Наследие тьмы 4. Раскол

Магистр Морвейн, устроившийся в санях среди своих сундуков и с первого же дня превративший поездку в подвижное продолжение библиотечных изысканий, всю дорогу пребывал в состоянии сосредоточенного возбуждения, изредка прерываемого приступами дорожной тошноты.

— Юный наследник, — произнёс он на пятый день, когда впереди, за пеленой начинающейся метели, обозначились первые предместья, — я всё думаю о той оборванной строке. «Северин выдвинул». Выдвинул — что? Обвинение? Требование? Кандидатуру?

— Себя, — коротко отозвался Александр.

Морвейн помолчал.

— Вы столь уверены?

— Магистр, — Александр отвёл край полога, вглядываясь в мельтешение снега над дорогой, — за тысячу лет я присутствовал при смене власти в семнадцати государствах, четырёх орденах и одном довольно неприятном культе, о котором предпочту не вспоминать. схема неизменно одна и та же: сначала действующего правителя перестают дожидаться на советах, затем кто-то произносит вслух то, о чём прочие шептались по углам, и почти всегда этот кто-то к вечеру того же дня обнаруживает себя занимающим освободившееся место. единственная переменная состоит в том, сколько крови проливается между первым и вторым.

— И сколько её проливается обыкновенно?

— Достаточно, чтобы желающих оспорить результат не оставалось.

Столица Ардвейна встретила их той особой зимней хмуростью, что превращает даже белый камень Кайрана в грязновато-серый, — снег на улицах давно перестал быть снегом, обратившись в бурую жижу, которую городская стража безуспешно пыталась сгонять к сточным решёткам.

Магистр Крайс ожидал их у ворот академического подворья лично — обстоятельство, само по себе достаточно красноречивое, чтобы Александр насторожился прежде, чем прозвучало первое слово.

— Молодой Дренмор. — Крайс за минувший год заметно поседел, но рукопожатие осталось прежним, крепким до неприличия. — я надеялся, что вы задержитесь ещё дня на два. Тогда бы вы опоздали, и я с чистой совестью написал бы вам, что решение принято без вас.

— Настолько скверно?

— Хуже. — Крайс мрачно оглянулся на двор, где под навесом переговаривались несколько незнакомых Александру магистров в тяжёлых зимних мантиях. — Идёмте. И, прошу, до заседания — ни с кем ни слова. Половина этих людей приехала специально ради вас, и ни один не приехал с добрыми намерениями.

Александр молча последовал за ним.

«Занятная встреча, — заметил Хранитель. — за минувшие четыре месяца в столице произошло значительно больше, нежели сообщала официальная переписка».

Официальная переписка, для того и существует, чтобы сообщать меньше, чем происходит. Это её основная и, пожалуй, единственная функция.

Разговор состоялся в кабинете Крайса — той самой комнате, где полтора года назад Александр впервые изложил вслух свои подозрения относительно магистра Ролленда и где всё, что за тем последовало, началось.

— Начну с того, что вас касается напрямую, — произнёс Крайс, разливая по кружкам горячее вино с пряностями и жестом приглашая садиться. — Магистр Грейв.

Александр замер, не донеся кружку до губ.

— Что вам известно?

— Ровно то, что двенадцать дней назад в Ордене Пепла было объявлено, что «магистра Грейва более не существует». Формулировка дословная, я запоминал специально. — Крайс тяжело опустился в кресло. — Альтхен получил это через своих людей на границе. Не тело, не свидетелей — формулировку.

«Занятно, — медленно произнёс Хранитель. — Обрати внимание: не „казнён”, не „умер”, не „пал в бою”. Именно „более не существует”».

Обратил, старина. И, впервые за минувшую неделю испытываю нечто похожее на облегчение.

— Он жив, — произнёс Александр вслух.

Крайс поднял на него взгляд.

— Основания?

— Формулировка. — Александр отставил кружку. — Магистр, организация, тысячу лет практикующая публичные казни в качестве воспитательной меры, не станет прятать труп предателя. Труп предателя выставляют. Труп предателя — половина всей пользы от его поимки. «Более не существует» произносят в единственном случае: когда объявить о смерти необходимо, а предъявить нечего.

— Значит, бежал.

— Значит, бежал, а его исчезновение обратили в объявление о казни, дабы не признавать провал. — Александр помолчал. — И, полагаю, это означает нечто ещё более любопытное: тот, кто отдал приказ, значительно больше озабочен видимостью собственной непогрешимости, нежели действительным устранением угрозы. для нас это скорее хорошая новость. Такие противники ошибаются чаще.

— Или, — мрачно заметил Крайс, — становятся значительно опаснее, потому что не могут позволить себе остановиться.

Справедливое замечание, магистр. Досадно справедливое.

— Теперь о Совете, — продолжил Крайс, доставая из ящика стола плотную стопку бумаг. — Вопрос, вынесенный на завтрашнее заседание, формулируется так: «О признании практик, восходящих к традиции тьмы, предметом легитимного академического преподавания». Восемь строк. Я перечитал их, полагаю, раз тридцать, и с каждым разом всё отчётливее понимаю, что за этими восемью строками стоит.

— Не признание тьмы, — произнёс Александр.

— Не признание тьмы, — согласился Крайс. — Война фракций внутри Ордена Равновесия, в которой тьма — всего лишь предлог. И вы, молодой Дренмор, — не участник этой войны, а её главный трофей.

Заседание открылось на следующее утро, в том же просторном тронном зале главной резиденции, где полтора года назад решалась судьба магистра Ролленда, — с той разницей, что тогда Александр входил сюда обвинителем, а теперь, судя по расстановке кресел, скорее предметом обсуждения.

Магистр Стейн, председательствующий, за минувший год почти не изменился — та же тяжёлая, неторопливая манера, тот же выработанный десятилетиями навык произносить спорные вещи тоном, не допускающим спора.

— Уважаемые коллеги. Вопрос, вынесенный на сегодняшнее рассмотрение, не является новым. Он поднимался в этих стенах четырежды за минувшие двести лет и всякий раз отклонялся. все присутствующие понимают, почему на этот раз он поднят вновь.

Он сделал паузу — и в этой паузе, как отметил Александр, не было ни малейшей случайности.

— За минувшие полтора года, — продолжил Стейн, — Орден Равновесия впервые за девять столетий столкнулся с организованной силой, применяющей практики, которых мы не понимаем, не изучаем и не умеем распознавать. Мы потеряли восемнадцать человек при нападении на Академию. Мы потеряли ещё одиннадцать при инцидентах на южных границах. Ни один из наших уставных курсов не подготовил ни одного из них к тому, с чем они столкнулись. Вопрос, следовательно, стоит не в том, желаем ли мы преподавать тьму. Вопрос в том, желаем ли мы продолжать умирать от незнания.

По залу прошёл гул.

Первым поднялся человек, которого Александр до этой минуты видел лишь однажды, мельком, на прошлогодних осенних чтениях, — сухой, невысокий, лет шестидесяти, с той опрятной, почти монашеской строгостью облика, что мгновенно выдаёт человека принципов.

— Магистр Ортен, школа очищающего света, — вполголоса пояснил сидящий рядом Крайс. — Двадцать два года в Совете. Голосовал против тьмы все четыре предыдущих раза.

— Господин председатель. — Голос у Ортена оказался тихим и удивительно приятным. — Позволю себе напомнить собранию, что за минувшие двести лет никто ни разу не оспаривал полезность знания. Оспаривалась цена. Тьма не есть дисциплина, которую изучают. Тьма есть дисциплина, которая изучает изучающего. Всякий раз, когда мы говорим «мы будем преподавать её осторожно», мы повторяем слово в слово то, что говорили девять столетий назад — незадолго до того, как половина известного мира обратилась в пепел.

Ах. Вот, значит, и главный аргумент, к которому неизбежно сводится любой подобный спор во всякую эпоху и во всяком совете. за тысячу лет я не слышал ни одной новой его вариации.

«— заметил Хранитель, — определённое неудобство состоит в том, что данный аргумент в известной мере справедлив».

В известной мере — да. Именно поэтому он и работает.

— И потому, — продолжал Ортен, — я предлагаю собранию ответить не на тот вопрос, что вынесен на повестку, а на тот, что за ним скрывается. Мы говорим не о дисциплине. Мы говорим о человеке.

Он повернулся — спокойно, без всякого драматизма — и посмотрел прямо на Александра.

— Восемнадцать лет. Восемнадцать лет, уважаемые коллеги. Юноша, поступивший в Академию два года назад и не имевший, согласно приёмным протоколам, ни малейшей формальной подготовки, за минувшие двадцать месяцев продемонстрировал владение практиками, которых нет ни в одном из наших курсов, разоблачил заговор, которого не заметили девятнадцать членов этого Совета, отразил штурм академической территории и вернулся из южных земель с союзниками, о существовании которых мы не подозревали. Я не выдвигаю обвинений. Я задаю вопрос, который обязан задать: откуда?

Зал затих.

Что ж. вот и настал тот момент, наступления которого я ожидал с первого дня в этих стенах. я рассчитывал, что он наступит несколько позже — но, справедливости ради, двадцать месяцев отсрочки представляются вполне пристойным результатом.

«— напряжённо заметил Хранитель, — тебе следует крайне тщательно взвесить каждое следующее слово. Данный человек не враг тебе. Он значительно хуже — он честен».

Именно, старина. с врагами всегда было проще.

Магистр Стейн повернулся к Александру.

— Молодой Дренмор. собрание вправе услышать ваш ответ.

Александр поднялся.

Он не торопился. Он позволил тишине продлиться ровно столько, сколько было нужно, чтобы каждый в зале успел заметить, что он не торопится, — приём настолько древний, что тысячу лет назад считался уже устаревшим, и настолько надёжный, что работал до сих пор.

— Магистр Ортен, — произнёс он наконец, — прежде чем ответить, я хотел бы поблагодарить вас. искренне. За двадцать месяцев в этих стенах вы первый, кто задал этот вопрос вслух и в лицо. Все прочие предпочитали задавать его за моей спиной, и, поверьте, это было значительно неприятнее.

Кто-то в задних рядах негромко хмыкнул.

— Что до ответа. — Александр обвёл взглядом зал. — Он у меня есть. Он полный, он правдивый, и я не стану давать его сегодня.

Гул поднялся сразу, и Стейну потребовалось несколько ударов молотка, чтобы восстановить порядок.

— Причина проста, — продолжил Александр, когда шум улёгся. — Двенадцать дней назад в Ордене Пепла было объявлено, что магистра Грейва — единственного человека внутри той организации, поддерживавшего с нами связь, — более не существует. большинству присутствующих это известно. Полагаю также, что большинство присутствующих не задумалось над тем, что это означает.

Он выждал.

— Это означает, что канал закрыт. Это означает, что мы ослепли ровно в тот момент, когда внутри Ордена Пепла происходит смена власти. И это означает, уважаемые магистры, что вопрос о моём происхождении, при всей его несомненной важности, займёт у этого собрания три заседания, четыре комиссии и не менее полугода — полугода, которых у нас, полагаю, нет.

— Иными словами, — тихо произнёс Ортен, — вы предлагаете отложить неудобный вопрос до лучших времён.

— Я предлагаю, — так же тихо отозвался Александр, — задать его в тот день, когда мы будем знать, кто такой Северин.

Слово упало в тишину зала, как камень в стоячую воду.

— Кто? — переспросил Стейн.

Ах. Значит, здесь этого имени не знает никто. я подозревал нечто подобное — но подтверждение оказалось значительно менее приятным, нежели догадка.

— Северин, — повторил Александр. — Именно это имя стояло в последнем донесении магистра Грейва — в донесении, оборванном на середине строки. Не Малахия. Не Совет Клинков. Северин. уважаемые коллеги, в этом зале собрано более четырёхсот лет совокупного академического опыта, и ни один из присутствующих не в состоянии сказать мне, кто носит это имя.

Молчание было исчерпывающим ответом.

— Вот это, — произнёс Александр, — и есть подлинный аргумент в пользу вопроса, вынесенного сегодня на повестку. Не преимущества преподавания тьмы. Не соображения академической полноты. А то простое обстоятельство, что у нас нет ни единого человека, способного прочесть донесение противника и понять, о чём оно.

Он сел.

Голосование, вопреки его ожиданиям, не состоялось.

Магистр Стейн, посовещавшись с двумя старшими членами Совета, объявил, что решение по существу вопроса переносится на особое заседание через шесть дней — с тем, чтобы за это время «профильная комиссия подготовила предложение, учитывающее как высказанные опасения, так и обстоятельства неотложного характера».

Классический исход, — размышлял Александр, покидая зал в общем потоке расходящихся магистров. — Ни «да», ни «нет», а поручение комиссии — универсальное средство, посредством которого всякий совет во всякую эпоху избегает необходимости принимать решение в тот день, когда оно ещё имело бы смысл.

«— заметил Хранитель, — шесть дней в сложившихся обстоятельствах представляются не худшим результатом. Ты выиграл время и не отдал ничего».

Я отдал имя, старина. Теперь оно известно тридцати с лишним магистрам, из которых как минимум трое, по моим оценкам, поддерживают переписку с людьми, которым знать его не следовало.

«Ты сделал это намеренно».

Разумеется, намеренно. мне крайне любопытно, кто из них первым напишет письмо — и, что значительно важнее, кому именно.

В коридоре, у самого выхода на галерею, его нагнал магистр Ортен.

— Молодой Дренмор.

Александр обернулся.

— Магистр.

Ортен помолчал, глядя на него снизу вверх — он оказался ниже, чем выглядел в зале, — и произнёс совершенно ровно, без тени враждебности:

— Я не отступлюсь. вам следует это знать. Через шесть дней я задам тот же вопрос, а если понадобится — через шесть месяцев и через шесть лет.

— — отозвался Александр, — я был бы разочарован обратным.

— И ещё одно. — Ортен на мгновение опустил взгляд. — Мой старший брат погиб при штурме Академии. Он преподавал стихийную воду сорок лет и не сумел распознать плетение, убившее его, потому что подобных плетений нет в наших книгах. Так что, когда я говорю о цене, молодой Дренмор, я говорю не отвлечённо.

Он коротко кивнул и удалился, прежде чем Александр успел ответить.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — данное обстоятельство несколько усложняет привычную для тебя классификацию присутствующих на союзников и препятствия».

Значительно усложняет, старина. я предпочёл бы, чтобы он оказался куплен, глуп или тщеславен. Люди, возражающие тебе по совести, — самая утомительная разновидность оппонентов из всех, что мне доводилось встречать за тысячу лет.

Он вышел на галерею. Внизу, над Кайраном, снова начинался снег — мелкий, сухой, косо летящий над серыми крышами, и где-то за ними, за городской стеной, за перевалом у Серых Ключей, в шести днях пути отсюда, его жена доживала последние недели перед сроком.

Шесть дней до особого заседания. Шесть дней обратной дороги. арифметика складывается в высшей степени неудачно.

Он не успел додумать эту мысль до конца.

— Дренмор!

Голос он узнал прежде, чем обернулся, — и, обернулся с некоторым недоверием, поскольку человек, которому этот голос принадлежал, менее всего походил на того, кто станет окликать его в открытом коридоре главной резиденции.

Виктор Эшвальд стоял в десяти шагах, у колонны, — без свиты, без обычной своей насмешливой полуулыбки, с лицом человека, который уже полчаса ждёт и всё ещё не решил, стоило ли.

— Нам нужно поговорить, — произнёс он. — И, тебе это не понравится.

Глава 3. Кафедра

Разговор состоялся не в резиденции.

Виктор Эшвальд, к некоторому удивлению Александра, повёл его прочь от академического квартала — через мост, через торговые ряды, уже сворачивавшиеся в ранних зимних сумерках, к тихой, ничем не примечательной таверне в двух улицах от речного порта, где, судя по невозмутимости хозяина при виде вошедшего аристократа, юный Эшвальд был отнюдь не случайным посетителем.

Занятно. Полтора года назад данный молодой человек не переступил бы порог подобного заведения даже под угрозой отлучения от родового наследства.

«— заметил Хранитель, — за полтора года многое изменилось не только в твоей жизни».

Они сели в дальнем углу, у самого очага. Виктор дождался, пока хозяин поставит на стол две кружки и удалится, и лишь затем произнёс:

— Мой отец разорён.

Александр промолчал.

— Не полностью, — продолжил Виктор, глядя в кружку. — Формально род Эшвальд по-прежнему владеет тремя поместьями и долей в речной торговле. Фактически же всё, что приносило доход, было завязано на откупные подряды Ордена, а подряды после дела Ролленда получают те, кто не значился в его переписке. Отец значился. Двенадцать раз.

Ах. Значит, вот к чему в конечном счёте свелись для этой семьи последствия нашего с магистром Крайсом расследования.

— — произнёс Александр ровно, — я не стану приносить извинений.

— Я и не жду. — Виктор поднял голову, и в его взгляде не было ни обиды, ни вызова — только тяжёлая, недавно приобретённая усталость. — Я, Дренмор, полтора года ждал, когда во мне проснётся ненависть к тебе. Она не проснулась. Знаешь, что оказалось самым скверным во всей этой истории? Отец ни разу — ни разу за полтора года — не сказал, что был не прав. Он говорит, что «правила изменились». Что «прежде так делали все». Что «мальчишка Дренмор разрушил равновесие». — Он усмехнулся коротко и невесело. — Он до сих пор не понимает, что равновесие, которое держится на двенадцати письмах магистру Ролленду, называется иначе.

«— тихо заметил Хранитель, — перед тобой человек, только что произнёсший вслух нечто, что стоило ему значительно дороже, нежели он показывает».

Согласен, старина. я не ожидал.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Александр.

— Затем, что через шесть дней Совет будет голосовать, — Виктор отставил кружку. — И затем, что я буду голосовать за.

Александр медленно поднял брови.

— Ты не член Совета.

— Я — нет. Мой дядя — да. Магистр Ирвен Эшвальд, школа стихийной земли, младший брат отца, в Совете четвёртый год и до сих пор голосовал строго так, как ему говорил старший брат. — Виктор помолчал. — Я говорил с ним вчера. Три часа. Он будет голосовать за.

— В обмен на?

— Ни на что.

— Виктор. — Александр подался вперёд. — за тысячу... — он оборвал себя на середине слова, и Виктор, к его чести, сделал вид, что не заметил. — За всю мою жизнь я не встречал человека, который менял бы позицию по столь значимому вопросу совершенно бескорыстно. Обыкновенно за подобным стоит либо интерес, либо страх. Мне важно знать, что именно, — не для того, чтобы упрекнуть, а для того, чтобы понимать, при каких обстоятельствах это перестанет работать.

Виктор долго молчал, глядя в огонь.

— Я был там, — произнёс он наконец. — В ночь штурма. Ты меня не видел — я сидел в подвале восточного корпуса вместе с двумя десятками первокурсников, и нас туда загнал магистр Ливен, который потом пошёл наверх и не вернулся. Мы просидели там четыре часа. И четыре часа над нами по коридору кто-то ходил. — Он поднял глаза. — Не бежал. Не дрался. Ходил. Медленно, из конца в конец, туда и обратно, как хозяин по своему дому. Я слышал это через перекрытие. И знаешь, что я понял за те четыре часа, Дренмор? Что никто из нас — ни один из двадцати двух человек в том подвале, включая меня, лучшего фехтовальщика курса и наследника древнего рода, — не имел ни малейшего понятия, что делать, если оно спустится вниз.

— размышлял Александр, — это и есть подлинный ответ на вопрос магистра Ортена. Не аргументы, не статистика потерь, не соображения академической полноты. Двадцать два человека в подвале, слушающие шаги над головой.

— Вот тебе мой интерес, — закончил Виктор. — Я не хочу больше сидеть в подвале. Всё.

Предложение поступило на следующее утро, и поступило оно не от Совета.

Магистр Стейн принял его в собственном рабочем кабинете — небольшом, заваленном бумагами помещении, разительно отличавшемся от торжественной пустоты зала заседаний, — и первые четверть часа беседы посвятил вещам столь очевидно посторонним, что Александр окончательно уверился: разговор предстоит серьёзный.

— Комиссия подготовит компромисс, — произнёс Стейн наконец, отставляя чашку. — Я знаю, каким он будет, поскольку сам его и продиктую. Тьма будет признана предметом преподавания — не как самостоятельная школа, а как специальный курс в составе кафедры сравнительных практик. Курс закрытый: не более двенадцати слушателей, отбор через Совет, полная отчётность о содержании занятий, право любого члена Совета присутствовать без предупреждения.

— Иными словами, — заметил Александр, — тьма будет преподаваться под наблюдением тех, кто в ней не разбирается.

— Разумеется. — Стейн даже не пытался возражать. — А как ещё вы предлагаете это устроить? Молодой Дренмор, я двадцать девять лет заседаю в этом Совете. Всё, чего можно добиться в подобных собраниях, — это чтобы неизбежное произошло на наших условиях, а не вопреки им. Ортен прав в главном: тьма опасна. Я прав в другом: она уже здесь. Компромисс между двумя правдами всегда выглядит уродливо. Он просто работает лучше, чем любая из них по отдельности.

«— заметил Хранитель, — данный человек нравится мне значительно больше, нежели полтора года назад».

Согласен, старина. Полтора года назад он был председателем комиссии. Сегодня он политик, вынужденный принимать решения, за которые с него спросят. Это, как правило, сильно улучшает людей.

— И курс, полагаю, должен кто-то вести, — произнёс Александр.

— Вот мы и подошли к сути. — Стейн сложил руки на столе. — Вам восемнадцать лет. У вас нет ни степени, ни выслуги, ни единой формальной причины стоять за кафедрой в этой Академии. Совет утвердит вас вопреки уставу, при трёх изменениях в трёх регламентах, и я лично проведу через собрание каждое из них. Взамен я хочу одну вещь.

— Ответ на вопрос Ортена.

— Ответ на вопрос Ортена, — подтвердил Стейн. — Публично. На особом заседании через шесть дней. Не потому, что мне любопытно, — в моём возрасте любопытство обходится дешевле, чем кажется. Потому что человек, стоящий за кафедрой Академии Равновесия, не может быть загадкой. Загадка за кафедрой — это следующий Ролленд, только страшнее.

В кабинете стало тихо. За окном по карнизу постукивала капель — короткая зимняя оттепель, из тех, что к вечеру снова оборачиваются гололёдом.

Что ж. вот он — счёт, который в той или иной форме предъявляется всякому, кто прожил достаточно долго. Тысячу лет я платил по нему одним и тем же способом: исчезал прежде, чем счёт успевали выписать. этот способ работал превосходно ровно до тех пор, пока мне было куда исчезать и незачем оставаться.

«— осторожно заметил Хранитель, — тебе следует крайне тщательно взвесить последствия. Правда о твоей истинной природе, произнесённая публично перед тридцатью с лишним магистрами, перестанет быть твоей уже к следующему утру. Она станет их правдой. И они распорядятся ею так, как сочтут нужным».

Знаю, старина.

«Есть также обстоятельство, которое ты, полагаю, до сих пор старательно обходил стороной. Признание в перерождении есть признание в практике, за которую в этом королевстве полагается смертная казнь. Не для тебя — для рода. Твоя жена. Твоя дочь. Твоё поместье».

Александр молчал долго.

— Магистр Стейн, — произнёс он наконец. — Я дам вам ответ через шесть дней. Не «да» и не «нет» — именно ответ. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь заранее, и хочу, чтобы вы поняли её правильно. То, что я скажу на особом заседании, будет правдой. Всей. И, вам она понравится значительно меньше, чем вы себе представляете.