Непокоренная Березина

– Дело говоришь, комиссар, – обнял друга Спрогис. – Как командир сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе по этой твоей линии. Ты не можешь представить себе, Ваня, как мне хочется сделать что-то такое, что сторицею отплатило бы фашистам за их злодеяния на нашей земле. Сколько зла натворили сволочи… Не давать им покоя ни днем, ни ночью! Все наши действия должны быть активными и значительными по своим масштабам. Нам нужны громкие дела, чтобы о них заговорила Москва, вся Родина! Чтобы все люди подняли головы, и те, что здесь, присоединялись к нам!

Огнивцев всецело разделял глубокие чувства друга. Но он был опытным разведчиком и привык стократно выверять свои действия и поступки. Ведь малейший промах грозит бедой…

– Хорошо, Артур, все правильно, – мягко возразил он. – Допустим, что мы совершили «громкое дело». К примеру, ночью разгромим небольшой вражеский гарнизон и овладеем каким-нибудь небольшим городом или там крупной железнодорожной станцией. Для этого привлечем все силы наших отрядов и нашей оперативной группы. О нем, несомненно, могут заговорить и в Москве. Ну а дальше что? Что последует за этим? Как поведет себя противник? Он что, будет сидеть и аплодировать нам?! Нет, дорогой! Немецкое командование только и ждет, когда мы сгруппируемся. Оно среагирует на такой акт нападения быстро и оперативно. Немедленно против нас будут брошены крупные силы карателей и регулярных войск с танками и артиллерией. И мы будем раздавлены. Потеряем опытных наших разведчиков и командиров, растеряем всю нашу уже существующую разведывательную сеть в своем районе и не выполним главную боевую задачу, поставленную перед нами генералом Соколовским.

Спрогис не ожидал такого резкого поворота их беседы. Он помнит себя как разведчика по Испании. Вот там они давали перцу франкистам! Весь мир следил за ними затаив дыхание.

– Ой как и мне хочется одним ударом нокаутировать гадов. Но имей в виду, что против нас действует более чем опытная контрразведывательная сила. Против германских фашистов, их тактики, дорогой Артур Карлович, мы должны выставить нашу гибкость и, я бы сказал, неуловимость, внезапные засады против небольших вражеских колонн, железнодорожных составов, дерзкие продуманные нападения на их комендатуры, учреждения и штабы с основной целью – добыть ценные разведданные. Пойми меня правильно. Я не сторонник штурма крупных населенных пунктов, железнодорожных станций – они очень хорошо укреплены. В рейде по тылам врага под Велижем в сорок первом году нас в основном спасала наша подвижность. Мы не сидели на одном месте. Нанесем чувствительный удар – и исчезнем. Помню, на шоссе под Велижем мы разгромили колонну фашистских карателей. Вокруг тянулись огромные леса. Ох как не хотелось уходить оттуда… Велик был соблазн остаться на старой, хорошо укрытой и обжитой стоянке. Тем более, что она значительно удалена от ближайших гарнизонов противника. Но мы не поддались искушению и все-таки ушли. И вовремя. Как после стало известно, фашисты бросили против нас большие подвижные силы с легкими танками, артиллерией и даже авиацию. Урочище окружили, окольцевали со всех сторон да так пробомбили и прочесали, что живого места не осталось. Кинулись туда – а нас там нет… Били по пустому лесу. Вот такая тактика и нам здесь нужна, командир!

– Я учту твой боевой опыт, комиссар. Первое слово в этих делах за тобой. Но… шуму, переполоху на коммуникациях и в близлежащих гарнизонах противника мы должны наделать. Население ждет грома! Ждет, понимаешь!

– Ждет, Артур Карлович! Ох как ждет. И дождется! Честное слово. Но пусть потерпит еще. Не время пока. И все-таки это – дело партизан. Наши отряды и группы, командир, не обычные, а диверсионно-разведывательные. Поэтому они не только должны истреблять захватчиков. Еще и еще раз хочу, чтобы ты до конца понял главное: в ходе боев путем захвата штабных документов и пленных военнослужащих, особенно офицеров вермахта, мы должны и будем добывать ценные разведывательные данные о противнике… На это меня и нас с тобой вместе нацеливал генерал Соколовский.

Спрогис спрыгнул с коряги, заложил руки за спину, зашагал взад и вперед по протоптанной в траве тропке. Среднего роста, крепкого телосложения, угрюмо суровый, в наброшенной на плечи шинели. Чувствовалось, что он чем-то взволнован. Глядя на него, комиссар невольно подумал, что ему, пожалуй, придется сдерживать командира. Он горяч, упрям. По всему сегодняшнему поведению было видно, что ему что-то не понравилось в высказываниях комиссара, что он сам что-то уже твердо решил…

Так оно и было. Пошагав немного, Спрогис остановился и сказал:

– И все-таки «громкое дело» будем готовить, Иван Александрович. Хочется мне, поверь, с большого дела начать. Нет, нет, не пугайся. Очертя голову не полезем, но и прохлаждаться не будем. Наш долг – отсюда, из белорусских лесов, хотя бы немного сталинградцам помочь. Представляешь, гробануть тот эшелон, что к Сталинграду идет! Сколько бы спасли мы наших бойцов! И мы гробанем его. Верь, комиссар!

Комиссар сощурил всегда настороженные свои глаза, хитро улыбнувшись, ответил:

– Ну вот мы с тобой почти и договорились, на какие объекты будем нападать в первую очередь. Ты думаешь, у меня сердце не болит за сталинградцев? Да если мы не допустим туда, к ним, несколько эшелонов с живой силой и боевой техникой врага, да если к этому благороднейшему делу подключим и местное население, создадим, например, из числа работающих на железных дорогах наших людей диверсионные группы, то это и будет самое «громкое дело» из всех «громких дел». И самое «тихое», потому что никто не узнает, что натворили беды врагу именно мы. Будем снабжать взрывчаткой и минами верных людей – будут лететь под откос фашистские эшелоны. Будем учить технике и тактике нашей работы – сохраним силы. И не только сохраним, а и приумножим.

Подошел помощник по хозяйственной части, помялся, спросил:

– Какие будут указания по части выпивки, товарищ командир? Угостим наших гостей или нет? В запасе у нас кое-кто имеется…

Лицо Спрогиса вмиг побагровело. На переносице легла хмурая складка.

– Вы где находитесь? На фронте или у тещи? Никакой выпивки! Ни грамма! Спирт беречь железно. Впереди бои, зима… Голову надо на плечах иметь. Идите!

– А вот за эту отповедь спасибо, командир, – сказал Огнивцев. – За пьянку в бою не за понюх табаку отдашь голову свою. И наоборот. Трезвым быть – врага крепко бить. В нашем фронтовом разведотряде за три месяца похода не было ни одного случая не только пьянки, но и выпивки. В то же время я видел, что делает шнапс с фашистами. Бывали случаи, когда они лезли на пулеметный огонь, как мошкара на свет. За наших десантников можно поручиться: строгие, крепкой дисциплины ребята. Нам и поберечь их. Что ни говори, а даже малейшее угощение в наших условиях – уже развращение. Так?

– Еще бы, – довольный такой оценкой, улыбнулся Спрогис. – Да они же у нас почти все коммунисты и комсомольцы. – Он посмотрел на часы:

– Пойдем-ка чаю попьем. Уже вскипел, наверно.

– Да, не худо бы погреться. Пошли…

Еще на подходе к костру командир и комиссар услышали веселый шутливый говор:

– С самолета прыгать – это, други, не с милашкой кувыркаться со стога сена.

– А разве доводилось и это?

– Еще бы! Побарахтаться в валках на сеновале – это в деревне первое дело. Помню как-то…

– Может, постоим, Артур Карлович? Пускай ребята отведут душу.

– Конечно. Подойдешь – растеряются, не тот разговор будет.

Остановились. Спрогис прислонился спиной к березке, комиссар присел на пенек. А боец тем временем продолжал рассказывать:

– И вот пригласил я из соседского дома девчонку помочь сено с телеги в сарай занести. Ну, снесли и не заметили мы, как под самым князьком сарая очутились. Высоковато. Надо слезать, а лестницы нет. Снял я с пояса ремень – и в руки ей: «Спускайся, Наденька, я тебя поддержу». «Хорошо, – говорит, – Феденька. Только покрепче держи». А я, медведина, вместе с охапкой сена вслед загремел. И прямо на шею к ней. Ухватился, глянул в лицо и вижу в глазах ее такое…

– А что? Что именно? – раздались нетерпеливые голоса.

– Известно, что в девичьих глазах. Любовь!

– Еще какая, – подтвердил кто-то. – Видел я глаза твои, когда в самолете раздался сигнал «пошел»!

Все захохотали. Рассказчик сконфуженно умолк. Но в ту же минуту заговорил второй:

– Нет, что ни говори, а сигать с парашютом трудно, особенно в темное время. Я когда провалился в тартарары, признаюсь, обмер. Душа куда-то в пятки скользнула. А жизнь, ну, как есть вся вспомнилась: и как в речке раков ловил, и как гусей пас, и как ходил на вечеринки, влюблялся, женился…

– Это сколько же ты к земле летел?

– Да разве вспоминалось порознь? Оно, брат, как-то вдруг все в один клубок свернулось и враз размоталось. Но самое потешное впереди. Не перебивай ты. Подлетаю я к земле и думаю: «Вот сейчас грохнусь – и останется от меня мокрое место». И точно. Оглянулся, гляжу, а подо мной оно – это мокрое место. Черт возьми, – думаю, – я эту мокреть образовал или она тут сама была? И вообще вроде бы многовато для моих личных возможностей. Попробовал воду на вкус и просиял: «Мать моя! Да я же попал в дождевую лужу!»

– Понятно! – воскликнул все тот же оппонент. – Мы на том историческом месте, Федя, памятную доску поставим: «Здесь сел в лужу десантник Федор-десятый».

Опять взрыв хохота. И вдруг разговор сам собой утих. Можно было идти на чай. Но тут подбежал посыльный от начальника штаба.

– Друзья, командира не видали? Да вот же он… Товарищ командир! Прибыли вызванные вами командиры: старший лейтенант Сорока, капитан Вацлавский, старший лейтенант Бухов. – И добавил: – Еще девушка! Очень красивая, при орденах.

– Ну что ж… Пойдем знакомиться, комиссар.

– Надо. Тем более с красивой девушкой.

На лесной поляне у костра собрались прибывшие на совещание командиры отрядов и групп. Капитан Алексеев доложил Спрогису, что командиры отрядов – капитаны Наумович и Алисейчик прибыть на совещание из-за боевой обстановки смогут лишь через неделю. Было решено вызвать их и поставить им задачу отдельно.

Старший лейтенант Сорока

Внешне все они были разные, совершенно не похожие один на другого. Но нечто неуловимое сближало, роднило их. Огнивцев наблюдал за ними исподволь, внутренним взором профессионального разведчика, стремясь найти характерные индивидуальные черты в каждом.

Хорошо, когда знаешь человека. Ты встречаешься с ним, как с товарищем, которому всегда рад, и веришь, что эта встреча не принесет тебе неприятности. Ну а когда не знаешь?.. Приходится осматривать человека с ног до головы, заглядывать ему в глаза, а чаще всего в его душу. На все обращаешь внимание; и на внешний вид, и на манеру поведения, и даже на маленькие, еле уловимые черты и детали.

Одним из тех, кто первым привлек внимание комиссара, был старший лейтенант Григорий Сорока. Огнивцев отметил про себя, что Артур Карлович уже знал Сороку. Позже он рассказывал, что впервые встретился с ним в тяжелом сорок первом где-то на опушке леса под Смоленском. Тогда особоуполномоченному военного совета Западного фронта майору Спрогису, занятому формированием групп разведчиков и диверсантов для работы в тылу врага, нужен был смелый и волевой командир. Ему нашли и представили такого в лице Григория Яковлевича.

«Где воевали»? – спросил Спрогис.

«Топал от самой границы из-под Бреста. В боях под городом Лида был ранен и контужен. Товарищи помогли добраться до Смоленска…»

«Специальность?»

«Сапер, подрывник. Окончил полковую школу в инженерных войсках Московского военного округа до войны».

«Прекрасно. Такие люди нам как раз и нужны».

«Разрешите узнать, товарищ майор, кому, куда?»

«Играть в бирюльки не будем. Говорю сразу. Группа в составе двадцати пяти человек засылается в тыл врага. Вас сватаем на должность заместителя командира этой группы. Согласны?»

Сорока дал согласие и с того дня стал фронтовым разведчиком. По словам Спрогиса, Сороке везло. Много раз пересекал он линию фронта, не единожды попадал в тяжелые положения, но всегда благополучно выходил из них.

Огнивцев сейчас изучающе посматривал на этого «везучего» человека, оседлавшего пенек на лесной поляне и сидевшего на нем полусогнувшись, печально скрестив на коленях руки, и не хотел верить высоким оценкам Спрогиса. Перед ним был угрюмый, с тяжелыми складками на переносице, одетый в защитного цвета фуфайку и брюки человек, в глазах которого светилось столько горя и страданий, что, казалось, на одного человека их больше, чем достаточно. Чудилось, будто в нем отразилась вся боль, все страдания Родины. Вместе с тем в его глазах полыхала лютая, неуемная ненависть к тем, кто принес на эту мирную, в зелени берез и сосен, землю огонь, смерть и разрушения.

Представляясь командиру и комиссару, Григорий Сорока говорил тихо, отрешенно, будто не особенно верил, что все, про что он рассказывает, кому-то нужно и интересно.

– Родился я в семнадцатому году в Донбассе, на руднике Тошковка в семье рабочего. По окончании семилетки закончил горнопромышленное училище и до призыва в армию работал на шахте электрослесарем. Службу начал на севере, а затем был переведен в Московский военный округ заместителем командира взвода полковой школы в инженерном полку. Ну а в мае сорок первого направили в Белорусский Особый военный округ, под Брест. Тут и принял боевое крещение…

Григорий Яковлевич, как бы сокрушаясь, будто последующее, о чем он расскажет, в чем-то винит его, почесал за ухом под высокой из черной смушки кубанкой, на которой поблескивала маленькая звездочка, продолжал, понизив голос:

– Под городом Лида задела меня вражеская пуля, одновременно тяжело контузило. Товарищ, с которым мы воевали, с риском для себя вынес меня с поля боя и посадил в эвакопоезд. Так я доехал до Смоленска. Вскоре с помощью врачей очухался и попал вот под ваше начало, товарищи командир и комиссар. Вот и вся моя военная автобиография.

– Нет, не вся, дорогой, – возразил Спрогис. – Под Смоленском сколько раз ходил в тыл противника?

– Два.

– Под Москвой?

– Пять.

– А выброска с парашютами в Дорогобужский район под Смоленском, по-твоему, не считается?

– Так то ж опять под Смоленском в сорок втором году, когда уже наши дали по мозгам фашисту под Москвой.

– Вот и расскажи, что вы там делали, на земле Дорогобужской. Не свататься же вас туда посылали, наверное, на ответственное дело?

– Да, задание выпало трудное. Нашей небольшой группе приказали взорвать в районе Орешина склад с боеприпасами. Вылетели. Приземлились. Двигались по лесным массивам днем и ночью. Очень торопились. И время поджимало, и руки чесались… До цели добрались благополучно. Сразу же стали изучать расположение складов и охрану. Дошли до мелочей. Потом сняли часовых. За это дело взялись три наших отчаянных разведчика. Ребята сработали чисто. Помогли бесшумные винтовки. Я и мой друг Михаил бросились к складам, заложили заряды, подожгли бикфордов шнур и, как говорится, деру назад. Склады охраняло крупное подразделение фашистов. Очухаются, думаем, не избежать преследования. Но все шло гладко. Взрыв был такой, что небу жарко. А мы уже далеко в лесу! Это нас немного расхолодило. Пошли медленнее. Но немцы озверели. Бросили на поиски диверсантов серьезные силы. Конечно, вскоре нас обнаружили. Завязался неравный бой. Дрались мы до последней возможности. В самый последний момент, пользуясь непогодой, группами по два-три человека стали ускользать в разных направлениях. Несколько славных наших ребят остались там навечно… Нам троим – Мите Гавришу, Борису Тульчинскому и мне – удалось оторваться от фашистов и укрыться в лесу. Пролежали, закопавшись в листву, целый день. С наступлением темноты двинулись по азимуту на восток. Шли от деревни к деревне, от леса к лесу. Шли очень долго. Измотались до чертиков. Наконец приняли отчаянно рискованный вариант – двинуться по шоссе в открытую. Раздобыли в одной деревеньке коня, телегу, сделали в ней двойное дно – положили туда оружие. Под видом военнопленных поехали…

Сорока вздохнул. Продолжал с унылой неохотой:

– Конечно, если бы мы двигались не на восток, а на запад, подозрений было бы меньше, а так… Неожиданно мы оказались в окружении конницы. Фашисты что-то кричали, почему-то хохотали, а потом подогнали крытую брезентом машину и бросили нас в кузов. В нем сидело еще несколько схваченных красноармейцев. Не стану рассказывать, как нас везли, сколько мы в пути надругательств натерпелись. Жуть! Пригнали нас к городу Слуцку. Прямо в чистом поле, там за колючей проволокой, томились сотни таких, как мы. Многие на наших глазах умирали от голода, ран, болезней. Питания почти никакого. Раз в сутки бурда из корнеплодов. Но и ту получить невозможно. У кухни возникала толчея, давка, и тогда по толпе стреляли. Выбирай любое. Либо ковш бурды, либо смерть. Обошли весь лагерь. Возможности к побегу никакой. Всюду вышки с пулеметами. У ворот сильная охрана…

– И как же вам удалось вырваться, Григорий Яковлевич? – спросила, тяжко вздохнув, Леля Колесова, сидевшая среди мужчин – командиров отрядов.

– Солдатская находчивость. Русская смекалка… – ответил Сорока. – А дело было вот так. С большим трудом увели у повара для своей задумки буханку хлеба, достали банку мазута…

– А мазут-то зачем? – не утерпела Леля. Сорока пропустил мимо ушей ее вопрос и продолжал рассказывать короткими рублеными фразами:

– Мы узнали, что фашисты берут из лагеря военнопленных на работу. За проволокой, совсем рядышком, находились ремонтные мастерские. Работавшие там иногда приходили в лагерь за пищей. Вот тут-то и была зацепка для побега. Раздобыв буханку хлеба, мы вымазали свое обмундирование мазутом и все трое отправились прямо к воротам. Часовой остановил нас. Мы стали объяснять, что приходили в лагерь за хлебом и теперь идем на работу в мастерские. Это был единственный шанс на спасение. Стоим и ждем, что скажет огромный рыжий верзила, наставивший на нас автомат. А он не торопится. Зыркает глазками. Казалось, прошла не минута, а целая вечность. И вдруг как гаркнет: «век», значит, проходите быстрее. Клюнул все-таки! Первый пост пройден. Но дальше еще два. Неужели и там будет такой же осмотр? Но, к счастью, там поверили первому часовому и нам открыли шлагбаум. Это было в десять утра, а через несколько минут мы уже сидели в огромном чане из-под капусты на бывшем городском овощехранилище. Фашистам, конечно, и в голову не пришло заглядывать в вонючий чан…

– Странный часовой вам попался, – удивился кто-то из командиров. – Доверчивый какой-то.

– Слишком верили они в свою легкую победу на первых порах. Это сейчас их на мякине не проведешь, – заключила Леля.

Сорока, кажется, впервые улыбнулся:

– Вот и вся история. Нам просто повезло. Рассказывать же, как уходили, где скрывались, думаю, не интересно, да и долго. У других хлеб отыму…

– Верно, – сказал Спрогис. – Обо всем не надо, а вот о том, как белым днем на виду у гитлеровцев вы всей группой в лес ушли, рассказать надо. Это поучительный пример. Так что, давай выкладывай.

– Так там тоже все просто было, – сказал Сорока. – Зима. Рассветает. А мы, двадцать вооруженных автоматами десантников, кукуем в чистом поле меж двух деревень. Оглянулись – батюшки! Рядом с нами по дороге топает эскадрон фашистов. Вот они, миленькие, на автоматный выстрел от нас. Что делать? Обратно в лес – не успеть. Принять бой – гибель. Перебьют, порубят… Единственное спасение – полное спокойствие. Даем кавалерии понять, будто мы ихние, «свои», значит, идем на задание и потому нам плевать на все и вся. И это нас спасло. Фашисты легкой рысью проскакали по дороге и спрятались в деревне, где топились избы. С ночного задания, видать, возвращались. Замерзли, бедолаги, торопились обогреться.

Огнивцев засмеялся:

– Они, как видно, просто не захотели вступать с вами в бой. Кому охота по глубокому снегу лезть под русские пули, когда рядом теплые избы и пахнет жареным мясом да шнапсом.

– Вот именно, – кивнул Сорока, – Одежонка на кавалеристах фюрера была паршивая. Легкие шинельки, платки и конские попоны.

– А вы-то в чем шли?

– Мы – в теплом белье, свитерах и ватниках, шапках-ушанках.

– Как же они вас не опознали?

– А мы ребята ушлые. Еще при выходе из леса на их собственный манер повязали головы разными тряпками, платками…

– Видали? – кивнул Спрогис. – Учись у Сороки, ребята! У него находчивость и хитрость на каждом шагу.

– Смотри, командир, не захвали его. Сглазишь – зазнается, – осторожно сказал Огнивцев, которому все больше нравился Сорока, по мере того, как он раскрывался.

– Ладно. Не будем. Конец войны еще далеко, встреч разных будет немало. Доложи-ка лучше, Григорий Яковлевич, что у тебя сегодня? Как приземлились? С кем установили связь? Что разведали?

– Приземлились благополучно, только у Михаила сапоги в воздухе слетели.

– Нашел?

– Нет. Лапти выпросили у сельского деда.

– Плохо. Дальше?

– А дальше разыскали ребят из группы Бориса Николаевича Вацлавского и отправились на поиски Лели Колесовой. Искали долго, по всем окрестным деревням расспрашивали, но никто о девушках-десантницах ничего не знал.

– Стали бы мы себя афишировать, – сказала Леля. – Кино в сельском клубе, что ли?

– Да-а, – вздохнул Сорока. – Девушкам не повезло. Трое разбились. Не раскрылись парашюты.

Как потом расследовали командир и комиссар, девушки выбрасывались с самолета на малой высоте с парашютами, которые открывались не автоматически. Это требовало большого самообладания и натренированности. Этой подготовки, к сожалению, у них не было. Ни одна из них до этого даже ни разу не прыгнула с парашютом с самолета. Некогда было.

Огнивцев ужаснулся, услышав это. Он вскочил, надвинул на глаза фуражку и побрел между берез.

– Что это с ним? – спросил Сорока.

– Не трогайте комиссара, – ответил Спрогис. – Переживает. Он ведь знал их всех наперечет…

Огнивцев не мог знать, кто именно те трое… Глупая смерть. Он помнил всех двенадцать в лицо, потому что не раз видел их в военном городке – там, в резерве. Такие жизнерадостные, нежные, милые… Завидев их, бойцы останавливались, заламывали пилотки, вздыхали. В простеньких красноармейских гимнастерках, юбчонках «хб», в аккуратно отутюженных пилотках они были изысканно нарядны и привлекательны. Кто из них, двадцатилетних парней, не мечтал дружить, а то и соединить сердце с такою?! И вот… могильные холмики на белорусской земле в деревне Липовщина.

Как же так?.. Почему и кто халатно отнесся к подготовке девушек к прыжкам с таким парашютом, наперед зная, что их будут выбрасывать с малой высоты? Почему не было специальных тренировок вплоть до прыжков с самолета?

Сердце окатило горячей кровью, когда комиссар на миг представил себе глаза тех троих, на которых неумолимо надвигалась земля, и свист ветра заглушил последний вскрик «ма-ма-а!»

Плечо комиссара уткнулось в холодный ствол березы, кулак тяжело опустился на корявую кору. Придя в себя, он вернулся.

– Нет! Этого простить нельзя! Виновных нужно разыскать и спросить с них по законам военного времени! Все недоделки, всяческую халатность при исполнении своих обязанностей, тяжелые проступки и преступления списывать на войну нельзя. Особенно когда от того гибнут люди и страдает дело. Об этом мы сегодня же сообщим в штаб фронта и попросим, чтобы должностные лица, коим предписано заниматься десантной подготовкой, занимались ею по-настоящему. На нас с вами все это сказывается!

– Прав комиссар, – подтвердил Спрогис. – Вместе доложим.

Этот неожиданный эмоциональный всплеск на минуту всех выбил из колеи. Но разведчики быстро взяли себя в руки. Деловой разговор продолжался.

– Сделано пока мало, но без работы не сидели, – докладывал Сорока. – За июнь и июль пущено под откос всего двенадцать фашистских эшелонов. Уничтожено, правда, немало вражеской техники и живой силы противника. Повреждены несколько десятков километров проводной связи.

– Хорошо! Молодцы! – похвалил Спрогис. – Не прибедняйтесь.

– Могли бы сделать и больше, да фашисты всполошились сразу же после гибели второго их эшелона. На железной дороге появилась охрана. Из конца в конец постоянно шныряла дрезина с автоматчиками. По обе стороны начали вырубать лес. Скорость движения поездов была значительно снижена. Хуже того, для охраны дороги фашисты начали выгонять население. На девушек и бабушек да на детишек переложили гады ответственность за подрыв нами воинских эшелонов. Это, конечно, осложнило дело, но все же мы ухитрялись обводить фашистских негодяев. Выходили в чистое поле, где не было населения, и расправлялись с поездами там.

– Вот это особенно благородно! – похвалил комиссар и встал нахмуренный. – Мы не имеем права подводить местное население. По многим фактам известно, что фашисты берут заложников и расстреливают их пачками. А ведь это безвинные люди. Под дулами пулеметов они наверняка кричат: «За что же? За что?» Помните об этом, товарищи. Прошу вас… И требую! Продолжайте, Григорий Яковлевич.