Неписаная летопись. Княжий знак

— Что будет, то будет, — сказал наконец. — Поможет Бог.

Растянулся на своей подстилке. Через несколько мгновений уже спал. Я смотрел на него.

— Завидую.

Людьслав усмехнулся.

— Чему?

— Вот таким людям. Самые счастливые.

— Почему?

— Решил, что дальше думать бесполезно, лёг и заснул.

Воевода тоже лёг, но глаза не закрыл. Я видел, что ему стало немного спокойнее. Теперь он знал, что Всеслав остаётся со мной и что за эту часть дела отвечаю я. Значит, можно хотя бы ненадолго перестать тревожиться ещё и о князе. А своих забот ему хватало. Вернувшись в Полоцк, он должен был проверить дружину и городскую стражу. Собрать сведения о запасах хлеба, конях, ладьях, оружии. Послать людей по волостям и выяснить, сколько воинов можно собрать быстро, а сколько только через несколько недель. Надо было смотреть за дорогами. Слушать вести из Новгородской земли. Понимать, что делают Ярославичи и не готовится ли кто-нибудь ударить первым. Всеслав после смерти отца сидел на полоцком столе уже больше двадцати лет, а положение Полоцка оставалось особым: Ярославичи могли ещё вчера идти рядом с ним против общего врага, а завтра начать считать полоцкую силу угрозой собственным землям. Человеческая политика редко уступает нижнему миру по запутанности. Воевода думал и о тех, кто поддержит князя, если дело дойдёт до войны. Одни старейшины обещали людей заранее. Другие будут ждать, пока не станет понятно, чья сторона сильнее. Третьих придётся убеждать. Он знал эту работу. Она была тяжёлой, но хотя бы понятной. Люди хотели земли, серебра, безопасности, мести, власти. У нелюдей желания бывали куда страннее. Наверное, поэтому воеводе и стало легче. Он занимался людьми. Я — остальными. Некоторое время он лежал молча, глядя в огонь. Потом дыхание его стало ровнее. Он тоже уснул. А я остался сидеть возле костра. Как всегда.

Глава 4

Четверг, 15 июня 6574 года от сотворения мира

Почти двое суток понадобилось нам, чтобы выбраться к старой дороге, уходившей на север, к Усвяту и дальше, к волокам на Ловать. Здесь мы с Всеславом должны были проститься с воеводой. К развилке добрались уже затемно, потому пришлось ставить стан возле небольшой речки под дорогой. Стража разошлась вокруг становища, остальные принялись за еду и начали устраиваться на ночь. Люди радовались, что выбрались из глухого леса к дороге, где всё казалось спокойнее и привычнее. А мы трое, напротив, сидели невесёлые: пришло время расходиться. Тяжелее всех было Всеславу. Он чувствовал, что место его сейчас в Полоцке — рядом с дружиной, среди гонцов и воевод, где следовало считать людей, проверять оружие, собирать вести из Новгорода и следить за тем, что замышляют Ярославичи. А вместо этого ему предстояло идти за каким-то иноком, который таскает его по лесам к вещуньям и неведомым тварям. Не меньше его печалило и то, что в Полоцке остались тёплая постель, хороший стол и вино, а впереди было неизвестно сколько дней под открытым небом, в лесных избах, на сеновалах, а то и просто возле костра. Однако теперь, став частью Ряда, он принял на себя обязательство и должен был терпеть то, что выпадет на дороге. В тот вечер Всеслав почти не закрывал рта — либо говорил, либо пил. Казалось, каждый глоток вина у него последний в жизни. Он рассуждал обо всём подряд: о делах княжеских, о войне, о лошадях, о какой-то давней охоте, а потом вдруг начинал нести откровенную чепуху. Я видел, что он раздражён и что разговоры эти нужны ему лишь затем, чтобы не думать о завтрашнем дне, потому ушёл от костров раньше прочих. Спать я всё равно не собирался. Сказав, что хочу отдохнуть, я унёс свой войлок шагов на пятьдесят вниз по течению, туда, где речка журчала тише и легче было слушать лес. С тех пор как мы отправились в путь, меня не оставляла мысль, как мне совладать с этим диким князем. Но теперь я решил больше себя не терзать. Будет как будет. Я сделаю всё, что смогу, чтобы научить его тому, что знаю сам. Если же он погибнет по собственной глупости, тут уж я ничего не изменю и продолжу один. До сих пор я всегда ходил один. Всеслав был первым человеком, которого мне велено было вести за собой. За долгие годы бессонницы я научился хотя бы переставать думать. Иначе человек сходит с ума. Если телу не дано уснуть, надо дать покой хотя бы разуму. Да и годы уже брали своё. Силы у меня ещё хватало, я мог долго идти и не хуже многих держался в седле, но уставал теперь быстрее.

— Стареем вместе, Цок, — сказал я мерину, когда тот подошёл ко мне и ткнулся мордой в плечо. Он только шумно выдохнул.

Пора было обучить Всеслава, чтобы после меня осталось кому продолжить дорогу. Ночь стояла тёплая и ясная. Над травой у края леса вспыхивали светляки. Лесные люди считают это добрым знаком: если светляки спокойно летают над травой, значит, поблизости ничто их не тревожит. Но спокойствие давала и сама дорога. Пусть по ней иной раз за целый день никто не проходил, человеку всё равно легче возле пути, чем посреди безымянной чащи. Есть в дороге странное утешение: кажется, что вот сейчас из-за поворота покажется путник, купец, охотник или обоз — кто-нибудь, с кем можно заговорить и у кого можно спросить, что творится впереди.

Рассвет я встретил отдохнувшим. С первой краснотой на небе поднялся сам и отпустил Цока пастись. Потом зашевелились слуги, раздули угли, снова запылали костры. Шум скоро поднял и дружинников, так что ещё до восхода почти весь стан был на ногах. Кроме Всеслава. Князь, похоже, собирался проспать до полудня. Сначала его звали. Потом трясли за плечо. Ничего. Наконец воевода Людьслав набрал ковш холодной воды и вылил ему прямо в лицо. Всеслав вскочил так, будто под ним загорелась постель, и с глазами, ещё слипшимися от сна, принялся проклинать и утро, и воду, и воеводу, и весь порядок сотворённого мира. Потом он отпил вина из вчерашней меховины и наконец стал похож на человека. Веселее от этого, однако, не сделался. Теперь князь уже хорошо помнил, что сегодня ему предстоит расстаться с воеводой и остаться наедине с одним иноком и его низкорослым мерином, чтобы таскаться с ними по лесам в погоне за тенями, бабьими сказками и тем, чего он до сих пор ни разу не видел собственными глазами. Долго он терпеть не сумел.

— А может, я всё-таки вернусь с тобой? — спросил он воеводу. — Место ли мне сейчас с иноком и его конём? В Полоцке от меня пользы будет больше. Людей собирать надо, оружие смотреть, вести ждать. А я по лесам брожу.

Людьслав уставился на него.

— Княже, ты вчерашний разговор уже забыл?

— Не забыл.

— Тогда чего спрашиваешь? Вещунья Гостята сказала идти с Гавриилом. Сам согласился. Вот и иди. Учись у него. Сейчас этим ты поможешь больше всего.

Он положил Всеславу руку на плечо. Не каждый человек в Полоцке позволил бы себе такое обращение с князем, но этому было позволено многое.

— Людские дела оставь мне. Я знаю, что делать с дружиной, стражей, запасами и гонцами. А у тебя теперь другая работа.

Всеслав помрачнел.

— Какая ещё работа? Искать по лесам то, чего никто не видел?

— Ты рвёшься к войне, — продолжал воевода. — Войны тебе ещё хватит. Но если людская вражда дойдёт до меча, мы хотя бы знаем, с кем имеем дело. Человек остаётся человеком, будь он новгородец, киевлянин или полочанин. Его можно понять. С ним можно договориться. Его можно победить. Можно и проиграть ему.

Он понизил голос.

— А если Гавриил прав насчёт того, что шевелится по ту сторону Узлов, тогда одной дружиной этого не решить. Те, кто оттуда приходит со злом, не станут брать дань или требовать волость. Им не нужны наши города. И жалости от них ждать нечего. Волк режет овец не потому, что ненавидит их. Просто он волк.

Всеслав поморщился.

— Только не говори мне, что ты и вправду во всё это веришь. Я думал, ты Гавриилу подыгрываешь по старой дружбе.

— А ты думаешь, я стал бы отправлять своего князя неизвестно куда только затем, чтобы не обидеть старого приятеля?

— От тебя всего можно ждать.

Людьслав усмехнулся, но тут же снова стал серьёзен.

— Ты не понимаешь, насколько плохо быть неподготовленным к тому, чего не признаёшь существующим. Если на тебя выходит стая волков, поздно спорить, бывают ли волки. Тогда либо хватаешься за оружие, либо лезешь на ближайшее дерево.

— Я христианин, — раздражённо сказал Всеслав. — И не обязан верить каждой деревенской байке о лесных духах, мертвецах и ещё невесть о чём.

— И я христианин.

— Тогда почему ты ему веришь?

— Потому что кое-что видел сам.

Всеслав хотел что-то сказать, но воевода не дал ему вставить слово.

— Вера моя от этого слабее не стала. Скорее наоборот. Ты веришь тому, чему тебя учили. И правильно делаешь. Я тоже. Только мне довелось увидеть вещи, о которых обычному священнику лучше не рассказывать после вечерней службы.

Он чуть улыбнулся.

— Так что не путай веру с нежеланием смотреть по сторонам.

Всеслав задумался. Ответа сразу не нашёл и замолчал. Воевода дружески хлопнул его по плечу и пошёл распоряжаться сборами. Князь остался стоять и смотрел ему вслед. Рядом фыркнул Цок. Всеслав покосился на мерина.

— Хоть бы конь у тебя был приличный, Гавриил. А то я, глядишь, ещё и до старости доживу, пока буду за вами тащиться.

Когда солнце показалось над лесом, всё было готово. Воевода Людьслав с основной частью людей возвращался к Полоцку. Несколько княжеских людей должны были идти дальше по большой дороге с поручениями в северные волости. Мы же с Всеславом собирались сворачивать к Усвяту, а оттуда искать людей, знающих волоки на Ловать. Перед расставанием мы трое отошли в сторону.

— Когда доберётесь до Усвята, пришлите весть, — сказал Людьслав. — Если дороги будут спокойны, отправлю к вам надёжных людей. И с ними то, о чём говорили.

Я понял, что он имеет в виду княжескую казну.

— К старому городищу?

Он кивнул.

— Если место тебе по-прежнему нравится. Я хочу убрать туда хотя бы часть серебра и дорогих вещей. Если начнётся настоящая война, держать всё в Полоцке будет глупо.

— Сообщим, когда выйдем к Усвяту, — ответил я. — Тогда и решим, как лучше провести людей.

— Хотел бы я вообще об этом не думать, — вздохнул воевода. — В городе дел и без того хватит. Надо пересчитать дружину, проверить стражу, хлеб, оружие, коней, ладьи. Узнать, кто из волостей сколько людей даст. Следить за Новгородом. Следить за Ярославичами. И ещё гадать, кто первым решит, что мир ему надоел.

— Люди умеют начинать войны без помощи бесов, — сказал я.

— В этом я никогда не сомневался.

Он посмотрел на нас обоих.

— Вы своё делайте. Найдите тех, кто знает леса и волоки. Узнайте, кто готов помочь. И главное — выясните, что происходит с Узлами и чего ждать от нижнего мира. Если понадобятся люди, серебро, кони — передайте мне.

— Не тревожься, — сказал Всеслав. — Ты занимайся Полоцком, а мы разберёмся со своими лесными чудесами.

— Вот именно это твоё «разберёмся» меня и тревожит.

Всеслав засмеялся.

— Значит, всё как обычно.

Людьслав тоже улыбнулся.

— Тогда поеду с надеждой ещё увидеть вас обоих живыми.

— И вместе выйти в поле, если дойдёт до войны, — добавил Всеслав.

Воевода кивнул. Он протянул мне руку, потом Всеславу. С князем рукопожатие быстро превратилось в крепкое объятие двух людей, давно привыкших друг другу доверять. Наконец Людьслав вскочил в седло и дал знак выступать. Люди тронулись. Мы с Всеславом молча смотрели им вслед, пока последний всадник не скрылся за деревьями. Князь тяжело вздохнул, сел на коня, подтянул поводья и мрачно посмотрел на меня.

— Ну? Куда, инок? Веди.

Я ничего не ответил. Повёл Цока к броду через мелкую речку, и Всеслав двинулся следом. За водой некоторое время шли вдоль берега, пока не нашли едва заметную тропу, уходившую в лес. Она должна была вывести нас к старому пути на Усвят. Лес быстро сомкнулся вокруг. Сначала дорога была лёгкой. Земля поднималась так постепенно, что мы долго не замечали подъёма. Потом деревья разошлись, и впереди открылся крутой склон. Далеко внизу между лесами блестела вода. Тропа уходила вниз косыми петлями. Склон был осыпной, местами из земли торчали камни и корни. Тот, кто редко ходит по таким местам, думает, будто вниз идти легче, чем вверх. Ничего подобного.

— Отдохнуть хочешь, княже? — спросил я.

Всеслав посмотрел на меня сверху с таким выражением, будто я только что оскорбил весь его род.

— Веди.

Я чувствовал, что он всё ещё кипит после расставания, потому разговаривать больше не пытался. Пусть злится. Всеслав был не из тех людей, которые умеют долго молчать. Рано или поздно ему самому надоест. Мы начали спускаться шаг за шагом. Там, где под ногами попадался мелкий камень, подошвы ехали вниз. Всеслав сначала попытался остаться в седле, но после того, как конь пару раз опасно подался передними ногами, князь выругался, спешился и дальше повёл его в поводу. Цок шёл куда увереннее нас обоих. Мы держались за поводья животных не столько затем, чтобы вести их, сколько чтобы самим не покатиться со склона. Несколько раз ноги у меня уезжали из-под тела. Всеслав однажды сел прямо на землю и долго после этого отряхивал одежду, всем своим видом показывая, что ничего смешного не произошло. Я, разумеется, не смеялся. По крайней мере вслух. К середине дня мы спустились в низину и снова вышли к воде. Здесь уже попадался старый, широкий путь. По следам колёс было видно, что иногда проходили телеги, хотя дорога давно не знала большого движения. Путь тянулся в сторону Усвята. Некоторое время мы держались его, потом я заметил узкую тропу, уходившую вверх по лесистому склону.

— Опять туда? — спросил Всеслав.

— Туда.

— Ты нарочно выбираешь места, где коню хуже всего?

— Разумеется. Я с утра только об этом и думаю.

Он что-то пробормотал себе под нос. Подъём оказался не таким тяжёлым, как выглядел снизу. Тот, кто когда-то прокладывал здесь тропу, хорошо знал местность: она огибала самые крутые места и долго шла почти ровно над низиной. К вечеру мы выбрались на высокую лесистую гряду. Отсюда между деревьями далеко просматривалась вода и тёмные полосы леса за ней. Мы оба обрадовались наступающим сумеркам. Даже Всеслав уже перестал делать вид, будто ничуть не устал. Животных расседлали и пустили пастись. Потом походили вокруг, выбирая место для ночлега. На северной стороне гряды нашлась небольшая ложбина, скрытая от дороги и ветра. Там мы развели огонь и расстелили возле него войлоки. На ужин досталось по куску сушёного мяса и по ломтю чёрствой лепёшки. Всеслав каждый кусок запивал вином. Предложить мне ему почему-то даже в голову не пришло. Более того, всякий раз, когда он прикладывался к меховине, он делал это с таким наслаждением и так громко вздыхал после каждого глотка, что я понял: князь нарочно дразнит меня. Я не обращал внимания. Вино наконец сделало то, чего я ждал весь день, — развязало ему язык.

—Людьслав говорит, тебя и люди знают, и нелюди, — сказал Всеслав. — И будто среди тех и других у тебя есть приятели. Как это понимать? Ты разве не с нелюдью воюешь?

— Не вся нелюдь зла, — ответил я, не поднимая глаз от огня.

Он хмыкнул.

— Вот как? А вчера выходило, будто нас всех сожрут.

— Я говорил о тех, кто приходит со злом.

— А остальные?

— Остальные бывают разными. Как люди.

Всеслав улыбнулся. Я уже видел эту улыбку. Сейчас он начнёт цепляться к каждому слову.

— А Церковь знает, что ты так рассуждаешь?

— Знает достаточно.

— Мне говорили, всё это бесы, слуги нечистого, проклятые души и прочая дрянь.

— Некоторых так назвать можно.

— А остальных?

Я пожал плечами.

— Не знаю.

Он даже перестал жевать.

— Не знаешь?

— Именно.

— Ты полдня строишь из себя человека, который знает об этом больше всех, и теперь говоришь: «не знаю»?

— Одно другому не мешает. Я знаю больше многих. Поэтому лучше многих понимаю, сколь многого не знаю.

Всеслав недовольно покосился на меня.

— Очень удобно.

— Зато честно.

Я бросил в огонь сухую ветку.

— Церковному человеку проще назвать всякое такое существо бесом. Иногда он окажется прав. Иногда нет. Я видел тех, кто не любит людей, но не служит никакому злу. Видел и таких, кто держит слово лучше некоторых христиан.

— Хорош монах, — сказал Всеслав. — Сейчас ещё начнёшь нечисть хвалить.

— Если она заслуживает похвалы.

— А язычников тоже?

— Если человек держится старой веры, это ещё не делает его моим врагом.

— По-моему, делает врагом Церкви.

— Церкви виднее, кого считать своим врагом. Я говорю о себе.

Всеслав несколько мгновений смотрел на меня. Потом усмехнулся.

— Странный ты всё-таки инок, Гавриил. Будь моя воля, тебя давно выставили бы из монастыря.

— Многие были бы тебе благодарны.

Ответ его озадачил.

— Почему же не выставили?

— Потому что тогда некому будет делать мою работу.

Я наконец посмотрел на него.

— Кто станет разговаривать с теми, кого остальные хотят только проклясть? Кто объяснит им, почему люди ещё вчера делили с ними один лес, а сегодня крестят землю и объявляют всё прежнее бесовским? Кто станет отличать того, с кем можно говорить, от того, кого надо убить сразу? Ты?

Всеслав промолчал.

— Может, ты будешь договариваться с ними? — продолжал я. — Или полезешь с мечом на всякую тварь, которая захочет не только мясо с костей содрать, но и до души добраться?

Он перестал улыбаться.

— Вот поэтому я хранитель, — сказал я. — А ты пока всего лишь князь.

Всеслав медленно сделал несколько глотков вина. По лицу его было видно, что ответ он подбирает такой, чтобы сохранить достоинство. Наконец нашёл.

— Язык у тебя острый, инок. Этого не отнять. Вот только всё думаю: чем ты с этими тварями дерёшься? Или словами их до смерти заговариваешь?

— Иногда слова полезнее меча.

— А иногда?

— Иногда меч полезнее слов.

— Уже лучше.

Он снова выпил.

— Тогда скажи другое. Если ты так уважаешь всякую нелюдь и всякого язычника, что же, и врага человеческого уважать станешь? Вот придёт человек с мечом жечь твоё село — и ты сперва спросишь, каким богам он молится?

— Нет. Сначала постараюсь не дать ему сжечь село.

— Наконец-то слышу разумную речь.

— Но это не значит, что я обязан считать его скотом.

Всеслав скривился.

— Опять началось.

— Противника надо уважать хотя бы для того, чтобы не недооценивать его. И его веру тоже надо знать, если хочешь понять, почему он поступает так, а не иначе.

— Почитать чужих богов, значит?

— Я сказал «знать».

— Разница небольшая.

— Огромная.

Всеслав раздражённо швырнул в огонь обломок ветки.

— Иногда мне хочется снести тебе голову, Гавриил. Один Бог есть. Один. Что тут ещё знать?

— В этом я с тобой не спорю.

Он замер.

— Что?

— Я верю в одного Бога.

— Тогда какого беса ты целый вечер мне противоречишь?

— Потому что из слов «Бог один» ты делаешь вывод, будто всякий, кто верует иначе, либо глупец, либо враг, а всё, чему он поклоняется, непременно пустая деревяшка.

— А разве нет?

— Откуда тебе знать?

Всеслав даже привстал.

— Из Евангелия, например! Ты сам священник, тебе ли это объяснять? Ты его наизусть должен знать.

— Знаю.

— Тогда что ты мне голову морочишь?

Я немного помолчал.

— Потому что Евангелие не велит мне считать глупцами всех людей, которых я не понимаю.

Всеслав фыркнул, но я продолжил:

— Я был в Святой земле. Был в Иерусалиме. Ходил через сирийские города, бывал в Дамаске. Довелось мне видеть и Александрию. Я разговаривал там с людьми разных вер. У них свои книги, свои учителя, свои предания. Они тоже уверены, что знают истину. Некоторые из них называют заблудшими нас.

— И что с того?

— А то, что среди них есть люди куда образованнее нас с тобой. Я встречал купцов, которые ходили караванами так далеко на восток, что половина названий тех земель мне ни о чём не говорила. Некоторые доходили до Индии. Они рассказывали о старых городах, о храмах, о народах, которые веками живут по своим законам.

Я протянул ладони к огню.

— В Египте стоят сооружения, возле которых человек чувствует себя муравьём. Их возвели задолго до рождения Спасителя. Там есть каменные изображения богов, которым поклонялись поколения людей. Ты ведь знаешь рассказ о Моисее и фараоне?

— Знаю.

— Значит, знаешь и то, насколько древней была та земля уже тогда. И что же? Все эти люди тысячелетиями были только глупцами, потому что не родились там и тогда, где родились мы?

Всеслав ничего не ответил.

— Греки оставили нам книги, которые наши учёные читают до сих пор. Философов, врачей, историков. Они спорили о мире задолго до нас. И поклонялись богам, которых мы теперь называем языческими. Ты готов сказать, что Аристотель был дурнем только потому, что не был христианином?

— Я не говорил про Аристотеля.

— Но рассуждаешь именно так.

Он нахмурился.

— Арабы изучают звёзды, числа, лекарства. У них есть учёные, у которых и христианину не стыдно учиться. Веруют они не так, как мы. Из этого следует, что они ничего не знают о мире?

— Нет.

— Вот и я о том.

Всеслав задумался, но я ещё не закончил.

— Не путай две вещи. Я не говорю тебе, будто все боги равны нашему Богу. Я этого не знаю и знать не могу. Я верю так, как учит меня моя вера.

Я кивнул в сторону тёмного леса.

— Но я собственными глазами видел существ, которых люди прежде называли богами, духами, хозяевами мест, а потом стали называть бесами. Кто они на самом деле — иной вопрос. Некоторые, быть может, именно бесы. Некоторые — нет. Я не стану объявлять ответ только потому, что мне хочется простой картины мира.

— И что же мне тогда делать со всем этим?

— Смотреть. Слушать. Учиться различать.

— Звучит скучно.

— Поэтому тебе будет особенно трудно.

Он бросил на меня сердитый взгляд. Я улыбнулся.

— Вера не становится слабее оттого, что человек знает о существовании чужой веры. И если ты однажды встретишь существо, которое твой дед назвал бы богом, а священник назовёт бесом, сначала неплохо бы понять, что именно стоит перед тобой. И только потом рубить ему голову.

— А если оно первым полезет рубить мою?

— Тогда порядок можно изменить.

Всеслав помолчал ещё немного. Потом безнадёжно махнул рукой.

— Ну и наговорил ты мне, Гавриил.

Он вытянулся возле костра и повернулся ко мне спиной. Через некоторое время сказал:

— Разбуди в полночь. Сменю тебя.

— Спи. Мне всё равно не уснуть. Я просижу до утра.

— Вот и славно.

Он поудобнее устроил голову на свёрнутом плаще.

— Доброй ночи, инок.

Не прошло и нескольких минут, как он захрапел. Я ещё долго сидел у огня и смотрел на угли. Потом достал свою книжицу с записями, перо и чернила и продолжил с того места, где остановился накануне. В дороге я записывал только самое необходимое: куда пришли, кого встретили, о чём говорили, что показалось важным. Всё надеялся, что когда-нибудь у меня будет достаточно времени, чтобы собрать эти обрывки и написать настоящий рассказ о случившемся. Каждый лист я заканчивал одними и теми же словами: «Продолжу завтра, если Бог даст».