Маршал в чужом мундире

Мины были трофейные.

Их нашёл Пухов — в описи третьего склада, где они лежали четырнадцать месяцев, потому что кто-то в Конкордате однажды отправил на Тарнис партию оборонительных мин, а Тарнис их не принял: «стационарной обороны достаточно».

Сто восемьдесят штук.

— Это подарок, — сказал я, стоя над ящиками. — Понимаете, господа? Крепость сама себе отказалась в минах, мины остались на складе, склад мы забрали, и теперь мы поставим их против неё.

— Ваше благородие, — сказал Штоф, — а мы умеем их ставить?

Умели, как выяснилось, трое. Все трое сидели в штрафной за подрыв — двое по глупости, один по злобе.

Мины ставили шесть суток, аккуратно, редкой сетью, не сплошным полем — сплошное поле противник обнаружил бы сразу и остановился бы. Мне не нужно было, чтобы он остановился. Мне нужно было, чтобы он дёрнулся вбок и вниз, туда, где ждали «Резвый» и «Отважный».

— Вы не хотите их убить минами, — сказала Ремизова, глядя на схему постановки.

— Не хочу.

— Почему? Мин хватило бы.

— Потому что мина убивает корабль вместе с трюмом. — Он сел ровнее. — А мне нужны трюмы. И корпуса. Елизавета Андреевна, у нас восемь вымпелов, из которых половина держится на честном слове. Через месяц у меня должно быть двенадцать.

Она посмотрела на меня.

— Вы собираетесь их забрать себе, — медленно сказала она.

— Конечно.

— Это... — Она поискала слово. — Это вообще предусмотрено уставом?

— Елизавета Андреевна, — ответил я. — В старых войнах армии на треть состояли из трофеев. Пушки, кони, повозки, иногда и люди. Тот, кто выбрасывает трофеи, воюет ровно столько, сколько ему выдали. Тот, кто их подбирает, воюет столько, сколько захочет.

Катерников я гонял сам.

Точнее, гонял их Бурый, а я смотрел и требовал повторить.

Двадцать четыре человека, из которых четверо были штатными пилотами, а двадцать — теми, кого посадили в штрафную за угон, кражу и «нецелевое использование техники».

Задача у них была простая и мерзкая: подойти сзади и снизу к кораблю, который тормозит после выхода из брода, и сесть ему на корму. Не стрелять — стрелять катеру по эсминцу бессмысленно. Просто прилипнуть и высадить людей.

— Абордаж, — сказал я на первом разборе.

— Чего? — сказали катерники хором.

— Абордаж. Это когда вы приходите к противнику в гости и убеждаете его сдаться.

— Ваше благородие, — сказал старший из штатных, — так не воюют уже лет двести. Есть же орудия.

— Двести лет никто и брод не запирал. — Я поправил китель. — Скажите, что мешает?

Он подумал.

— Ну... — сказал он. — Технически ничего. Стыковочные узлы у них стандартные. Кормовые башни в мёртвой зоне под четвёртым шпангоутом. Если подойти правильно, они нас просто не увидят.

— Так подходите правильно.

Среди двадцати угонщиков особенно выделялся один.

Ему было двадцать лет, звали его Пашка Ежов, и в штрафную он попал за то, что угнал адмиральский катер, чтобы съездить на соседнюю станцию за девушкой. Съездил. Привёз. Девушку, впрочем, пришлось вернуть тоже.

Летал он так, что у Бурого дважды портилось настроение.

— Ежов, — сказал я после четвёртого выхода. — Где вы учились?

— Нигде, ваше благородие, — сказал Пашка радостно. — Я так.

— Как «так»?

— Ну, я как чувствую, так и веду.

— И часто чувствуете неправильно?

— Один раз было, — признал он. — Но там девушка была не та.

Я смотрел на этого мальчишку — на год старше тела, в котором я сидел, — и думал, что в моём мире таких я забирал в разведку и терял в первый же месяц, потому что они лезли вперёд, а потом мне писали их матери.

— Ежов, — добавил я. — Вы у меня в резерве. Пойдёте четвёртым, не первым.

— Ваше благородие! — обиделся он.

— Четвёртым, — произнёс я. — Первым идёт тот, кто умеет считать. Вы умеете чувствовать. Чувствующих берегут.

На восьмые сутки Дуров задал вопрос, которого я ждал две недели.

Мы сидели в его каюте, разбирая расписание постов, когда он вдруг отложил лист.

— Ваше благородие. Разрешите не по уставу.

— Разрешаю.

— Мы не отправили ни одного донесения.

Я молчал.

— Двадцать девять суток, — возразил Дуров. — Мы взяли узел Устье, отбили сорок два борта, поставили минное поле и готовим бой с гарнизоном крепости. Адмиралтейство об этом не знает ни слова. Формально соединение «Венец» тридцать дней как пропало.

— Формально да.

— Почему?

Я отложил лист тоже.

— Ефим Палыч. Что мне ответят, если я доложу?

Дуров молчал долго.

— Прикажут выполнять приказ, — сказал он наконец. — Идти на Тарнис.

— Вот и я так думаю. — Я откинулся. — Приказ подписан. Приказ ясен: войти в систему и штурмовать крепость. Мне не поручали брать перевалочные узлы. Мне не поручали трофеев. Мне вообще ничего не поручали, кроме как умереть красиво в назначенном месте.

— Это трибунал, — сказал Дуров ровно.

— Это трибунал, — согласился я.

— Вы это понимаете?

— Ефим Палыч. — Я разглядывал его. — Я это понимал в тот день, когда развернул соединение. Скажу больше: я специально не отправлял донесений, чтобы у вас у всех была ровно одна строчка в защиту. «Выполняли приказ командующего, о характере операции не осведомлены».

Дуров медленно поднял голову.

— Вы что, — сказал он, — заранее готовили нам оправдание?

— На вторые сутки перехода, — отозвался я. — Ефим Палыч, я не собираюсь никого топить вместе с собой. Двадцать три года мимо чинов — это ваше, а не моё.

Он встал.

Постоял.

Потом сказал — тихо, но очень отчётливо:

— Ваше благородие. Я прошу занести в журнал, что я был осведомлён о характере операции с самого начала и поддерживал её.

— Ефим Палыч...

— Занесите, — подтвердил Дуров. — Иначе я подам рапорт. Я один раз в жизни развернулся и ушёл, и мне это восемь лет вспоминают. Больше не хочу.

Я перевёл взгляд на него.

И понял, что за тридцать суток у меня появился начальник штаба.

Настоящий. Такой, каких у меня за сорок кампаний было трое.

— Занесу. — Я снял перчатки. — И, Ефим Палыч. Спасибо.

На двенадцатые сутки вернулась разведка.

Два катера ходили к самому Тарнису — не подходя ближе двух суток хода, только слушать. Слушали шесть дней.

— Формируют, — доложил старший, разворачивая запись. — Конвойное соединение. Сбор в зоне отстоя. Наблюдали за пять суток.

— Состав, — сказал я.

— Двенадцать вымпелов, — сказал он и запнулся.

— Что?

— Двенадцать вымпелов было позавчера, ваше благородие. Вчера подошли ещё два. И один из них... — Он вывел запись. — Вот.

Мы смотрели на отметку.

— «Хальдер», — сказал Пухов из угла. Голос у него был странный. — Тяжёлый крейсер типа «Хальдер». Двадцать два орудия главного калибра. Броневой пояс два с половиной метра. Их всего одиннадцать в Конкордате.

Тишина в кают-компании стала плотной.

— Четырнадцать, — сказал Дуров. — И один из них — «Хальдер».

Я смотрел на схему.

Двенадцать я просчитал. Двенадцать выходили из брода по одному, натыкались на наковальню, дёргались вниз, ловили засов, получали абордаж и заканчивались. Двенадцать я разложил на бумаге пять раз подряд, и пять раз сходилось.

«Хальдер» ломал всё. «Хальдер» не остановился бы от огня «Стремительного». «Хальдер» проломил бы наковальню за один залп и пошёл бы дальше, и за ним пошли бы остальные тринадцать.

Все смотрели на меня.

Вот он, момент. Их у командующего немного — три-четыре за всю кампанию. Момент, когда все уже поняли, что расклад сломался, и ждут, что скажет тот, кто их сюда привёл.

Я разглядывал отметку ещё секунд двадцать.

Потом сказал:

— Прекрасно.

— Что? — подтвердил Штоф.

— Прекрасно, — повторил я. — Семён, вопрос. Тяжёлый крейсер типа «Хальдер» — какой у него разгон в воронку?

Пухов заморгал.

— Э-э... Масса покоя двести двенадцать тысяч тонн. Разгонное плечо... — Он побледнел. — Он входит в воронку дольше всех. И тормозит дольше всех.

— Насколько дольше?

— Втрое, — прошептал Пухов. — Он будет тормозить тридцать четыре минуты.

Я обвёл всех взглядом.

— Господа. Самый страшный корабль в их конвое тридцать четыре минуты будет лететь по прямой, не имея возможности ни свернуть, ни остановиться, ни выстрелить назад. — Я улыбнулся. — Ефим Палыч, что мы делаем с телегой, которая застряла в теснине?

Дуров смотрел на схему. И вдруг усмехнулся — некрасиво, зло, впервые за всё время.

— Мы её не трогаем. — Он помолчал. — Мы её пропускаем вперёд и запираем за ней дорогу.

— Именно. — Я смотрел мимо него. — «Хальдер» пусть летит. Пусть тормозит свои тридцать четыре минуты. Пусть уходит хоть до самого Устья, там его встретит минное поле и, при удаче, наша станция, у которой очень крепкие стыковочные узлы.

— А остальные тринадцать?

— А остальные тринадцать, — сказал я, — выйдут в створ и обнаружат, что их флагман ушёл вперёд и не отвечает, а вокруг них тридцать четыре вымпела противника.

Штоф начал считать на пальцах.

— Восемь плюс двадцать шесть, — подсказала Ремизова тоскливо.

— Тридцать четыре. Ваше благородие, из них двадцать шесть — пена.

— Карл, — проговорил я. — На радаре пена не пахнет.

Вечером я вышел в ангар.

Их было полторы сотни — все, кто не на вахте. Сидели на ящиках, на палубе, на кожухах. Ждали.

— Через шесть суток, — сказал я, — сюда придут четырнадцать боевых кораблей.

Гул.

— Из них один — «Хальдер». Кто не знает, что это, спросите у Пухова, он объяснит, и вам станет нехорошо.