Точка замерзания

— Я всегда буду помнить вас, — сказал он, когда голос вернулся. — Всегда. Где бы я ни был. Вы — моё всё. Вы — то, ради чего я ещё дышу. И я вернусь. Когда-нибудь. Обещаю. Я вернусь к вам.

Ветер шумел в кроне липы. Ему никто не ответил.

Он простоял ещё некоторое время, глядя на холмики. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. В груди было пусто и тихо, как после грозы. Он развернулся и, уже почти в темноте, побрёл обратно.

Квартира встретила его тишиной. Квартира, что раньше была их очагом любви и нежности, а теперь больше походила на большой гроб с четырьмя стенами. Он сел на кухне, открыл очередную банку пива — первую попавшуюся под руку — и сделал глоток.

Фотография всё ещё стояла на столе. Ирина и Зоя смотрели на него, и он начал говорить с ними. Рассказывал про велосипед, про тачку, про карту, про то, как смешно вилял по дороге, пока не вспомнил, как ездить. Рассказывал про пса, которого убил, и про то, что ему было страшно, но он справился. Рассказывал про «Нановак» и про то, что надеется найти там ответы.

Он говорил и плакал, плакал и говорил. А потом достал из кармана пачку сигарет и закурил — неумело, просто пуская ртом дым, как паровоз. Затянулся, закашлялся, вытер слёзы и затянулся снова.

Весь остаток вечера он пил, курил и разговаривал с фотографией. Рассказывал, как любит их. Как жалеет, что мало говорил об этом при жизни. Как хотел бы всё изменить, повернуть время вспять, оказаться с ними в том солнечном дне под липой и никогда больше не уходить.

Хмель смилостивился над ним лишь за полночь, подарив спасительное забвение. Он уснул прямо за столом, положив голову на руки, а рядом стояла фотография, и два лица смотрели на него с бумаги — с любовью, которая уже никуда не исчезнет.