновений этот звук заполнил собой всё пространство. Священник замер на пороге, прислушиваясь к тому, как он умирает, затихает, исчезает в вышине — и только тогда переступил порог.

Темнота накрыла его сразу — как вода, как холод, как тяжёлое одеяло, которое накинули на плечи. Он привык к ней — тридцать лет входил сюда, тридцать лет темнота встречала его, тридцать лет обнимала, как старая, знакомая, но чужая женщина. Закрыл дверь за собой. Тяжёлый засов лёг на место с глухим, утробным звуком — и он остался один.

Ступени вели вниз. Он ступал медленно, чувствуя каменные ступени — холодные, отполированные ногами тысяч людей. Босой. Не носил обуви в соборе. Так было правильнее. Так он чувствовал, что стоит на святой земле, что прикасается к чему-то вечному, к чему-то, что было задолго до него и будет задолго после. Но сегодня холод был другим. Он не просто касался его ступней — он проникал в них, поднимался по лодыжкам, по икрам, по коленям, и он чувствовал, как кости наливаются свинцом, как мраморный пол высасывает из него тепло, как он становится частью этого холода.

Он остановился у первой колонны. Положил ладонь на камень. Тот был ледяным, шершавым, покрытым тонким слоем влаги. Конденсат оседал на его пальцах, и он провёл по камню, чувствуя, как он отдаёт ему свой холод, как он забирает его тепло. Он стоял так несколько мгновений, прислушиваясь к пустоте, которая окружала его, к тишине, которая висела в воздухе, как тяжёлый, неподвижный груз.

Собор был пуст. Всегда пуст. Даже днём, когда в нём было полно людей, он оставался пустым — просто потому что люди не заполняли его. Они приходили, ставили свечи, шептали молитвы, уходили — и пустота оставалась. Она была здесь всегда. Она ждала их ухода, чтобы снова занять своё место. Она была старше его. Старше самого собора.

Он сделал шаг вперёд. Эхо шагов ударило о стены, отразилось от сводов, вернулось к нему, но уже искажённым — тише, глуше, как будто кто-то шёл за ним след в след, но не касался пола, а парил над ним, повторяя его движения. Священник остановился. Замер. Прислушался.

Тишина.

Только его дыхание. Только шум крови в ушах. Только треск свечей у алтаря — далёкий, почти не слышный, как будто кто-то шептал на другом конце собора.

Он продолжил идти.

Каждая скамья, мимо которой он проходил, была пуста. Деревянные сиденья — тёмные, отполированные тысячами людей, которые сидели на них, — пустовали. Спинки скамей поднимались вверх, как пальцы, как руки, тянущиеся к нему, как люди, которые просили его о чём-то. Но они молчали. Они всегда молчали.

Он шёл между ними, и от его движений ветер поднимался с пола, нёс запах старого дерева, воска, ладана — запах, который пропитал всё здесь, который въелся в камни, в скамьи, в воздух, который стал частью самого собора. Он вдыхал этот запах, и он заполнял его лёгкие, оседал в горле, делал его дыхание тяжёлым и глубоким.

Он приблизился к алтарю.

Свечи горели ровно — пять толстых восковых свечей, которые он зажёг перед тем, как начать службу. Их пламя стояло неподвижно, как будто воздух в соборе замер, остановился, перестал дышать. Они отбрасывали свет — жёлтый, тёплый, но недостаточный. Их света хватало только для того, чтобы осветить алтарь и ближайшие ряды скамей. Всё остальное тонуло во мраке.

Священник опустился на колени.

Он делал это уже тридцать лет. Каждую ночь. И каждую ночь эта поза была одной и той же — колени на холодном камне, руки на чётках, голова чуть наклонена, глаза закрыты. Он не менял её. Он не искал удобства. Он не искал тепла. Он искал только тишину.

Но тишина не приходила.

Холод поднимался от каменных плит, от земли под ними, от того, что было глубже земли. Он проникал сквозь его колени, сквозь его бёдра, сквозь его позвоночник, и он чувствовал, как он поднимается вверх, к груди, к горлу, к голове. Он сжимал чётки в руках, пытаясь согреть их своим дыханием, но они оставались холодными. Дерево стёрлось, потрескалось, почти истлело от старости, и пальцы его скользили по неровной поверхности, касаясь каждой бусины, каждой косточки, каждого узелка, который он выучил наизусть за эти годы.

Он открыл глаза и поднял голову к распятию.

Оно висело над алтарём — тёмное, деревянное, с израненным телом Христа. Лицо Спасителя было искажено болью, но в этом лице не было отчаяния — только принятие. Только тишина. Только то, что он никогда не мог понять, то, что всегда ускользало от него, то, что делало эту фигуру чужой, далёкой, не имеющей к нему отношения.

Он смотрел на неё — и чувствовал пустоту.

— Господи, — прошептал он, и голос его был сухим, как шорох листьев, как треск старой бумаги, как звук, который издаёт дерево, когда оно высыхает и рассыпается в пыль. — Господи, услышь меня.

Распятие молчало. Не потому что оно не могло говорить — потому что оно никогда не говорило. Оно было просто куском дерева, просто изображением, просто напоминанием о том, что он должен чувствовать, но не чувствовал.

Он закрыл глаза.

— Отче наш, сущий на небесах, — начал он, и слова лились из него сами, как вода из переполненной чаши, как дождь, который идёт, потому что не может остановиться. — Да святится имя Твоё. Да приидет Царствие Твоё. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Он произносил эти слова медленно, как будто пробовал их на вкус, как будто пытался вспомнить, что они означают. Но они ничего не означали. Они были пустыми, выцветшими, как старая одежда, которую он носил годами. Они держались на нём, но не грели его.

— Хлеб наш насущный дай нам днесь, — продолжал он. — И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

Он остановился. Открыл глаза. Смотрел на распятие.

— Кого мне прощать? — спросил он тихо. — Себя? Тебя? Их?

Распятие молчало.

Он не ждал ответа. Он уже давно не ждал. Просто иногда слова застревали в горле, и он не мог их проглотить, не мог их вытолкнуть. Они оставались внутри него, как камни, как осиные гнёзда, как что-то, что нельзя было ни сказать, ни забыть.

Он опустил голову. Пальцы его перебирали чётки — медленно, механически, без участия сознания. Он делал это, чтобы занять руки. Чтобы не думать.

Но мысли приходили сами.

Они были тихими. Они были осторожными. Они прятались в тени за его спиной, ждали, когда он расслабится, когда он перестанет закрываться от них. Они просачивались сквозь его память, как вода сквозь трещины в старом камне, и он не мог остановить их.

Он думал о прошлом.

Он вспоминал себя — молодым, красивым, уверенным. Он вспоминал, как женщины смотрели на него, как они улыбались ему, как они искали его внимания. Он вспоминал их лица — сначала смутно, как тени, потом всё яснее, всё отчётливее, пока они не становились реальными.

Он видел их.

Они приходили к нему в исповедальню — маленькую, тёмную каморку, где он сидел по ту сторону решётки, а они — по эту. Они шептали ему свои грехи, а он слушал их. Он слышал в их голосах страх, стыд, желание — то, что они не могли сказать никому, кроме него. И он брал их.

Он не помнил, когда это началось. Он просто однажды понял, что может это делать. Что может коснуться их руки через решётку, что может сказать им что-то, что заставит их дрожать, что может наклониться ближе и почувствовать их дыхание.

Они не отказывали ему.

Они боялись. Боялись, что он расскажет об их грехах. Боялись, что он проклянёт их. Боялись, что он откажет им в отпущении. И этот страх был сильнее их стыда, сильнее их гордости, сильнее их верности мужьям.

Он брал их — молодых и старых, замужних и незамужних, богатых и бедных. Он брал их в исповедальне, в своей комнате, в тёмных углах собора. Он брал их, потому что мог. Потому что никто не мог отказать ему.

Но ни одна из них не была той.

Он не знал, почему он думал об этом сейчас. Просто в тишине собора, в этом холоде, в этом мраке, что-то шевельнулось внутри него. Какая-то тень, которая всегда была там, которую он не мог прогнать.

Он закрыл глаза, пытаясь отогнать её.

— Не думай об этом, — сказал он себе. — Не думай.

Но тень не уходила. Она становилась темнее, плотнее, ближе. Она пахла лесом — сырой землёй, мхом, травами, которые она собирала. Она пахла её кожей, её волосами, её дыханием.

Он открыл глаза. Оглянулся.

В соборе никого не было. Только скамьи. Только колонны. Только темнота, которая сгущалась в углах, пряталась за алтарём, ждала.

Он повернулся обратно к распятию.

— Я не хочу вспоминать, — сказал он. — Я не хочу думать о ней.

Он не знал, кому говорит. Но слова вырвались сами.

Он сжал чётки в руках. Пальцы его дрожали — не от холода, нет. Он привык к холоду. Он не чувствовал его уже много лет. Руки дрожали от чего-то другого — от того, что внутри него поднималось, что не давало ему покоя, что не отпускало его даже здесь, в соборе, перед алтарём, перед лицом Господа.

Он поднял голову к распятию.

— Почему она здесь? — спросил он. — Почему она не уходит?

Распятие молчало.

Он закрыл глаза. И в темноте, за веками, он увидел её — молодую, красивую, с тёмными волосами, которые пахли лесом. Она стояла на опушке, в светлом платье, и смотрела на него.

— Что тебе надо? — прошептал он.

Она не отвечала. Она просто смотрела.

Он открыл глаза. Смотрел на распятие. Смотрел на свечи. Смотрел на стены, которые давили на него, на своды, которые уходили в темноту, на пустоту, которая окружала его, которая проникала в него, которая становилась им.

Он снова закрыл глаза и попытался молиться, но слова путались, застревали в горле, рассыпались, как песок сквозь пальцы. Он не мог молиться. Не мог думать. Не мог дышать.

И вдруг он почувствовал холод.

Настоящий, физический холод, который не имел ничего общего с каменным полом или с ночным воздухом. Это был другой холод — он поднимался изнутри, из глубины его тела, из той части души, которую он не мог заполнить ни молитвами, ни властью, ни женщинами. Холод поднимался по позвоночнику, по рукам, по шее, и он чувствовал, как он проникает в него, как он заполняет его, как он сжимает его сердце ледяными пальцами.

Он вздрогнул.

Открыл глаза.

В соборе было тихо. Свечи горели ровно. Тени на стенах замерли.

Но он слышал — где-то далеко, за пределами слышимости, на грани, где реальность встречается с тем, что не имеет названия, — шёпот.

Он был тихим, как дыхание. Как шум ветра в листве. Как голос, который доносится из другого мира.

— Ты помнишь меня?

Священник замер. Пальцы его сжали чётки так, что костяшки побелели. Он прислушался. Тишина. Только его сердце, которое билось слишком быстро, слишком громко.

— Кто здесь? — спросил он.

Тишина. И снова:

— Я помню тебя.

Священник встал. Сделал шаг назад. Ноги дрожали, колени подкашивались, он прижался спиной к алтарю, чувствуя, как каменный край впивается в его поясницу.

— Ты не существуешь, — сказал он, но голос его дрожал. — Ты никогда не существовала. Ты умерла. Я видел, как ты горела.

Смех. Тонкий, звонкий, как колокольчик, как смех маленькой девочки, которая смеялась над чем-то радостным и лёгким.

— А ты видел моих детей, — сказал голос, и теперь в нём была сталь, холод, который не имел ничего общего с каменным полом или с ночным воздухом. — Ты видел, как они горели.

Священник закрыл глаза. Прижал ладони к ушам.

— Замолчи, — прошептал он. — Замолчи.

— Ты видел, как они умирали. Ты видел мою дочь на кресте. Ты видел её лицо. Ты помнишь её лицо?

— Замолчи! — закричал он.

Эхо его голоса разнеслось по собору, ударилось о стены, отразилось от сводов, вернулось к нему — искажённое, чужое, почти не его.

Смех повторился. Громче, чем раньше, резче, как удар хлыста. Он доносился из углов собора, из темноты, из-за колонн, из-под земли, из камня, который носил его тридцать лет.

Священник упал на колени. Он не помнил, как оказался на полу. Он просто стоял на коленях, как и раньше, но теперь внутри него была не пустота — был ужас.

Он сжал чётки. Сжал так сильно, что бусины впились в его ладонь. Он зашептал молитву — быстро, отчаянно, как заклинание, которое должно было защитить его:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё…

Слова срывались с его губ, торопливые, путаные. Он не знал, что говорит. Он просто повторял заученное, как стену, как щит, как единственное, что осталось у него.

И вдруг он почувствовал прикосновение.

Тёплое, мягкое, как рука ребёнка, которая лежит на его плече. Он замер. Затаил дыхание. Он не хотел оборачиваться.

— Ты не боишься меня? — спросил голос, и в нём было столько холода, столько грусти, столько боли, что он не мог вынести её.

Священник молчал. Смотрел на распятие.

— Ты боишься, — сказал голос. — Ты всегда боялся. Даже тогда, когда ты держал факел.

Он почувствовал, как пальцы сжимаются на его плече. Сильнее. Сильнее. И холод, который шёл от них, проникал сквозь его кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, в самое сердце.

— Я не боюсь тебя! — крикнул он.

Но голос его дрожал. И ложь была так очевидна, так громка, что даже стены собора, казалось, застонали от стыда.

Он обернулся.

Никого.

Только пустота.

Только темнота.

Только тени в углах, которые застыли, как будто ждали его.

Священник смотрел в пустоту и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, что он не мог ни назвать, ни объяснить, ни остановить.

Он сжал чётки сильнее. Закрыл глаза. Зашептал молитву снова и снова.

Но холод оставался.

И он знал — больше он не чувствовал себя в безопасности.

Ни здесь. Нигде.

Дом инквизитора стоял на площади, напротив собора, но в отличие от других зданий, он не выглядел жилым. Он был тёмным, угрюмым, с узкими окнами-бойницами, которые почти не пропускали света. Казалось, что дом не принимал участия в жизни города — он просто стоял и наблюдал, смотрел на рыночную площадь холодными каменными глазами, фиксируя всё, что происходило вокруг.

Узкая дверь была обита железом. Никто не мог войти в этот дом без приглашения. Никто не хотел входить без необходимости. Даже стражники обходили его стороной, когда проходили мимо, стараясь не смотреть на окна, за которыми, как говорили, всегда горел свет — ровный, жёлтый, безжизненный, как свет свечи, которую держат у постели умирающего.

Внутри было темно и холодно. Каменные стены, которые никогда не прогревались даже летом, хранили сырость и запах сырого камня, старого дерева и ладана. Пол был покрыт тёмным деревом, стёртым до блеска сотнями шагов. Вдоль стен стояли массивные дубовые шкафы, закрытые на замки. В них хранились документы — приговоры, доносы, списки имён, которые никто не должен был видеть. Некоторые из них были тридцатилетней давности. Он хранил их все.

Инквизитор сидел за столом в глубине комнаты, единственной, где горел свет. Большой дубовый стол, заваленный бумагами, лежал перед ним, и он склонился над ними, перебирая страницы сухими, тонкими пальцами. Свеча стояла на самом краю стола, рядом с чернильницей и пером. Её свет освещал только его руки, лицо и бумаги, которые он держал. Всё остальное тонуло во мраке.

Ему было за шестьдесят, но он выглядел моложе — высокий, худой, с жёстким, аскетичным лицом, с острыми скулами и тонкими, бескровными губами. Глаза его были серыми, почти прозрачными — холодными, как лёд, и такими же непроницаемыми. Он носил чёрную рясу, на груди которой висел серебряный крест — массивный, тяжёлый, с распятым Христом, который смотрел на мир мёртвыми глазами.

Инквизитор не носил украшений. Только этот крест. Он висел на его груди всегда — когда он спал, когда ел, когда судил людей. Он был его напоминанием о том, что он делает. О том, что он служит не себе, не людям, не городу — он служит Богу.

Он верил в это. Он верил в это так сильно, что никто не мог поколебать его веру.

Он поднял голову от бумаг и посмотрел на стену, где висела грамота в золотой рамке. Она была старой, выцветшей, но всё ещё читаемой. Папская печать — красный воск, который почти не поблёскивал, потрескался от времени, но держался крепко. Он помнил, как получил её тридцать лет назад. Тогда он был моложе. Он только начинал свой путь. Папа прислал его в эту маленькую деревню — тогда это была всего лишь деревня, — чтобы он очистил её от ереси.

Он приехал с грамотой в руках, с серебряным крестом на груди и с верой в сердце. Он знал, что это его миссия. Его судьба. Его призвание.

Он начал с судов. С допросов. С костров.

Деревня боялась его. И этот страх был правильным. Страх перед Богом. Перед его волей. Перед тем, что приходит к тем, кто нарушает законы.

Он помнил её. Молодую женщину с тёмными волосами, которая пахла лесом. Она была красивой — он признавал это. Но красота не имела значения, когда речь шла о вере. Она была ведьмой. Она угрожала душам людей. Она должна была умереть.

Он не сомневался в этом. Он никогда не сомневался.

Инквизитор перевёл взгляд с грамоты на бумаги, которые лежали перед ним. Сверху лежал донос. Он взял его в руки — лист плотной бумаги, сложенный вдвое, с печатью церкви на обороте. Тонкие, аккуратные буквы, выведенные знакомой рукой.

«Святейшему отцу инквизитору. Смиренно доношу о греховных делах, творящихся в нашем городе. Некая Маргарита, дочь кожевника, проживающая на улице Кузнечной, в доме номер семь, была замечена мной в сношениях с нечистой силой. На исповеди она призналась мне в том, что видит сны, в которых с ней говорит голос из леса. Она сказала, что этот голос учит её лечить людей травами. Она не раскаялась в этом. Напротив, она говорила о своих снах с гордостью, утверждая, что голос этот добр и что он помогает ей. Я подозреваю, что голос этот — не кто иной, как дьявол, принявший облик лесного духа. Она отказалась приносить покаяние и утверждает, что не совершила греха. Прошу вас, святой отец, принять меры во спасение души этой заблудшей овцы. Свидетельствую также, что она часто посещает лес, что запрещено церковным уставом, и приносит оттуда травы, которыми лечит людей, вводя их в заблуждение и отвращая от молитвы. Ваш покорный слуга, священник Иоанн».

Инквизитор дочитал до конца и положил лист на стол. Его пальцы, сухие и холодные, лежали на бумаге, как будто он хотел запомнить каждое слово, каждый знак, каждую букву. Он поднял глаза на распятие и задержал взгляд на лице Спасителя, но не стал ждать ответа. Он отвёл взгляд.

Он снова посмотрел на донос. Маргарита. Двадцать пять лет. Дочь кожевника. Живёт одна. Не замужем. Это было важно — незамужняя женщина, живущая одна, уже вызывала подозрения. К тому же она ходила в лес и собирала травы.

Инквизитор не знал её. Он не хотел знать её. Он знал только одно — она была ведьмой. Так сказал священник, которому она исповедовалась. Этого было достаточно.

Он перечитал донос второй раз. Потом третий. Слова священника были знакомы — он чувствовал в них ту же уверенность, ту же решимость, ту же святость, которая отличала служителей церкви от простых людей.

«Принесла покаяние? Отказалась», — прочитал он про себя.

Он положил донос и взял следующую бумагу — список свидетелей. Соседи. Трое. Они видели, как она ходила в лес по ночам. Видели, как она собирала травы. Видели, как она шептала что-то над больными. Они боялись её.

Это было важное свидетельство. Чем больше людей боялись, тем больше правды было в этих показаниях.

Он отложил список свидетелей. Потом взял приговор — уже готовый, уже написанный, уже подписанный его рукой. Он перечитал его, проверяя формулировки. Всё было правильно. Всё было по закону. Всё было по воле Бога.

Инквизитор поднялся из-за стола. Подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы и посмотрел на площадь. Вечерний сумрак опускался на город, серый, тяжёлый, влажный. Люди исчезали в домах, закрывали двери, зажигали свечи. Город затихал, готовясь к ночи.

Он смотрел на них сверху и не чувствовал ничего. Только холодную пустоту. Он знал, что они боятся его. Он чувствовал этот страх, когда проходил по улицам, когда входил в собор, когда поднимался на помост, чтобы вынести приговор. Он не искал их страха — но он принимал его, как часть своей работы, как часть своей миссии.

Завтра он снова выйдет на площадь. Завтра он поднимется на помост. Завтра Маргариту приведут к столбу. Он прочитает приговор. Он увидит страх в её глазах, когда она поймёт, что спасения нет. И он скажет ей, что только огонь может очистить её душу.