Наследие тьмы 4. Раскол

— я понимаю это лучше вас, Первый Клинок. — Кассий обмакнул перо. — Это значит, что впервые за девятьсот лет мы предложили им выбор. А всякий, кому предложен выбор, рано или поздно начинает полагать, что имеет на него право.

— Именно.

— И вас это не тревожит?

— Меня это устраивает. — Северин отошёл к окну — узкой бойнице, за которой лежала бесконечная белая равнина. — Девятьсот лет мы ловили их по одному. Мы вырезали деревни, жгли усадьбы, выламывали двери по ночам, и всякий раз, брат Кассий, из десяти находили девять и упускали одного. И этот один уходил в горы, растил детей и рассказывал им, кто мы такие. Мы девятьсот лет производили себе врагов быстрее, чем успевали их убивать.

Он обернулся.

— Я не собираюсь никого ловить. Я собираюсь сделать так, чтобы они выходили сами. Человек, вписавший своё имя в список добровольно, уже не станет ни драться, ни прятаться, ни учить сына. Он будет ждать проверки раз в год и говорить соседям, что ему нечего скрывать. Через сорок лет он умрёт, и вместе с ним умрёт всё, что он мог передать. Ни одного убитого. Ни одной вдовы, растящей мстителя.

Кассий долго молчал.

— Первый Клинок, — произнёс он наконец, — вы отдаёте себе отчёт, что описываете нечто, чего Орден не делал никогда?

— Отдаю. — Северин снова отвернулся к окну. — Я также отдаю себе отчёт, что за девятьсот лет мы ни разу не приблизились к цели, ради которой существуем. Что-то из двух следует изменить: цель или способ. Цель менять я не вправе.

Заседание Совета Клинков собралось после полудня — в той самой круглой палате без окон, где горели двенадцать светильников по числу сидящих и где за девятьсот лет ни разу не собирались вне срока чаще, чем это делалось в последние два месяца.

Северин стоял. Кресел было двенадцать, и ни одно из них ему не принадлежало.

— Первый Клинок, — произнёс брат Ансельм, старший из Совета, восьмидесятилетний, с руками, испещрёнными бурыми старческими пятнами, — Совет требует объяснений по трём предметам. Первое: манифест был обнародован без утверждения Советом.

— Верно, — согласился Северин.

Старик, приготовившийся к возражению, на мгновение сбился.

— Вы... признаёте?

— Разумеется, признаю. Совет постановил, что до возвращения Настоятеля Клинки подчиняются мне. Обнародование манифеста есть распоряжение Клинкам явиться к воротам и прибить лист. Я распорядился Клинками. Утверждения Совета не требовалось. — Он выждал ровно столько, чтобы стало ясно: он мог бы на этом и остановиться. — Если Совет полагает иначе, Совет вправе отменить своё постановление. Семью голосами из двенадцати. Как принимал.

Тишина.

Они не отменят, — думал Северин, глядя поверх голов на дальнюю стену. — Шестеро из них не отменят, потому что кормились при Настоятеле и понимают, что при новом кормиться уже не будут, а мною они пока не рискуют. Двое не отменят из страха. Двое — потому что искренне полагают, что я прав. И двое — Ансельм и Кассий — не отменят, потому что понимают: отменить сейчас значит признать, что Орден остался без головы. А признавать это вслух в девятисотлетней организации не станет никто.

— Второе, — продолжил Ансельм, и в голосе его прибавилось сухости. — Брат Грейв.

— Изменник, — ровно сказал Северин. — Вёл переписку с Дренмором двенадцать месяцев. Передал сведения о Крепости Раскаяния, вследствие чего был утрачен узник особого содержания. Бежал в ночь перед взятием под стражу. Объявлено, что его более не существует.

— Он жив.

— да, — согласился Северин.

По палате прошло движение.

— И вы объявили о его смерти, зная, что он жив?

— Я объявил ровно то, что объявил. — Северин наконец обвёл взглядом сидящих. — «Более не существует». Брат Ансельм, я не солгал ни единым словом. Брата Грейва более не существует: существует человек, живущий на чужие деньги в чужой стране, в котором больше нет ни имени, ни братства, ни права быть похороненным в нашей земле. Если бы я объявил его мёртвым, ложь вскрылась бы в тот день, когда его увидят живым, и вскрылась бы за наш счёт. Я предпочёл формулировку, которая останется верной при любом исходе.

Ансельм смотрел на него долго.

— Вы всегда так говорите, Первый Клинок?

— Как?

— Так, чтобы всякий услышал то, что ему удобнее, а вы после могли сказать, что вас не так поняли.

Хороший вопрос. из всех, что мне задавали в этой палате, — первый, стоящий ответа.

— Да, — сказал Северин. — Всегда.

Третий предмет он ждал с самого начала.

— Дренмор, — произнёс Ансельм.

— Слушаю.

— Настоятель отступил от Тенистой долины, встретившись с ним. Полтора года мы несём потери, и всякий раз в донесениях стоит его имя. Совет желает знать, что вы намерены делать.

Северин помолчал.

— Прежде чем ответить, — произнёс он, — я задам вопрос сам, и прошу отвечать не мне, а себе. Что мы о нём знаем?

— Наследник угасшего рода, — начал кто-то из младших. — Восемнадцати лет. Владеет утраченными техниками. Располагает артефактом, именуемым Сердцем Извечной Тьмы...

— Это мы знаем о его действиях, — перебил Северин. — Я спросил, что мы знаем о нём. — Он оглядел палату. — Восемнадцать лет. В шестнадцать он не владел ничем: я поднял приёмные записи Академии Равновесия, они ведутся открыто, и там значится юноша без подготовки и без наставника. За два года он приобрёл техники, которых нет ни в одной уцелевшей школе, включая наши архивы. Братья, я одиннадцать лет учу Клинков и скажу вам как человек, знающий, сколько времени берёт обучение: этого не бывает. Ни у гения, ни у одержимого, ни у того, кому достался древний артефакт с подсказками. Двух лет не хватает даже на то, чтобы правильно ставить руки.

— К чему вы ведёте?

— К тому, что он не то, чем кажется, — сказал Северин. — И к тому, что Настоятель, встретившись с ним лично, отступил и через два месяца написал нам письмо о первом уставе. — Он выждал. — Я не намерен убивать Александра Дренмора, братья. Пока — не намерен. Я намерен выяснить, что именно Настоятель увидел в нём такого, что заставило тысячелетнего человека усомниться в деле собственной жизни.

— А если выясните? — тихо спросил Ансельм.

— Тогда решу.

Уже в сумерках, поднявшись на верхнюю галерею — единственное место в обители, откуда открывалась вся равнина разом, — Северин достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

Донесение пришло третьего дня, из южных земель, обычным порядком, вместе с полутора десятками таких же. Он прочёл его тогда бегло и вернулся к нему уже дважды.

«...в поместье Дренмор укреплены ворота и удвоен дозор с начала зимы. Из столицы ожидают целительницу, магессу Вейл, к концу второго зимнего месяца. Госпожа Дренмор на сносях, срок — начало последнего зимнего месяца или ранее».

Северин стоял, глядя на белую равнину, где уже проступали первые звёзды.

Ребёнок.

Он не испытал ни торжества, ни азарта, ни того холодного предвкушения, какое, по его наблюдениям, испытывали в подобных случаях старики из Совета. Он вообще редко испытывал что-либо по поводу сведений. Сведения не для того.

Восемнадцатилетний юноша, за два года овладевший тем, чего не бывает. Тысячелетний Настоятель, отступивший после разговора с ним. И теперь — наследник.

Если то, что перешло к нему, передаётся, — оно передастся и дальше. Если оно не передаётся — значит, оно пришло к нему откуда-то извне, и тогда есть место, откуда оно приходит.

И то и другое я обязан знать.

Он аккуратно сложил лист и убрал обратно за пазуху. Внизу, под скалой, зажигались огни — обитель отходила ко сну, девятьсот с лишним сирот, воспитанных в убеждении, что мир устроен единственно возможным образом.

Не поднимем руки на детей, — вспомнил он собственную формулировку, четвёртый пункт, тот самый, что дался ему тяжелее прочих и в который он в итоге не вписал ни слова лжи. — И не подниму.

Дитя не виновно ни в чём. Дитя есть лишь сосуд.

Но всякий сосуд, брат Кассий, рано или поздно приходится либо наполнить, либо опорожнить.

Северин повернулся и пошёл вниз, к вечерней службе, размеренным шагом человека, у которого впереди достаточно времени.

Глава 6. Ночь длинных пеплов

К полуночи Александр исписал четырнадцать листов и сжёг тринадцать.

Оставшийся лежал перед ним на столе — семь строк, в которых не было ни оправданий, ни объяснений, ни единой попытки смягчить сказанное, — и именно поэтому он никак не решался признать его окончательным.

«Ты переписываешь это в четвёртый раз за ночь, — заметил Хранитель. — дело не в словах».

Разумеется, не в словах, старина. Слова у меня были готовы ещё в первый час. Дело в том, что всякий раз, дописав, я перечитываю и представляю себе не лица магистров, а протокол.

«Протокол?»

Протокол особого заседания, старина. Документ, который составят в трёх экземплярах, подпишут, скрепят печатью и подошьют в архив Ордена Равновесия — туда, где он пролежит следующие двести лет и откуда его при необходимости достанут. И вот тогда обвинение будет предъявлено не восемнадцатилетнему юноше, который мог оправдываться, а роду Дренмор, который оправдываться уже не сможет, потому что род не является в суд лично.

Он отодвинул лист и подошёл к окну. Кайран спал; над крышами низко висело мутное зимнее небо, подсвеченное снизу городскими огнями, и в этой рыжеватой мгле не было видно ни единой звезды.

Тысячу лет я решал подобные затруднения одним и тем же способом. Я говорил ровно столько правды, сколько требовалось для достижения цели, и ни словом больше. я до сих пор не убеждён, что это было ошибкой.

«— осторожно произнёс Хранитель, — прежде тебе не приходилось учитывать, что твоя ложь достанется в наследство человеку, который родится через три недели».

Александр долго молчал.

Именно, старина. В этом и состоит всё затруднение целиком.

В ту же ночь, в четырёхстах лигах к северу, в круглой палате без окон горели двенадцать светильников.

Северин пришёл последним — не из расчёта, а потому, что задержался в скриптории, — и, войдя, отметил про себя, что все двенадцать кресел заняты. За два месяца это случилось впервые.

— Первый Клинок, — произнёс брат Ансельм, — вы просили созыва.

— Просил. — Северин остановился в центре палаты, на том же месте, где стоял всегда. — И прошу Совет выслушать меня, не перебивая, до конца. Это займёт немного времени.

Он положил на пол у своих ног холщовый мешок — тяжёлый, судя по звуку.

— В обители хранятся приходно-расходные книги за девятьсот двенадцать лет, — произнёс он. — Орден Пепла не написал ни единого трактата о природе того, с чем воюет. Но он вёл счёт: каждой лошади, каждому мешку зерна, каждому серебряному, ушедшему из казны обители. Это, братья, единственное, в чём мы за девять веков были безупречны.

Он развязал мешок и вынул первую книгу — толстую, в потемневшем кожаном переплёте.

— Брат Ансельм. Тысяча сто двадцать восемь золотых за одиннадцать лет — на «содержание домов призрения в Тарнской марке». Домов призрения в Тарнской марке не существует. Я посылал проверить: там пустоши.

Он положил книгу на пол и вынул вторую.

— Брат Ольгер. Восемьсот сорок, статья «выкуп братьев из плена». За тридцать лет Орден не выкупил из плена ни одного брата: устав запрещает выкуп с двести шестого года.

Третья книга.

— Брат Домиан. Шестьсот двенадцать. Статья не указана вовсе.

Он выкладывал их одну за другой — семь книг, — и с каждой в палате становилось тише, а тишина эта была особого свойства: не испуганная, а вязкая, как бывает, когда люди, годами делавшие вид, что не знают об общем, вдруг слышат это вслух.

— Я не намерен передавать это в королевские суды, — сказал Северин, распрямляясь. — Ни в чьи. Орден судит себя сам, а я не имею права судить старших. Поэтому я прошу Совет об одном.

Он выпрямился и обвёл палату взглядом.

— Распуститесь.

— Что? — выговорил кто-то.

— Распуститесь, — повторил Северин ровно. — Не сложите полномочия по одному, не подайте прошений, не признавайте вины. Постановите двенадцатью голосами, что Совет Клинков прекращает своё существование до возвращения Настоятеля, а его обязанности возлагаются на Первого Клинка. Ни один из вас не будет назван вором. Ни одно из этих чисел не выйдет за эти стены. Все вы останетесь братьями Ордена, при своём звании, довольствии и погребении в нашей земле. Я даю в этом слово, и вы знаете цену моему слову.

— А если Совет откажет? — тихо спросил Ансельм.

— Тогда я выложу эти книги завтра в трапезной, — сказал Северин. — Перед послушниками.

Тишина стала полной.

Не перед Советом, не перед орденским судом, не перед королями, — думал он, глядя, как медленно, один за другим, старики отводят глаза. — Перед мальчишками, которых они сорок лет учили, что кровь не вина, а вина — в примирении с болезнью. из всех возможных угроз я выбрал единственную, которой нечего противопоставить.

Голосование заняло четверть часа. Десять — за. Двое — брат Ольгер и брат Домиан — против.

— Совет постановил, — произнёс Ансельм. Голос у него сел. — Первый Клинок, палата в вашем распоряжении.

Северин собрал книги обратно в мешок — все семь, аккуратно, не торопясь, — и уже у двери обернулся.

— Брат Ансельм. Благодарю вас.

— За что? — глухо спросил старик.

— За то, что вы проголосовали последним, — сказал Северин. — Вам это далось дороже всех, и вы сделали это, зная, что даётся дороже всех. из двенадцати сидевших здесь только вы понимали, что происходит.

Он вышел.

Брат Ольгер и брат Домиан покинули обитель в ту же ночь — по собственной воле, как было впоследствии записано в поимённой книге, с дозволением и с дорожным довольствием. Ни один из них не был убит; ни один не был задержан; ни один более никогда никем не был увиден.

Против их имён в книге стояла запись, сделанная рукой брата Кассия и утверждённая Первым Клинком:

«Более не существует».

Александр вышел из подворья за час до рассвета, когда стало окончательно ясно, что уснуть не удастся.

Кайран в этот час был почти пуст: булочные ещё не топили, ночная стража сменялась у речных ворот, и только со стороны Ремесленного взвоза доносился какой-то нестройный, вязкий гул, на который он поначалу не обратил внимания.

Гул не стихал.

«— насторожённо заметил Хранитель, — для драки в кабаке это слишком много голосов, а для пожара слишком мало движения».

Согласен, старина.

Он свернул на взвоз и через полсотни шагов остановился.

На маленькой площади перед аптекарской лавкой стояло человек восемьдесят — обыватели, соседи, женщины в накинутых поверх рубах салопах, подмастерья, двое возчиков. Они стояли плотно, но тихо, и в этой тишине было нечто значительно худшее, чем в любом крике.

Перед дверью лавки, на верхней ступени, стояли трое в серых плащах. Без оружия. Совершенно спокойные.

— ...в четвёртом колене, — говорил один из них, ровным, хорошо поставленным голосом человека, привыкшего говорить с толпой. — Мы не обвиняем мастера Тобиаса ни в чём. Мы не требуем его выдачи. Мы просим его выйти и назвать своё имя, чтобы оно было внесено в список. Это всё, что от него требуется. После этого мы уйдём, и он останется жить в своём доме, торговать в своей лавке и лечить вас, как лечил.

— А коли не выйдет? — крикнули из толпы.

— Тогда мы уйдём тоже, — так же спокойно ответил серый плащ. — Мы не станем ломать дверь. Мы вернёмся через месяц.

Ах.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — данная фраза стоит десяти штурмов».

Значительно больше, старина. Он не сказал «мы вернёмся, чтобы убить его». Он сказал «мы вернёмся». А додумывать эти восемьдесят человек будут сами — каждый в меру собственного воображения, и всякий раз, глядя на дверь этой лавки, они будут вспоминать, что месяц уже идёт.

Он оглянулся. У поворота, шагах в тридцати, стояли четверо городской стражи — при оружии, в полном порядке, и не двигались с места. Старший заметил его взгляд и отвернулся.