Ведьма

Снимала дочку с креста. Падала на землю вместе с ней. Прижимала к груди.

И тогда увидела следы на её коже. Глубокие, красные — верёвки впились в тонкие руки, в ноги, оставляя кровавые полосы. Марта гладила их, хотела, чтобы они исчезли. Но они не исчезали. Оставались.

— Мама… — голос тонкий, слабый, как ниточка. Как последний лучик света, который гаснет.

— Я здесь, — голос был чужим, хриплым, ломаным. — Я здесь, маленькая. Я пришла. Я здесь.

Гладила дочку по голове — чувствуя спутанные, грязные волосы. Помнила, какими они были утром — шёлковыми, тёплыми, когда она расчёсывала их, и дочка улыбалась.

— Я видела всё, — прошептала дочка. — Я не могла закрыть глаза. Они заставили меня смотреть. Я видела, как они вешали папу. Я видела, как они бросили братьев в огонь. Я всё видела.

— Не говори, — Марта чувствовала, как слёзы текут по лицу — горячие, обжигающие. — Не говори. Я здесь. Я с тобой.

— Я хочу к папе, — прошептала дочка. — Я хочу к братьям. Они зовут меня. Они сказали, что я должна идти. Что там тепло. Что там не больно.

— Нет, — качала головой, не в силах остановиться. — Только не ты. Пожалуйста. Только не ты. Я не переживу. Я не переживу, если ты тоже уйдёшь. Останься. Пожалуйста. Останься со мной.

Дочка улыбнулась. Тонкой, слабой улыбкой — от которой сердце разрывалось на части.

— Я люблю тебя, мама, — прошептала она. — Ты самая лучшая мама на свете.

Марта почувствовала, как жизнь уходит из дочки. Как тело становится легче — будто что-то выходило из неё. Тёплое, светлое, живое. Душа уходила. Покидала это маленькое тело. И она не могла остановить это.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.

Дочка закрыла глаза. Руки обмякли. Дыхание остановилось.

Марта держала её — холодную, лёгкую, как листок. Не верила. Не хотела верить. Видела утро — как дочка подходит к ней, протягивает фигурку: «Возьми, мама, она принесёт тебе удачу», как улыбается, как обнимает её на прощание.

А теперь держала её мёртвую, холодную.

Сжимала так крепко, что хотела вернуть её обратно — в своё тело, в свою кровь, в свою жизнь.

Но она не возвращалась.

Марта не знала, сколько прошло времени. Сидела на земле, держа дочку в руках. Холод мёртвого тела проникал в неё, становился частью её.

Слышала шаги. Кто-то подходил.

— Хватайте её, — сказал голос. — Она ведьма.

Руки схватили за плечи, рванули назад. Марта не сопротивлялась. Смотрела на дочку — на её лицо, на закрытые глаза, на светлые волосы, которые она расчёсывала сегодня утром.

— Отдай ребёнка, — сказал другой голос.

Не отдавала. Сжимала дочку так, что пальцы белели.

— Отдай, сказано!

Кто-то вырвал дочку из рук. Марта почувствовала, как пустота разливается внутри — будто у неё вырвали сердце. Закричала — пронзительно, дико, нечеловечески:

— НЕТ! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ! ОНА МОЯ ДОЧЬ!

Её повалили на землю. Связали руки за спиной. Верёвки впились в запястья — она не чувствовала боли. Смотрела на лица. Запоминала каждое.

Бургомистр — бывший кузнец — руки трясутся, он не смотрит на неё.

Священник — стоит в стороне, прячет глаза.

Инквизитор — в чёрной рясе, с серебряным крестом на груди. Он смотрит на неё. Улыбается.

— Ведьма, — сказал он. — Ты прокляла этот город. Ты прокляла этих людей. Ты заплатишь.

Марта смотрела на него. В глазах не было слёз. Только тьма.

— Я не прокляла никого, — голос был чужим, холодным. — Это вы прокляли себя. Вы убили моих детей. Вы повесили моего мужа. Вы сожжёте меня. И вы думаете, что победили?

— Заткните её, — сказал инквизитор.

Её потащили к костру. Марта сжимала в руке фигурку — обгоревшую, чёрную. Единственное, что осталось от её детей.

Марта стояла на коленях. Руки связаны за спиной. Вокруг — лица, факелы, крики:

— ВЕДЬМА! СОЖГИТЕ ЕЁ! ОНА ПРОКЛЯЛА НАС!

Она не смотрела на них. Смотрела на дуб — там висел муж. На пепел — там лежали сыновья. На крест — там умирала дочка.

Факелы упали на сухие ветки. Огонь вспыхнул. Жар ударил в лицо. Пламя лизало ноги, руки, лицо. Боль пронзала тело — но она не кричала.

— Молись, ведьма! — крикнул кто-то. — Молись богу, чтобы он простил тебя!

Марта подняла голову. Смотрела на небо сквозь дым, сквозь огонь.

— Бог? — прошептала она.

Пламя пожирало кожу. Запах палёного мяса ударил в ноздри. Её тело умирало. Но она продолжала говорить.

— Я молилась ему, когда вы вешали моего мужа. Я молилась ему, когда вы бросали моих сыновей в огонь. Я молилась ему, когда вы привязывали мою дочку к кресту. И он молчал. Он всегда молчал.

Она повернулась к лесу. К старому дубу. К корням, которые тянулись к ней.

— Я больше не буду просить. Я буду брать сама. Я верю только в то, что видела. Я верю в лес. Я верю в корни. Я верю в память.

Она смотрела на бургомистра. На его трясущиеся руки. Голос стал тише — но от этого страшнее.

— Твои руки. Те, что держали факел. Я помню их.

Бургомистр побледнел. Отступил.

Она повернулась к священнику. К его глазам, которые прятались.

— Твои глаза. Те, что смотрели, как мои дети умирают. Я помню их.

Священник закрыл лицо руками.

Она повернулась к инквизитору. К его улыбке. К его серебряному кресту.

— Твой язык. Тот, что кричал «ведьма». Я помню его.

Инквизитор перестал улыбаться.

Пауза. Длинная. Такая, что слышно было, как трещит огонь. Как бьются сердца в толпе. Как кто-то плачет.

— Вы думаете, я умру, — сказала она, и голос её был тихим, сломленным, но в нём слышалась сталь. — Вы думаете, это конец. Но я буду помнить вас. До последнего дня. Я буду помнить ваши руки, ваши глаза, ваши языки. И я вернусь.

Она закрыла глаза. Слёзы текли по обгоревшим щекам.

— Я умираю, но не исчезаю. Я ухожу в корни. Я буду ждать. Я буду расти. И когда вы забудете мой страх — я приду. Я приду за каждым.

Открыла глаза. Посмотрела на инквизитора. В последний раз.

— Ты думаешь, что победил? Ты думаешь, что сжигаешь ведьму? Ты ошибаешься. Ты не сжигаешь ведьму. Ты создаёшь её.

Она улыбнулась. Обгоревшими губами. Чёрными от пепла.

— Я буду твоим проклятием, инквизитор. Я буду твоим судом. Я приду за тобой. Обещаю.

Огонь закрыл её лицо.

Она крикнула в последний раз — и в этом крике не было страха. Только обещание:

— Я ВЕРНУСЬ! Я ОБЕЩАЛА! Я ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЮСЬ!

Земля дрогнула. Сначала — тихо, едва заметно.

Марта почувствовала это сквозь огонь. Сквозь боль. Сквозь смерть. Земля просыпалась. Корни старого дуба шевелились, вырывались из-под земли — живые, как змеи. Тянулись к ней.

— Что это? — кричали люди. — Что происходит?

Она не слышала их. Чувствовала, как корни проникают в огонь, обвивают её обгоревшее, чёрное, почти мёртвое тело. Они не горели. Они тянулись к ней. Звали её.

Чёрная молния ударила из-под корней. Прямо в грудь — туда, где раньше билось сердце. Марта почувствовала, как что-то умирает в ней. И что-то рождается.

Холод разливался внутри. Кровь застывала. Сердце переставало биться.

Она подняла голову. Посмотрела на толпу. На инквизитора. На бургомистра. На священника.

Голос её был чужим. Звучал из глубины, из земли, из корней.

— Я не умерла, — сказала она. — Я только ушла под землю. Я вернусь. Я обещала.

Корни затягивали её вниз. В темноту. В землю. Чувствовала, как земля принимает её, как корни обнимают, как возвращается тепло. Не то — живое, человеческое. Другое. Тёплое, как материнская утроба. Как место, где её ждут.

Сжимала в руке деревянную фигурку. Обгоревшую, чёрную. Единственное, что осталось от её детей. Прижимала к груди — туда, где больше не было сердца.

— Я люблю вас, — прошептала она. Слёзы катились по обгоревшим щекам, падали на землю. — Я никогда не забуду вас. Я никогда не прощу их. Я никогда не остановлюсь.

Земля сомкнулась над ней. Толпа в ужасе разбегалась — кто-то падал, кто-то кричал. Инквизитор стоял на месте, смотря на дуб, на корни, на пепел.

Лес затих. Огонь погас. Остался только чёрный круг на земле. Только пепел. Только дуб.

И тишина.

ГЛАВА 1. ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Осень.

Серое небо низко нависало над стенами — тяжёлое, мокрое, готовое пролиться дождём в любую минуту. Ветер гнал по рыночной площади сухие листья; они шуршали по камням, забивались в щели между булыжниками, цеплялись за ноги прохожих. Никто не обращал на них внимания.

Город стоял на холме.

Серые каменные стены — грубые, местами покрытые мхом, местами чёрные от копоти — окружали его со всех сторон. Они поднимались на высоту двух домов. На них день и ночь стояли стражники — молчаливые, настороженные, с факелами в руках. Они смотрели вниз, на лес, который начинался сразу за стенами. Там не было ни огней, ни домов. Только деревья, смыкающиеся в сплошную стену. Только темнота, которая не рассеивалась даже днём.

Лес стоял неподвижно. Ни ветер не шевелил ветви, ни птицы не пели. Он просто стоял и смотрел на город.

Ждал.

Внутри стен было тесно. Дома лепились друг к другу, узкие улочки вились между ними, мостовые были выложены камнем, стёртым ногами тысяч людей. Ближе к вечеру на улицах почти никого не оставалось — только редкие прохожие торопливо шли по своим делам, кутаясь в плащи. Никто не задерживался дольше, чем нужно. Никто не смотрел в сторону стен дольше, чем требовалось.

Над домами возвышался собор — огромный, тёмный, с острым шпилем, устремлённым в небо. Его колокола молчали уже тридцать лет. Старики говорили, что они замолчали в тот день, когда сожгли ведьму. Молодые не верили, но и не спрашивали.

На рыночной площади стоял позорный столб — деревянный, обгоревший, почерневший от времени. Рядом — статуя. Три мужчины с факелами, высеченные из камня, смотрели на площадь каменными лицами, каменными глазами. Под статуей была выбита надпись:

«Героям, спасшим город от ведьмы»

Люди проходили мимо. Смотрели на статую, когда шли на рынок, когда возвращались домой, когда вели детей за руку. Дети спрашивали: «Кто это?» — и родители отвечали: «Те, кто сжёг ведьму. Те, кто защитил нас». Дети кивали, смотрели на статую и боялись леса.

Город жил страхом. Он был в воздухе — тяжёлом, спёртом, пропитанном дымом и сыростью. Он был в воде из колодцев — холодной, отдающей железом. Он был в каждом взгляде, каждом шёпоте, каждом закрытом на замок окне. Люди запирали двери на ночь, ставили свечи перед иконами, крестились, когда слышали шум ветра за стенами.

— Она придёт, — шептали старики. — Она обещала.

— Не говори так, — отвечали молодые. — Она мертва. Её сожгли.

— Её сожгли, — кивали старики. — Но она обещала вернуться.

И молодые замолкали, потому что в глазах стариков был не просто страх. Был знак. Тот, кто не уходит, даже когда ты веришь, что ведьма мертва.

А за стенами, в лесу, было тихо. Слишком тихо.

И в этой тишине кто-то ждал.

Уже тридцать лет.

На самой окраине города, у стены, стоял небольшой дом — низкий, с покосившейся крышей, окна забиты досками, дверь полуоткрыта. Внутри было темно, сыро, пахло плесенью и старой бумагой. Это был архив монастыря. Сюда свозили старые документы — те, что никто не читал, те, что никто не хотел помнить. Они лежали в пыльных коробках, на деревянных полках, и никто не трогал их годами.

В этом доме работал молодой писец по имени Леон.

Ему было двадцать. Он сидел за столом при свете единственной свечи, склонившись над пожелтевшим листом пергамента. Пальцы его были в чернилах, глаза покраснели от напряжения, но он продолжал перебирать документы.

Он не знал, что именно ищет. Просто чувствовал.

За окном смеркалось. Ветер завывал в щелях, сотрясал доски, и воздух в комнате становился холоднее с каждым часом. Леон поднял голову, посмотрел на окно — через щели было видно небо, серое, тяжёлое, и край стены, чёрный на фоне облаков. Он поёжился, потёр замёрзшие руки и вернулся к работе.

Он перебирал документы, стряхивая с них пыль. Старые записи о налогах, о земельных спорах, о торговле. Всё это было безжизненным, бумажным, ненужным. Пыль оседала на его пальцах, смешивалась с чернилами, оставляла тёмные следы на коже. Он уже хотел отложить коробку в сторону, когда рука задела что-то твёрдое. Он вытащил книгу в кожаном переплёте — потёртом, обгоревшем по краям, с тёмными пятнами на обложке.

Травник.

Леон открыл её, сдувая пыль — мелкую, едкую, она осела на его ресницах, на губах. Кашлянул. Страницы были покрыты аккуратным женским почерком, чернила выцвели от времени, но буквы ещё можно было разобрать.

Сначала — рецепты. Сухие, точные, деловые записи.

«Зверобой — от лихорадки. Собирать в июле, сушить в тени. Три горсти на кружку кипятка. Пить натощак».

«Корень валерианы — от бессонницы и страха. Варить три часа на медленном огне. Принимать по ложке перед сном. Не давать детям младше семи лет».

«Мята — от болей в животе. Заваривать свежей. Добавлять мёд для вкуса».

Леон читал медленно, вглядываясь в слова. Он знал многие из этих трав — они росли в лесу за стенами, но никто не ходил за ними уже тридцать лет. С тех пор как сожгли ведьму, лес стал запретным. Никто не рисковал ступать туда.

А потом, между рецептами, он увидел другие записи. Не сухие, не деловые, не про травы. Те же буквы — но они были мягче, теплее, торопливее. Будто их писала женщина, а не целительница. Будто она спешила записать мысли, пока они не исчезли.

Он перевернул несколько страниц.

«Сегодня младший впервые сказал „мама“. Я плакала от счастья. Лес шептал мне: „Ты счастлива, дочка“. Я счастлива. Я люблю этот мир».

Леон замер. Пальцы его дрогнули. Он смотрел на слова — простые, тёплые, живые — и чувствовал, как внутри что-то откликается на них.

«Вечером собрали яблоки. Дочка помогала, она такая серьёзная, когда работает. Муж сказал, что урожай хороший. Мы сидели на крыльце, я кормила младшего кашей, он пачкал всё лицо и смеялся. Лес был тихим. Спокойным. Я люблю этот дом, этот лес, эту жизнь».

Пролистал дальше. Записи о травах снова сменились личными строками.

«Младший разбил коленку. Он плакал, а я мыла рану, приговаривала. Он успокоился, когда я сказала, что лес поцелует его коленку, и она заживёт. Он спросил: „Лес умеет целовать?“ Я сказала: „Умеет“. Он улыбнулся. Я люблю его улыбку».

Леон перевернул страницу. И увидел запись, от которой у него перехватило дыхание.

«Завтра я пойду в лес. Сын кузнеца при смерти — лихорадка, ни зелья, ни молитвы не помогают. Только корень, который растёт у старого пня. Я должна найти его завтра. Муж просит не задерживаться, я обещала вернуться до темноты. Лес сегодня молчит. Как-то странно молчит. Я чувствую холод, хотя лето. Я боюсь, сама не знаю чего. Но я должна идти. Я всегда возвращаюсь».

Он остановился. Пальцы дрожали. Он смотрел на слова и не мог их осмыслить. Она не знала, что случится завтра. Она просто боялась — смутно, без причины. Чувствовала холод. Шла спасать чужого сына, думая, что вернётся к своим детям.

Леон перевернул страницу дальше. Пустая. Следующая — пустая. И ещё одна. До самого конца — ни слова.

Он положил травник на стол. Смотрел на потёртую кожу, на обгоревшие края, на аккуратный почерк, который на последней странице стал неровным — будто рука дрожала, будто она боялась, но заставляла себя писать.

Провёл пальцем по последней записи. Она боялась. Она не знала, что это её последний вечер с детьми. Последний раз, когда она видит их живыми.

Он закрыл травник. Посмотрел на обгоревшую обложку, на тёмные пятна. Не знал, чья это книга. Но знал — это важно.

За окном ветер завыл громче. Где-то в темноте, за стенами города, в лесу, что-то дрогнуло. Ветка шевельнулась. Лист сорвался и упал на землю. И в тишине, которая наступила после, послышался шёпот — едва различимый, как дыхание.

— Я иду.

Леон вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на окно — за ним была только тьма. Но ему показалось — на мгновение, — что в этой тьме кто-то стоял. Смотрел на него. Ждал.

Он перекрестился. Отодвинул травник от себя.

Но он уже знал: он не сможет забыть этот голос. И эти слова.

Дом бургомистра стоял в центре города, на главной улице, напротив собора. Он был большим, каменным, с высокими окнами, занавешенными тяжёлыми шторами. Внутри пахло воском, деревом и дорогим вином — но в этом доме не было счастья.

Бургомистр сидел в своём кресле у камина. Ему было под семьдесят, но выглядел он на девяносто — сгорбленный, седой, кожа на лице висела складками, как у старого пса. Руки тряслись. Он не мог держать чашку, не расплескав содержимое, и уже давно пил только из деревянной кружки, которую ставили на подлокотник. Смотрел на огонь и молчал.

Напротив, в кресле, которое слуга прикатывал каждый вечер к камину, сидел его сын. Сорок лет, а выглядел так, будто жизнь выпила из него все соки — бледный, худой, с глубокими тенями под глазами, как у человека, который давно забыл, что такое сон. Ноги скрючены, изуродованы болезнью — тонкие, как сухие ветки, бесполезные, чужие. Не мог встать. Не мог сделать ни шагу. Мог только сидеть — в этом кресле, у этого камина, смотреть, как догорают дрова. Тоже молчал.

У него была жена. Её выбрал отец — дочь богатого торговца, который искал связи с городской властью. Она не спрашивала, хочет ли она замуж за калеку. Её не спрашивали. Она вышла, потому что отец сказал: «Ты выйдешь». И она вышла.

Она родила ему троих детей — двух дочерей и сына. Все они уже выросли. Все они покинули этот дом. Дочь вышла замуж и уехала в другой город. Сын ушёл в монастырь. Вторая дочь вышла замуж за купца и живёт в соседнем городе. Они присылают письма. Иногда — деньги. Но не возвращаются. Никто не хочет возвращаться в дом, где живёт проклятие.

Жена тоже не выходила к камину. Сидела в своей комнате, занималась рукоделием, читала — делала вид, что не слышит тишины. Делила с ним постель, но не делила жизнь. Жила с ним, но не с ним. И он знал это. Она не выбирала его. Просто подчинилась.

— Отец, — сказал он, не поворачивая головы.

Бургомистр поднял глаза. Не любил, когда сын начинал разговор. В последние годы каждый разговор заканчивался тишиной и холодом.

— Мне снится сон, — сказал сын. — Каждую ночь. Уже несколько дней.

Бургомистр молчал. Смотрел на сына — на бледное лицо, на глаза, в которых отражался огонь.

— Мне снится женщина, — продолжал сын. — Красивая. Тёмные волосы, светлое платье. Стоит на опушке леса. Вокруг неё цветы, трава, птицы садятся на плечи. Смотрит на меня.

Замолчал. Пальцы дрожали.

— Она говорит мне: «Я собрала травы для тебя. Я хотела спасти тебя». Я не знаю, что это значит. Я не понимаю, зачем она говорит мне это.

Бургомистр почувствовал, как по спине пробежал холод. Хотел сказать что-то — не мог.

— А потом, — голос сына дрогнул, — она загорается. Горит. И я слышу её крик. Она кричит: «Я вернусь. Я обещала».

Повернулся к отцу. В глазах — не страх, боль.

— Я просыпаюсь в поту, — сказал он. — Слышу её голос ещё несколько часов после того, как открываю глаза. Она кричит: «Я вернусь». Я не знаю, кто она. Не знаю, почему снится мне. Но чувствую, что это важно.

Бургомистр молчал. Не мог говорить. Видел её лицо — то же, что описывал сын. Тёмные волосы. Светлое платье. Стояла на опушке леса — утром, когда уходила за травами. Помнил.

Помнил, как она выглядела в тот день.

— Ты знаешь её, — сказал сын. Это был не вопрос. Он видел лицо отца.

Бургомистр сжал подлокотники кресла. Пальцы дрожали.

— Это был сон, — сказал он. — Просто сон. Сны ничего не значат.

— Тридцать лет мне не снились сны, — сказал сын. — А теперь каждую ночь я вижу её. Смотрит на меня и говорит, что хотела спасти меня. А потом горит и кричит, что вернётся.

Снова посмотрел на отца. В глазах — усталость. Та, которая бывает у тех, кто слишком долго ждал ответа.

— Кто она? — спросил он. — Ты знаешь.

Бургомистр молчал. Смотрел на свои руки — трясущиеся, и не мог сказать ни слова.

— Я был болен тогда, — сказал сын. — Лихорадка. Почти не помню то время. Только жар. Только темноту. И запах трав — кто-то приносил их в дом, ставил у моей постели, и я чувствовал, как они пахнут лесом.

Замолчал. Посмотрел на отца.

— Это она приносила травы? — спросил он. — Женщина из моего сна?

Бургомистр закрыл глаза.

— Не говори об этом, — прошептал он. — Не говори.

— Почему? — спросил сын. — Почему я должен молчать? Я молчал тридцать лет. Молчал, когда ты выбрал мне жену. Молчал, когда она родила мне детей и перестала разговаривать со мной. Молчал, когда мои дети выросли и ушли, потому что не хотели жить в этом доме. Молчал, когда понял, что моя жена живёт со мной, но не со мной. Молчал, когда смотрел, как другие мужчины работают, ходят, живут, а я сижу у окна и не могу подняться.

Посмотрел на отца. В глазах — не злоба. Только усталость.

— Я молчал, потому что ты был моим отцом. Потому что ты заботился обо мне. Потому что я был тебе нужен — хотя бы для того, чтобы ты чувствовал, что не один.

Замолчал. Посмотрел на свои руки. Они дрожали — так же, как у отца. Но по-другому. Не знал, откуда эта дрожь. От болезни. Или от страха.

— Теперь я хочу знать, — сказал он. — Кто она? Почему снится мне? Почему говорит, что хотела спасти меня?

Бургомистр поднял голову. Посмотрел на сына. На его измученное лицо. На дрожащие руки.

— Она была целительницей, — сказал он, и голос дрогнул. — Собирала травы. Лечила людей.

— Она лечила меня? — спросил сын.

Бургомистр молчал. Не мог ответить.

— Она пришла в тот день, чтобы спасти тебя, — сказал он наконец. — Пошла в лес за корнем. Корнем, который мог бы вылечить тебя.

— А потом? — спросил сын. — Что случилось потом?

Бургомистр закрыл глаза. Помнил. Помнил каждую секунду. Как она вернулась из леса. Как бежала к дому. Как кричала.

— Её сожгли, — сказал он. — Сожгли как ведьму.

Сын молчал. Смотрел на отца, и в глазах была боль.

— Ты был среди тех, кто сжёг её? — спросил он.

Бургомистр молчал.

— Ты держал факел? — спросил сын.

Бургомистр смотрел на свои руки. Они тряслись. Те самые руки, которые когда-то держали факел. Тридцать лет прошло, а они не перестали дрожать.

— Я делал то, что должен был, — сказал он. — Я защищал город. Она угрожала нам.

— Она угрожала вам? — переспросил сын. — Или она просто хотела спасти меня?

Бургомистр молчал.

— Ты сжёг женщину, которая хотела спасти твоего сына, — сказал сын. — Сжёг её. И теперь она снится мне. Говорит, что хотела спасти меня. А потом горит и кричит, что вернётся.

Покачал головой.

— Ты не ответил мне, — сказал он. — Ты держал факел?

Бургомистр закрыл глаза.

— Завтра я пойду в собор, — сказал он. — Буду молиться. Буду просить прощения.

— Ты просишь прощения уже тридцать лет, — сказал сын. — И ничего не изменилось.

Замолчал. Посмотрел на окно. За ним — вечер, серый, холодный, мокрый.

— Она вернётся, — сказал он. — Я знаю это. Я чувствую это. Она обещала. И она вернётся.

— Не говори так, — прошептал бургомистр. — Не говори.

— Я говорю правду, — сказал сын. — Ты сжёг её. Она прокляла тебя. И теперь она идёт.