Точка замерзания

Теперь — порядок навести здесь, а потом сразу в поход. Сначала к дяде Коле — забрать инструменты для чистки и продукты, что видел в кладовке. А потом в магазин. Это будет самый опасный выезд за все эти дни. Но и самый важный. Детская смесь для Тумана — это не прихоть, а вопрос жизни. У него теперь своя стая.

Илья плеснул себе ещё чаю, и в этот момент из старого плеера, который он забыл выключить, зазвучала песня. Он прислушался, узнал — и невольно усмехнулся. Сектор Газа. «Бомж». Та самая, которую он гонял ещё пацаном, когда жизнь была простой и все проблемы сводились к тому, где раздобыть пару рублей на сигареты.

«Я копаюсь на помойках, как червяк,С детства жизнь моя наперекосяк...»

— Ну, почти про меня, — хмыкнул Илья, отхлёбывая чай. — Только у меня не помойки, а бабулин погреб. И не червяк я, а почти домовладелец. С волчонком в иждивении.

Он допил чай, поднялся, снял со спинки стула патронташ, повесил на плечо. Проверил ружьё — заряжено, курок на предохранителе. Порылся в кухонном ящике, выбрал нож — не самый красивый, но с длинным лезвием и удобной рукояткой. Сунул за пояс.

— Ну, пацан, — сказал он Туману, который уже снова спал, свернувшись клубком. — Я в магазин. За молоком. Как отец семейства. Если через два часа не вернусь — ты уж тут... не скучай.

Он усмехнулся собственной шутке, но тут же посерьёзнел. Задержался в дверях, обернулся. Туман спал, свернувшись в шали, — крошечный, беззащитный. Илья вдруг явственно, до холода в груди, представил: он не возвращается. Час, два, три. Волчонок просыпается, скулит, тыкается носом в пустоту — и не находит никого. Он же даже не поймёт почему.

Илья сглотнул. Потом медленно, раздельно сказал в темноту:

— Я вернусь, пацан. Обещаю.