Войти дважды

Тренер выдал Пашке винтовку и десять патронов.

– Ну, посмотрим, что сегодня получится.

В прошлый раз Пашке немного мешала одежда, потому в этот раз он надел другую, более удобную. Аккуратно улегся, прицелился, щелкнул, понял, что не совсем удобно и что долго так не вылежит. Разместился удобнее. Начал стрелять.

Получилось отлично. Всего две девятки. Остальные – десятки.

Тренер обнял его, сказал, что отстрелял отлично. Выдал еще десять патронов. Объяснил, что теперь задача будет сложнее. Упор с колена. Сказал:

– Эту позу, Павел, показать не смогу из-за своей покалеченной ноги, потому погляди, как нарисовано на картинке. – Он открыл книжку, и Пашка сделал вид, что изучает и приноравливается, как садиться для этого и каким должен быть упор стоя.

Знать-то он это знал в прошлой жизни, но теперь надо было удивиться, сделать несколько раз неправильно и только потом, когда вроде бы понял, сделать правильно и начать стрельбу.

Результат оказался почти таким же отличным. Четыре девятки, остальные в «яблочко»

А вот когда тренер предложил попробовать стрельбу с упором стоя, Павел Иванович понял, что винтовка, даже мелкашка, для маленького мальчишки тяжела. Он встал, попытался удержать её, но ствол упрямо наклонялся, и силенок не хватало, чтобы как следует прицелиться. Попробовав несколько раз, он вздохнул, повернулся и уныло пробормотал:

– Михаил Михайлович, а у вас есть винтовка полегче? Не получается у меня удержать эту.

Тренер засмеялся, но не обидно, а по-доброму:

– Годика через полтора наберешься силенок и будешь удерживать. А пока попробуй вот это оружие, – и протянул мелкокалиберный пистолет. – Этот экземпляр у меня единственный. Вручал сам конструктор – Михаил Владимирович Марголин. Очень талантливый человек.

6

Павел Иванович знал этот пистолет много лет и начинал свою стрелковую практику именно с него, из МЦ-1, который начал выпускаться в конце 1948 года. Но больше ему нравился поздний, модернизированный вариант – МЦМ. Знал он и про Марголина. Даже несколько раз встречался с ним. Первый раз это было в пятьдесят восьмом году. В Москве проходил чемпионат мира по стрельбе, и тренер взял Пашку посмотреть на соревнования. Увидеть, как они происходят, как ведут себя участники. Наши стреляли из «Марголина» и взяли первые места. Павел Иванович помнил и чемпиона мира – им стал Александр Кропотин , и Александра Забелина, который чуть-чуть уступил.

Беря пистолет в маленькую детскую руку, Павел Иванович на миг похолодел:– Господи, – подумал он, – как это давно было и как много я помню. Чем это все закончится? Не чокнулся ли я на старости лет, не в дурке ли?

– Павел, ты чего замер? Держи тверже. – Вернул в реальность Михаил Михайлович. – Попробуй пистолет.

Пашка улыбнулся: рукоятка была чуть великовата для его ручонки, но пистолет лежал удивительно удобно и был прекрасно сбалансирован. Он приготовился к стрельбе. Показалось, что пистолет и его рука слились в одно целое. Замерев на полувдохе, Пашка прицелился и плавно нажал на спусковой крючок. Потом еще и еще.

– Молодец! Чую, что у меня вырастет чемпион! – засмеялся тренер, оторвавшись от подзорной трубы. – Три десятки!

Павел Иванович положил «Марголина» на стол, обнял тренера и заплакал.

– Ты чего, сынок? Пашенька, все хорошо. В этом виде спорта нельзя поддаваться эмоциям. Тут надо быть внутренне гранитной скалой. Чуть дашь слабину, чуть позволишь расшалиться нервам – и проиграешь. Хорошая стрельба – это не только твердая рука и острый глаз, это, прежде всего, стальные нервы. Их тоже надо тренировать. Ты не против?

– Нет, я не против, просто так получилось.

– Вот и хорошо, что не против. А дома начинай при каждом удобном случае держать в вытянутой руке гантель или, если пока такой нет , утюг. Но не слишком тяжелый. Тяжелый не бери, а то можешь мышцы растянуть или даже порвать. Тренируйся, чтобы накачивать мышцы. Да и вообще делай неспешную зарядку. Силовую. Я тебе в следующий раз покажу несколько упражнений. А пока иди.

Пашка шел домой и размышлял. Думал обо всем сразу. И о том, как вжиться в маленькое тело, по сути – свое собственное, только на семьдесят лет моложе, чем мозги и память. И о том, как ему хочется узнать больше о родителях. Понять, как они жили, о чем думали. И о том, как им помочь. Оградить от бед, про которые он уже знает, а они даже не подозревают.

Как ни странно, размышлял он и про Марголина, про удивительную судьбу этого уникального конструктора. Единственного в мире слепого конструктора стрелкового оружия, добившегося мирового признания. Именно с его пистолетом наши стрелки побеждали на олимпийских играх и чемпионатах мира многие годы.

В пятнадцать лет молоденьким мальчишкой Марголин уже воевал. В восемнадцать был назначен командиром взвода, но после ранения в голову в одном из боев с бандитами в Абхазии почти потерял зрение, а потом совсем ослеп. Но не сдался. Занялся сначала работой в комсомоле, потом заинтересовался стрелковым оружием. Самостоятельно изучил теоретическую механику, сопромат, другие предметы, без которых конструирование оружия невозможно. Вылепливал из воска, пластилина, мыла детали. Разработал свою систему диктовки чертежей для чертежников. Да, именно не слов и предложений, а чертежей. Более того, стоя возле токаря и фрезеровщика, говорил, что и с каким допуском делать, и те без чертежей, по его объяснениям и указаниям изготавливали детали. Делал это Михаил Владимирович всегда безошибочно.

В результате по его чертежам изготовили автоматическую винтовку, которую одобрил сам Дегтярев и пригласил его, тогда никому не известного, вдобавок слепого конструктора, на тульский оружейный завод. На заводе дал помощников. По заказу главного артиллерийского управления начал разрабатывать для тренировок мелкокалиберный пистолет на основе ТТ. И сделал это даже лучше, чем автор. Разрабатывал и другое оружие, в том числе для спортсменов. Но в 1941 году началась война, и работы над спортивным оружием пришлось отложить до победы. Отложить-то пришлось, но мысли и идеи – нет, и в конце 1947 года под его диктовку была изготовлена первая партия спортивных мелкокалиберных пистолетов, лучших в мире.

7

Больше всего Павла Ивановича интересовали его родители. Не стало их рано. Ушли один за другим. Отец был уже плох, когда он вернулся из армии. Все время хворал. Отслужил Павел честно, хорошо. И командиры были отличными, да и сам он старался, получил водительские права и специальность связиста. Стал мастером по ремонту радиоаппаратуры. По этой специальности и устроился на работу. Отец был рад за сына. Когда разговаривали, так и сказал:

– Молодец ты у меня, сын. Не терял время. Получил хорошие специальности. Теперь работаешь. В институт, вижу, готовишься поступать. Теперь мне помирать не страшно. На тебя мать оставляю. Не пропадете. Береги её. – Голос у него стал подрагивать, он помолчал, потом закончил: – Я очень вас люблю. Да видишь, как получается: фашисты не убили, так свои помогли. Ну да Бог им судья.

Пашка начал говорить, что теперь он работает, жить станет легче, проконсультируются с профессорами, они вылечат. Отец улыбался, кивал, потом обнял сына, поцеловал, тихо сказал: «Береги мать, Павел». Больше на такие темы они не разговаривали, а через несколько месяцев его не стало.

Тогда Павел и решил, что поступать он будет в Высшую следственную школу. На криминалистику.

После смерти отца, мама враз постарела. Тосковала. Нет, не то слово. Она держалась, вида не показывала, не хотела расстраивать его, для неё всегда маленького Пашу, но однажды все-таки сказала. Они тогда засиделись в парке. Стемнело. Был теплый августовский вечер. Она обняла сына, прижалась и тихо, еле сдерживая слезы, прошептала:

– Не могу я, Пашенька, жить без Ивана, нашего папочки. Мы с ним стали одним целым. А тут вдруг от этого целого оторвали половину. И осталась – нет, не половина, а ничего не осталось. Утром встаю, думаю: сейчас мой Ванечка обнимет, расскажет, что приснилось, что будет делать. Жду-жду, а он не подходит. Потом вспомню, что его уже нет. И все равно у него спрашиваю: «Что сегодня делать-то будем?». А в ответ, как в песне у твоего Высоцкого, – «тишина». Не болела. Перед смертью, за день, сходила к отцу на кладбище. Потом искупалась. Утром проводила Павла на службу. Поцеловала, перекрестила, сказала, что очень любит. В конце рабочего дня Павла пригласили отметить чей-то день рождения. Он почему-то отказался, заспешил домой, как будто почувствовал, но маму уже не застал. Она, одетая в новое платье, в платочке, лежала на своей заправленной кровати и улыбалась. На столе лежали её документы, деньги, которые сберегала для похорон, рядышком – два обручальных колечка, которые купили себе давно, ещё на тридцатилетие свадьбы, и с тех пор не снимали.

Сейчас Павел Иванович, маленький Пашка, шел домой к живым родителям, вспоминал то, до чего ещё годы и годы, улыбался и одновременно вытирал слезы. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы папа и мама были всегда, а он их защищал от всяческих бед. Ему не хотелось ни успешной карьеры, ни всего остального, что было потом, ему хотелось только этого – чтобы быть рядом с мамой и папой. Молодыми, сильными, счастливыми.

Он уже понимал эфемерность своего плана. Никакой пистолет он у тренера не украдет, потому что не позволит ему это сделать совесть. Не станет он подставлять пожилого, доброго, искалеченного войной человека. Да и вряд ли сможет подстрелить негодяев, оклеветавших отца. Хотя, может, и сумеет. Но по пулям сразу вычислят, из какого пистолета они выпущены, придут в тир, и все вопросы будут сначала к тренеру, а потом и к нему. Потому надо найти другой вариант, как отвести беду от отца, а малолетних мерзавцев наказать.

В таких раздумьях Павел Иванович – Пашка, подходил к дому. Свет в двух окошках их коммунальной квартиры светился – значит, мама пришла с работы, а может быть, и отец дома.

8

Отца не было. Мама, не переодевшись в халат, прилегла на кровать. Должно быть, хотела передохнуть минутку, а потом приняться за домашние дела, но задремала. Пашка тихонько, чтобы не разбудить, переоделся и решил приготовить ужин для всех. В сетке-авоське, которую она принесла, были буханка серого хлеба, яйца в бумажном кульке, картошка. Разложил всё по местам, где они обычно лежали, и начал чистить картошку. Решил пожарить, а сверху залить яйцами. Для себя Павел Иванович такое не стал бы делать, помня о холестерине и прочих советах врачей, но здесь, в пятьдесят четвертом, ни о каком холестерине обычные люди не думали. Главное – не быть голодными. Он улыбался своим, ненужным здесь знаниям и чистил. Потом пошел на кухню. Включил совсем недавно установленную новенькую газовую плиту. Поначалу все жильцы собирались и смотрели, как горит голубое пламя, но быстро привыкли, через месяц перестали удивляться этому чуду, заменившему керосинки и керогазы. Пустые бидончики и канистры для керосина стояли без надобности в коридоре и углах кухни. Выбросить их опасались – а вдруг газ закончится. Но не кончался. На сковородке зашипела вода из масла пахнуло семечками, но это только нагнетало аппетит. Пашка аккуратно переворачивал картошку на сковороде, доводя до румяности и хруста корочку. Яйца решил пока не добавлять, дождаться прихода отца. В дверь позвонили, и он побежал открывать.

Пришел отец. Потянул носом воздух, улыбнулся:

– Понятненько, что у нас на ужин. Жареная картошка! Отлично! А я проголодался. Танюша, как ты здорово придумала её пожарить, я как раз о таком ужине по дороге и мечтал.

Заспанная жена вышла из комнаты:

– Ванечка, это не наша. Я задремала и только проснулась, что-то притомилась сегодня на работе, сейчас пожарю.

– Наша-наша! – заулыбался Пашка, – это я пожарил. Сейчас сверху яйцами залью, и будет ужин готов.

Родители с удивлением посмотрели на сына.

Мама обняла, поцеловала:

– Спасибо, сынок. И что тихонечко пришел, увидел, что я дремлю, не потревожил, приготовил ужин. А я за полчаса так отдохнула, что можно снова на работу идти.

Отец бережно взял сына за плечи, внимательно посмотрел в глаза:

– Павел, как ты быстро повзрослел. Совсем взрослым стал. Таким и оставайся. Не снижай планку. Встретил сейчас твоего тренера. Хвалил тебя. Хорошо стреляешь. Говорил, что если и дальше так пойдет, то сможешь стать отличным спортсменом. Очень приятно было слышать. А дома еще один подарок от тебя. Не меньший.

Сели ужинать.

– А когда же ты научился картошку готовить? – спросила мама. – У меня так вкусно не получается. А у тебя – пальчики оближешь.¶ Павел Иванович не ожидал удивления и одобрения от столь простого действия. Когда увидел маму, понял, что устала, задремала, и решил помочь хоть немного. Он не задумывался о том, что его за какую-то жареную картошку похвалят. Потом вспомнил, что сейчас всего лишь второклассник, усмехнулся и решил впредь быть поосторожнее.

После ужина мама предложила перед сном прогуляться, и они пошли в сквер возле дома. Сквером давно, с довоенного времени, никто не занимался. Заросший дикой порослью, сорняками, заваленный мусором, битыми бутылками, засохшими деревьями представлял жалкое зрелище. Но другого не было и гуляли здесь. Тропинку, по которой они шли, протоптали к остановке трамвая. Трамвай в это время ходил редко, людей не было, и они наслаждались тишиной и холодным, морозным воздухом.

– Папа, а правда, что Марголину помог запустить в серию его спортивный пистолет Берия? – спросил Пашка.

Отец удивленно посмотрел на сына:

– Берия, сынок, как нам в прошлом году объяснили по радио и в газетах, – враг народа и шпион. – Усмехнувшись и одновременно посерьезнев, сказал отец:– А ты с чего это вдруг про него заговорил?

– Тренер сказал, что разные чиновники из зависти и неприязни к Марголину запрещали и тормозили серийный выпуск МЦ-1, а кто-то написал Берии про это и прислал пистолет. Лаврентий Павлович сам решил опробовать его, и так понравился этот пистолет, что целый день в тире стрелял, а потом доложил Сталину, что выявил группу врагов, которые не давали ход отличному спортивному пистолету и тем самым подрывали военную мощь нашей страны. А пистолет мгновенно запустили в серию.

– Ну, раз тренер говорил, значит так, наверное, и было. Я про это впервые сейчас от тебя узнал. Только вот что, Павел, – отец помолчал несколько шагов, потом положил руку на плечо сыну и продолжил: – Время сейчас непонятное, лучше про такое не распространяться. Мы с тобой об этом на следующей прогулке в воскресенье поговорим.

9

В школе у Пашки дневник был в пятерках. Конечно – кандидат технических наук за партой второклассника. Но этого–то никто не знал. Домашние задания успевал делать еще в школе. Так что времени после уроков было предостаточно.

И все бы нормально, да с одноклассниками дружба не складывалась. Он знал, кто всего лишь через год его предаст, когда беда случится с отцом. Отстранялся от предателей.

А вот от него не отстранялись, на него начали злиться. Еще бы: недавно все были на равных, а тут, вдруг, Пашка – отличник. Родители стали требовать, чтобы и они так учились, некоторых даже за тройки стали пороть и все время тыкали этим Пашкой. Решили ему отомстить.

После уроков подкараулили. Пашка шел на тренировку, когда трое встали на пути, Павел Иванович сразу понял: хотят поучить, чтобы не высовывался со своими пятерками.

– Ну–ну, – усмехнулся, – посмотрим.

Подленькие приёмчики этих балбесов он отлично понимал. Знал, что трое начнут сперва задирать, а четвёртый, которого пока не видать, подкрадется сзади и пригнется так, чтобы, когда толкнут или замахнутся, Пашка отпрянул назад, споткнулся и через него свалился на спину. Тогда и начнется побоище.

Когда самый здоровый замахнулся, Павел резко со всей силы сел на этого четвертого, тот заорал от боли, а нападавший по инерции полетел через Пашку и растянулся на земле. Отличник вскочил, резким ударом в кадык утихомирил ближайшего, а третьего ударил ногой в живот. Обернулся. Самый крепкий одноклассничек поднимался и зло глядел на Пашку. У Павла Ивановича включился взрослый ум, подумал, что хватит, но горячность маленького Пашки взяла верх, и он ударом ноги уложил того. Все четверо, боясь подняться, смотрели на Пашку и не понимали, как такое получилось. Как этот бывший приятель, а теперь отличник, которым постоянно попрекают родители, уложил их, четверых.

– Ещё полезете – покалечу, а пока живите, – зло прошипел Пашка, сплюнул и пошел домой.

Павел Иванович понимал, что не отстанут. Что начнут подкарауливать, выберут момент и сзади дадут по башке так, что если не убьют, то сделают калекой. Ходить стал осторожно. Вечером после тренировок старался идти так, чтобы тень была впереди него, и мог контролировать, что делается сзади. Применял другие приёмчики, известные со времен учебы в следственной школе. Продолжал дома и качаться, и отрабатывать приемы, чтобы детское тело запоминало и правильно среагировало, когда понадобится.

Несколько раз замечал, что за ним наблюдают, должно быть, выжидают удобный момент.

Решил поговорить. На перемене завел разговор:

– Понимаете, пацаны, после того как меня по голове треснули, у меня в сознании чего–то поменялось. Само собой получается отвечать на пятерки. Интересно стало заниматься. И в секции интересно тренироваться. Может, и вам чем–то серьезно заняться?

– А может, лучше тебе еще раз палкой дать, чтобы меньше выпендривался?

– Полезете – жалеть не буду. Руки поломаю! Если слов не понимаете. – Павел понял, что по–хорошему не получилось и не получится. Но на время отстанут.

Так и случилось.

Однажды после уроков, когда убирали класс, к нему, должно быть, как к отличнику, стал подлизываться и набиваться в друзья сынок районного начальника. Пашка вспомнил, что именно этот сынок первым его предаст. Усмехнулся: «Ну, ситуация как у Иисуса Христа. Тоже знаю, кто предаст». Тут же прогнал эту мысль: «Не по делам моим мелким сравниваться с Господом». Прошептал молитву. Подумал, что надо бы сходить в церковь, помолиться, да не знал, где остались действующие. В районе давно, еще до войны, все закрыли, одни разрушили, в других разместили разные мастерские или учреждения. Кресты с куполов поснимали.

Помнил Павел Иванович, что когда сосед по парте, вроде бы дружок, пересядет к другому пацану, только одна девочка, совсем недавно пришедшая в их школу, единственная из всего класса подойдет после уроков и скажет, что не верит тем, кто обвиняет его отца. Не верит, что Иван Павлович такое мог сделать. А на следующий день демонстративно сядет рядом с ним. С этого и начнется сначала дружба, а потом, через много лет, – любовь и девочка эта станет его женой. Павел часто будет вспоминать и то, как она к нему подошла тогда в третьем классе, и как, делая вид, что не волнуется, говорила, а потом протянула руку для пожатия. Он в ответ пожал, и что-то произошло между ними. Она стала родной на всю жизнь. Теперь, в той, уже далекой прежней жизни, её не было. Ушла несколько лет назад, сдерживая волнение, улыбнувшись и посмотрев ему в глаза, как тогда в детстве. Выходя из палаты в больнице, он оглянулся, сказал, что завтра придет, принесет чего-нибудь вкусного. А ночью позвонили, сказали, что её не стало. Увы, не все болезни врачи могут вылечить… Но с Павлом осталась. Навсегда. И никто другой ему был не нужен. Он не представлял себя рядом ни с кем, кроме своей Ирочки. Но пока в классе её не было. Она придет в третьем классе.

10

Павел Иванович опытным взглядом быстро вычислил районную шпану. Начал приглядывать и за ними, но не постоянно, а так, время от времени, чтобы понять, чем занимаются, какой у них почерк. В остальное время наводил порядок в двух комнатах коммунальной квартиры, выделенных для их семьи, покупал еду и тренировался. Отрабатывал подзабытые приемы рукопашного боя. Упорно, постоянно. Гантелей у него не было. Потому вытягивал руку с маленьким чугунным утюгом, делал полувдох, затаивал дыхание и прицеливался. Тренер говорил, что перед стрельбой надо основательно, не спеша продышаться, чтобы в легких накопилось много свежего воздуха с кислородом. Потом навести пистолет на цель, сделать небольшой вдох, сразу после этого, не теряя времени, прицелиться и плавно нажать на спусковой крючок. Все это Павел Иванович знал много лет и делал руками Пашки автоматически, но руки маленького мальчика не могли долго удерживать пистолет, да и дыхание не хотело успокаиваться. Потому и тренировался. И размышлял. Отрабатывал варианты защиты отца. Павел Иванович отбрасывал вариант с отстрелом хулиганья и снова возвращался к нему. Возвращался-то, возвращался, да вот не было у него ни пистолета, ни большого желания убивать негодяев, покореживших судьбу отца и матери.

Вариант задержать отца, отвлечь его, пойти по другой дороге тоже был не лучшим. По простой причине, что тогда глупую девчонку никто бы не защитил. Хоть она со страха и оклеветала отца, но не хотелось Павлу Ивановичу ломать её жизнь.

А время летело. Наступила весна. Второй класс заканчивался. Пашка после годовых контрольных оказался отличником. Он усмехался, когда хвалили, было это неловко, но учителя-то не знали кто он. Не знали и родители одноклассников, которые ставили его в пример своим отпрыскам.

Пашка попросил родителей, чтобы они посоветовали учительнице не хвалить его. Сказать, что может зазнаться. Да и у других школьников это вызывает неприязнь. Учительница подумала, согласилась.

На весенних городских соревнованиях по стрельбе из мелкокалиберного пистолета занял второе место среди участников. Первое получил тридцатилетний старший лейтенант из штаба военного округа, от которого Пашка отстал всего на два очка. Но именно поэтому заносить его в списки победителей судьи отказались. Начальник политуправления запретил. Сказал, что неполитично, когда офицер стреляет так же, как мальчишка.

Тренер ответил:

– Вот и пусть стреляет лучше моего пацана!

Тогда ему объяснили, что для восьмилетних детей не предусмотрены взрослые разряды, а потому он не имел права выступать на соревнованиях, но задним числом сделали исключение и разрешили участвовать факультативно, так сказать, вне конкурса. Вручили вначале всего лишь значок ГТО, что означало «Готов к труду и обороне». Но после долгих возмущений тренера, чтобы избежать скандала, все же дали второй разряд. Тренер с гордостью привинтил к школьной гимнастерке Пашки красивый круглый значок с красной эмалевой звездочкой сверху и венком золотых колосьев вокруг серебряного круга, в котором выпуклый сидящий стрелок прицеливался из винтовки. В нижней части значка на синей эмали бронзовыми буквами было написано «Второй разряд». Рядышком с этим значком тренер привинтил и значок ГТО 2 ступени.

Наступили летние каникулы. Пашка старался как можно чаще быть с родителями. Просил отца показать завод, на котором тот работает. Иван ходил с сыном и по заводу, и по цеху. Павел Иванович замечал много промахов в работе. Видел технологические неувязки, приводящие к браку. Записывал их. Понимал, что отец за текучкой дел, за вечной проблемой с сырьем, браком, необходимостью выполнять и перевыполнять план, не успевает отстраниться, посмотреть на цех со стороны, увидеть свежим, незамыленным глазом то, что приводит к проблемам, мешает четкой работе.

Когда таких заметок накопилось много, стал дома описывать и чертить приспособления, которые улучшили бы технологические операции .

Эскизы делал от руки, нарочно с небольшими ошибками, но так, чтобы было понятно и доходчиво.

Когда закончил, задумался о самом главном: как преподнести это отцу. Как сделать, чтобы внимательно отнесся к его советам. Он, всего лишь девятилетний мальчишка, перешедший в третий класс, а предлагает решение вопросов, на которые нет ответов у инженеров заводского конструкторского бюро. Дать чертежи – да отец в лучшем случае обнимет сына, поцелует в макушку и скажет, чтобы тот отдыхал и сил набирался для учебы, а на его рисунки и не взглянет. Думал, думал и придумал. На проходных завода его уже знали и пропускали к отцу. Вот он и решил этим воспользоваться, пробраться к отцу в кабинет, когда того не будет и положить на стол чертежи с запиской. В общем, решил действовать инкогнито. Написал взрослым почерком пояснительную записку к чертежам, приписал, что если это чепуха, то пусть выбросит, а если толковое, то после внедрения сам придет, назовет себя и тогда можно будет оформить рационализаторское предложение. Пока называть себя опасается, не хочет, чтобы засмеяли, если сделал глупость. Так и сделал. Получилось без сучка и задоринки.

Ждал долго. В субботу отец принес домой и записку, и эскизы. Разбирался, поправлял что–то в чертежах. Внимательно и долго читал, удивлялся, хмыкал. По ходу что-то дописывал. С утра в воскресенье тоже этим занимался. К полудню закончил.

За обедом рассказал, что в цехе произошло забавное дело. Кто–то, неизвестно кто, подложил ему на стол очень интересное предложение, а кто – не написал. Написал, что если внедрят, тогда и представится.