Мидсайд

— На Феррини нет пробок.

— Вообще-то, ты тоже тут впервые. Не делай вид, что все знаешь.

Не церемонясь, он протянул цветок. Грасс взяла его машинально, не думая.

Два сапога…

Она только собралась задать ему несколько резонных вопросов, но:

— Клумба миссис Чен.

Он читал ее как открытую книгу.

— Ты шутишь.

— Она всё равно их не считает... Думал я, пока она не погналась за мной с револьвером.

София посмотрела на орхидею. На смятые лепестки, на землю под ногтями Энцо, на его глаза, полные эмоций от пережитого сегодня дерьма.

И засмеялась.

Первый раз за весь вечер — по-настоящему.

— А костюм?

Он оттянул лацкан, демонстрируя “товар”.

— Парень из химчистки задолжал мне за ремонт байка. Кто-то не забрал заказ, и вот… Был ещё со стразами, но я подумал, перебор.

— Жаль. В стразах ты был бы неотразим.

— Издеваешься?

— Немного.

Тут живот нашего спринтера предательски заурчал.

София закатила глаза и потянула за стол.

— Стой, стой, я уже поел у Чена.

— Сразу с клумбы? Идём.

Пока народ вокруг проживал свои лучшие моменты, эти двое остались наедине с неловким молчанием и закусками, которые стоили больше, чем месячный оклад банкира из «Орбитал».

Минут через десять на сцене в конце «зала» появился толстый паренек. Объявил название ансамбля из Эль-Пасо, которое хер выговоришь, и сел на место с горящими глазами.

За какую сумму их заставилиприскакать в сраный Сан-Риччи,остаётся только гадать.

Пятеро расфуфыренных мексиканцев в сомбреро настраивали инструменты.

— Тот, с усами... — хмыкнула София.

— Они все с усами.

— По середине, — кивая на гитариста. — На дядю Гарри похож.

— Это который в одиночку всю банду Серхио...?

— Да. — София не дала ему договорить.

— Ну… Что-то есть. Только этот решил играть на гитаре, а не свинец ловить.

Концертная феерия, которую закатили приезжие amigos, началась. Сначала дикий ритм фламенко (если его можно назвать диким) для тех, кто мечтал залить весь газон блевотиной из-за перегрузки.

Когда танцпол выдохся и самые отважные сели на место: пошло что-то медленное, с гитарой, которая тянула ноты, как патоку.

Повылезали парочки.

Её одноклассники — с причёсками, дорогими духами, платьями, и четкими планами на жизнь. А она снова сидела в стороне — в туфлях, которые жали, с ворованным цветком в руке и голодным чумбой под боком.

Внезапно пальцы начали отстукивать по скатерти. Энцо это заметил.

— Хочешь...? — вырвалось из него раньше, чем мозг успел заткнуть рот.

— М? — Она подняла бровь.

— Ну… — голова повернулась на танцпол.

— Хоть знаешь как?

— Нет... Ты?

— "Конееечно". "Отжигаю в подсобке каждые выходные"...

Молчание и неловкий взгляд, зацикленный друг на друге, к счастью, сменились действиями. Они оба этого хотели.

— Ладно… попробуем. — она положила орхидею на пустую тарелку, шагнула к нему. — Только попробуй наступить на платье...

— "Старик меня убьёт", знаю.

Танцпол принял их как инородное тело. Народ двигался в такт мотиву. А эти двое…

— Руку сюда. Нет, не на задницу, Энцо!

Ладонь легла ей на талию. Неуверенно. Будто он впервые в жизни держал что-то дохера хрупкое.

Первые шаги были катастрофой:

— Не в ту сторону… — прошипел он.

— Откуда мне знать, где «та»?

— Слушай музыку!

Они двигались рывками, натыкаясь друг на друга, путаясь в ритме и собственной обуви.

— Ближе.

— Так? — Он притянул её. Совсем немного, но достаточно, чтобы она почувствовала его дыхание в своей прическе.

— Терпимо...

А сама расплылась в довольнойулыбке.

Движение продолжалось. Музыка плыла. Вокруг шептались — наверняка про них. И было п**дец как неловко. Но отлипать друг от друга никто не хотел.

Чтобы разбавить момент, оба начали отшучиваться.

— Зачем позвала?

— А ты хотел весь вечер копаться в проводке?

— Там… тоже своего рода танцы. Особенно когда попутно надо выкинуть нескольких алкашей.

— Всегда пожалуйста.

Оба издали приглушённый смешок.

Топтались посреди газона, как два гонка, которые не понимают происходящего.

Просто резину тянут.

— Энцо?

— Да...?

— Это… не твой размер.

— Знаю.

— Поправь воротник.

— Тебе же плевать?

— Поправь.

— С-сама поправь.., — неловко выдал рокербой.

Грасс потянулась к шее. Пальцы коснулись ткани. Он задержал дыхание. Она тоже.

Вот оно, бл**ть. Подайся чутьближе, и вы уже в нирване.Но нет, вместо этого двоепросто утонули вмоменте.

Видели бы вы их рожи: Кривые ухмылки. Розовые щеки. Горящие глаза...

Марьячи уже успели ударить в финальный аккорд, и всё закончилось.

Песня. Движение.

Двое стояли посреди поля еще минуту.

И ни один из них так и не смог сделать гребаный шаг…

Но сейчас:

— Та самая мелодия, — прошептала она.

Музыка пошла не только из динамиков. Она звучала из памяти.

Энцо взял ее руку, положил свою ей на талию. Она обвила его шею.

Посреди ада, под аккомпанемент капающей воды, два мешка с костями начали свой танец – пьяный и неуклюжий…

— Неплохо для столичного пса, — прошептала она ему в плечо.

— Бар-леди тренировалась с нашего последнего танца?

— Это у меня в крови.

На пару минут в тусклой гробнице снова запахло жизнью.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — с тех пор, как я ушел, не было ни дня, чтобы я о тебе не думал.

— Врешь.

Ритм ускорился, заставляя парочку перебирать поршнями быстрее.

— Серьезно. Каждый раз, когда видел, как… очередной идеалист превращается в корпоративную мразь, думал, что ты бы сейчас мне в лицо плюнула. И была бы права.

Она подняла голову. На лице – смесь слез и абсента.

— А я... проклинала себя за то, что… ждала...

Рваный ритм заевшей пластинки, стук их сердец и шум генератора.

Романтика на грани.

Танец становился все интимнее. С каждым "пируэтом" – парочка прижималась ближе, будто хотели врасти в друг друга, как гребаные корни. Ее рука коснулась ухоженной щетины Энцо. Его – отодвинула серебряные волосы, чтобы не закрывали ее чувственный взгляд.

Порой, даже такая холодная сука, как судьба, – дает второй шанс. Для этих двоих – он определенно последний. Ну, что теперь, герой? Бежать некуда…

Их первый поцелуй... Поцелуй двух людей, которые знают, что это их последняя сигарета перед Армагеддоном. Он был голодным, со вкусом абсента и отчаяния лет, слитых в унитаз.

Руки крепко сжали ее талию, будто он боялся, что девчонку вот-вот смоет волной. Поднял её на руки, смахнув с пути журнальный столик. Грохот разбитого стекла потонул в их тяжёлом дыхании. Одежда полетела в стороны. Они срывали её друг с друга: мокрая куртка, рубашка, ремни.

В полумраке бара их тела сплелись, словно оголённые провода. Каждый стон, каждый рваный выдох – плевок в лицо смерти. Они пытались доказать друг другу и этому грёбаному гробу, что они – всё ещё живы.

Пятьдесят оттенков, дамы и господа!

Глава 8. Коронация

Ладно, руки на стол. Возвращаемся к Carne.

Ангар гудел, как рой саранчи на окраине Талбо. Какой