Маршал в чужом мундире

Александр Фрост

Маршал в чужом мундире

Глава 1. Двадцать третий

Первое, что я понял: потолок чужой.

Свой я изучил хорошо. Свой был из тёмного дуба, с балкой поперёк, и на балке — след от копья, которое метнул в меня генерал Ойрен за месяц до того, как я его повесил. Хороший был потолок. Честный.

Этот был белый, гладкий и светился сам по себе. Ровным, спокойным, ненавязчивым светом, будто извинялся за то, что светит.

Второе, что я понял: руки чужие тоже.

Я поднял их перед лицом — медленно, потому что быстро не вышло. Узкие. Бледные. Пальцы длинные, ногти чистые, ни одной мозоли. Такими руками не держат ни повод, ни клинок, ни даже приличное перо. Такими руками поправляют кружево на манжете.

Я сжал кулак. Кулак получился жалкий.

Итак. Рекогносцировка.

Всякий здравомыслящий человек, очнувшись в чужом теле, начал бы кричать. Я сорок лет учил офицеров, что паника — это просто отсутствие плана, а план всегда начинается с одного вопроса: где я нахожусь и что вокруг меня?

Комната. Шесть шагов в длину, четыре в ширину — я прикинул на глаз, глаз не подвёл ни разу за две войны. Кровать, на которой я лежу. Стол. Шкаф. Дверь одна. Окно одно.

Один выход — это плохо. Один выход — это мышеловка.

Окно было занавешено чем-то плотным. Я сполз с кровати, встал — и меня повело так, что пришлось хвататься за столбик. Ноги держали, но обсуждали это со мной.

Три шага до окна дались тяжелее, чем в своё время шесть верст по грязи под Мьером. Я отдёрнул занавесь.

И надолго замолчал.

Внизу не было земли.

Внизу был город, но город лежал не подо мной, а как-то сбоку и вдалеке, весь в огнях, и над ним — ещё один город, поменьше, висящий в воздухе без всякой опоры. А дальше, за ними, начиналась чернота. Не ночь. Ночь я видел, ночь — это когда темно и звёзды сверху. Тут чернота была со всех сторон сразу, и в ней плавали огни, и один из этих огней — длинный, вытянутый, с рядами светящихся точек вдоль борта — медленно, беззвучно прошёл мимо окна.

Я стоял и смотрел, как эта штука уходит вверх и вбок.

— Так, — сказал я вслух. Голос был не мой. Высокий, ломкий, мальчишеский. — Так.

В моём мире был город Кетал, где жили астрономы. Умные люди, я их берёг, они мне считали баллистику. Один из них однажды за вином сказал, что звёзды — это далёкие солнца, и что вокруг них, вероятно, крутятся свои земли. Я тогда посмеялся и налил ему ещё.

Надо будет извиниться. Правда, до Кетала теперь, судя по всему, далековато.

Дверь открылась.

Я развернулся быстрее, чем позволяло тело, и тело отомстило — в глазах поплыло, и я взялся за подоконник.

В дверях стояла женщина лет пятидесяти. Круглая, в переднике, с подносом. Увидев меня на ногах, она ойкнула, поставила поднос на стол и кинулась ко мне так, будто я был не человеком, а падающей вазой.

— Митенька! Митенька, ты чего вскочил! Ложись, ложись сейчас же!

Меня взяли за плечи и повели к кровати. Я позволил.

Сорок лет никто не смел ко мне прикоснуться без разрешения. Женщина, которая называет меня Митенькой, укладывала меня в постель и приговаривала, и была при этом совершенно уверена в своём праве. Я решил не спорить. Спорить, не зная обстановки, — это не храбрость, а глупость.

— Три дня в горячке лежал, — говорила она, взбивая подушку с яростью, которой позавидовал бы штурмовой сапёр. — Три дня! Я говорила Аркадию Александровичу: доиграетесь вы с мальчиком. А он мне: не твоего ума дело, Марфа.

Аркадий Александрович. Записал.

Марфа. Записал.

— Я упал, — сказал я осторожно.

Это была ставка вслепую. Люди в горячке падают, дерутся или пьют, и любой из трёх вариантов позволил бы мне списать провалы в памяти.

— Упал! — Марфа всплеснула руками. — С балюстрады он упал! Тебя оттуда столкнули, Митенька, а ты «упал». Молчишь, как всегда молчишь. Двадцать третий он, видите ли. Двадцать третьему и заступиться некому.

Я лежал очень тихо.

Двадцать третий.

В моём мире был обычай: если у сюзерена много сыновей, младших отдавали в храм, в наёмники или в мужья дальним родственницам. Двадцать третьего сына не бывало ни у кого, потому что двадцать третьему сыну проще было умереть в младенчестве, и обычно он так и делал.

— Марфа, — произнёс я. — У меня в голове всё перепуталось. Скажи мне, как есть, как маленькому. Кто я?

Она замерла с подушкой в руках.

Я смотрел на неё снизу вверх глазами девятнадцатилетнего мальчишки, и, судя по тому, как у неё задрожал подбородок, зрелище было убедительное.

— Ох ты ж, Господи, — прошептала она. — Головой-то приложился...

— Кто я, Марфа.

— Дмитрий Александрович ты. — Она села на край кровати. — Нахимов. Двадцать третий в очереди Дома Нахимовых. Отец твой — князь Александр Петрович. Тебе девятнадцать. Мать твоя, царствие ей, была из мелких, потому тебя и не жалуют.

— А Нахимовы — это кто?

Марфа посмотрела на меня с ужасом. Кажется, я задал вопрос уровня «а зачем людям голова».

— Флот, — сказала она наконец. — Нахимовы — это флот, Митенька. Весь Дом на флоте стоит. Предок ваш великий, что при Синопе... — она махнула рукой куда-то в потолок, где, надо полагать, находился Синоп. — Портреты в галерее, поминовения каждый год, гимн вот этот их. Триста лет фамилией живут.

— А воюют?

— Чего?

— Воюют они? Сейчас.

Марфа хмыкнула. Хмыкнула она так, как хмыкают старые солдатские вдовы, когда при них хвалят интендантов.

— Парадами ходят. Красиво ходят. Загляденье.

Я закрыл глаза.

Значит, так. Род с великим именем, живущий славой мёртвого предка. Флот, который триста лет ходит парадами. Двадцать третий сын от нелюбимой жены, которого сталкивают с балюстрады и никто за него не вступается.

Плюс: небо, в котором плавают железные острова, и я не понимаю в них ни единого гвоздя.

Минус: тело, которое не поднимет полный кувшин.

Двойной минус: ни имени, ни людей, ни денег, ни оружия.

За сорок кампаний у меня бывали расклады и похуже. Не сильно, но бывали.

— Марфа Игнатьевна, — сказал я, не открывая глаз.

— Ох. Так меня отец твой зовёт, когда виноват.

— Марфа Игнатьевна, принесите поесть. Много. Мясо, если есть. И скажите: в этом доме можно где-нибудь взять карты?

— Карты? — Она нахмурилась. — Ты ж не играешь, Митенька.

— Не игральные. Карты земель. Где что находится, где чья граница, где чей флот стоит.

Пауза была долгая.

— Митенька, — сказала Марфа очень осторожно. — Может, лекаря позвать?

Мясо принесли. Хорошее, кстати. За это заведение уже можно было воевать.

Я ел и думал.

Помнил я всё до последней минуты, и это была самая неприятная часть.

Триумф. Столица. Сорок кампаний, последняя война окончена, империя от моря до гор, мои полки идут по площади, и толпа орёт так, что закладывает уши. Мне пятьдесят восемь, у меня болит колено, и я думаю о том, что через месяц поеду наконец в поместье и посажу яблони.

Пир. Император поднимает кубок. Совет поднимает кубки. Мой сосед справа, старый Тервейн, с которым мы под Мьером стояли спина к спине, улыбается мне и говорит: «За Непобеждённого».

И я пью.

Вино было дорогое. Даже сейчас, вспоминая, могу сказать: очень дорогое. Из уважения, надо полагать.

Их можно было понять — и это бесило больше всего. Я бы тоже себя убил, если бы был ими. Человек, который выиграл все войны и которого обожает армия, — это не герой, это заряженный арбалет, лежащий на столе во время семейного ужина. Рано или поздно он выстрелит.

Ошибка была моя. Я предусмотрел всё, кроме одного направления удара: не с фронта, не с флангов, не с тыла. Сверху. От тех, кому служил.

Второй раз я такой ошибки не сделаю.

Второй раз я просто не буду нужен. Двадцать третий в очереди — прекрасная должность. Никто не завидует двадцать третьему. Тихо живёшь, ешь мясо, читаешь карты, никого не побеждаешь.

План был отличный. Я даже успел им немного насладиться.

Дверь распахнулась без стука.

Вошёл человек в чёрно-серебряном мундире, с планшетом в руке, с лицом усталым и брезгливым одновременно — так смотрят на почтовую лошадь, которая посмела заболеть.

— Нахимов Дмитрий Александрович? — спросил он.

Я отложил вилку.

— Допустим.

— Курьер Адмиралтейства. — Он ткнул планшетом в мою сторону, и в воздухе над столом развернулся светящийся лист с гербом. Я даже не вздрогнул. Почти. — Приказ. Ознакомьтесь и подтвердите.

Я прочёл.

Читал я медленно — глаза были мальчишкины, а слова незнакомые, — но суть выловил с третьей строки, и суть была великолепна.

Мичман Д. А. Нахимов назначался командующим отдельного соединения «Венец».

Соединению «Венец» надлежало войти в систему Тарнис и штурмовать одноимённую крепость Конкордата.

Выделялось: восемь вымпелов. Личный состав — согласно приложению.

Срок выхода — шесть суток.

Я поднял глаза.

— Восемь кораблей, — продолжил я. — А сколько у них?

Курьер моргнул. Похоже, вопросов от меня не ждали. Вообще никаких.

— В приложении, — ответил он.

— Я спрашиваю вас.

— Господин мичман, я не...

— Сколько.

Что-то в моём голосе всё-таки сработало. Голос был мальчишеский, но этой интонацией я разворачивал полки, и она никуда не делась.

— Гарнизон Тарниса — около сорока вымпелов, — сказал курьер. — Плюс стационарная оборона. Плюс минные поля.

Я кивнул и вернулся к приказу.

Восемь против сорока. В лоб. С кораблями, о которых в приложении честно написано «выведены из первой линии», что на любом языке любого мира означает «рухлядь». С экипажами, набранными — я нашёл нужную строку — из штрафной команды базы Ольгинской.

Это был не приказ. Это был некролог, которому осталось дописать дату.

И, надо признать, сработано аккуратно. Никто не сталкивает двадцать третьего с балюстрады во второй раз — это уже пошло. Гораздо приличнее, когда мальчик героически гибнет в бою за империю. Роду — траурная слава, портрет в галерее, речь на поминовении. Дёшево, красиво и хоронить нечего.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Курьер посмотрел на меня с опаской.

— Что?

— Ничего. — Я взял стилус, который он мне протягивал. — Просто у вас забавно составлен приказ.

— Забавно?

— Тут написано «штурмовать крепость». — Я расписался — рука вывела чужой росчерк сама, тело помнило. — Но нигде не написано, что штурмовать её надо там, где она стоит.

Курьер молчал.

— Не берите в голову. — Я потёр глаза. — Шучу.

Я не шутил.

Глава 2. Честь рода

Утром за мной пришли.

Я, разумеется, не спал. Я ходил по комнате, шесть шагов туда, шесть обратно, и мучил единственный источник сведений, который у меня был, — саму комнату.

К рассвету я знал следующее.

Первое: светящиеся листы в воздухе тут в порядке вещей, и стол умеет их показывать, если по нему постучать в нужном месте. Я нашёл это место случайно, стукнув с досады.

Второе: у Митьки Нахимова в столе не было ни одной карты, ни одного донесения, ни одной книги о войне. Зато были: долговая расписка на сумму, которую я не смог оценить, засушенный цветок и триста двенадцать сохранённых записей одной и той же гонки летающих лодок.

Третье: мальчик, в чьём теле я сижу, за девятнадцать лет не сделал ничего. Совсем ничего. Его никто не бил, кроме одного раза на балюстраде, потому что бить его было незачем — он не мешал.

Я стоял над столом и испытывал странное, незнакомое чувство. У меня умирали адъютанты, у меня выгорали города, я подписывал приказы, после которых полки не возвращались. Ничего этого я не забыл, но и не носил с собой — иначе бы не дошёл.

А вот засушенный цветок в столе у парня, которого столкнули и даже не заметили, отчего-то встал поперёк горла.

— Ладно, — сказал я цветку. — Посмотрим, что можно сделать с твоей фамилией.

Тут и пришли.

Двое в ливреях. Ливреи чёрные с серебром, как у курьера, только богаче, и вид у обоих был такой, будто их послали вынести мусор, а мусор ещё и разговаривает.

— Аркадий Александрович ожидает.

Дом Нахимовых оказался не домом. Дом Нахимовых оказался крепостью, которую какой-то безумец решил построить из мрамора, стекла и тщеславия.

Меня вели через галерею, и я впервые увидел то, чем живёт этот род.

Портреты. Десятки. Сотни. Мужчины в мундирах разных эпох, с одинаковым выражением лица — тем самым, которое художникам заказывают отдельно и дороже. Под каждым — табличка. Я читал на ходу: «Адмирал такой-то. Победа при таком-то». Даты уходили в глубину веков, и чем глубже, тем крупнее были буквы на табличках.

А ближе к нашему времени таблички мельчали. «Церемониймейстер флота». «Кавалер ордена». «Почётный смотритель верфей». Победы кончились примерно на трети галереи, и дальше шли триста лет должностей.

Я остановился у последнего портрета с настоящей победой. Мужчина в старом мундире, лицо худое, глаза как у человека, который спит по четыре часа.

— Идёмте, — сказал ливрейный.

— Минуту.

Я смотрел на портрет, портрет смотрел на меня.

Я знал этот взгляд. Я видел его в зеркале тридцать лет подряд.

«Здравствуй, — подумал я. — Не знаю, кто ты, старик, но, кажется, я единственный в этом доме, кто понимает, чем ты занимался».

Аркадий Александрович Нахимов, четвёртый в очереди, распорядитель Дома, принял меня в кабинете размером с плац.

Он был красив. Это надо признать честно: высокий, широкоплечий, с той идеальной выправкой, которая ставится не строем, а зеркалом. Мундир сидел на нём как влитой. Наград было столько, что я невольно прикинул их общий вес и решил, что в атаку он в этом не побежит.

— Дмитрий, — сказал он, не вставая. — Ты подписал приказ.

— Подписал.

— Хорошо. — Он побарабанил пальцами по столу. — Отец доволен. Ты наконец-то делаешь что-то для рода.

Я стоял и молчал. Молчать — это половина всякой беседы, и та половина, которую обычно проигрывают.

Аркадий не выдержал секунд через десять.

— Ты понимаешь, что это большая честь? Тебе девятнадцать, а тебе доверяют соединение. В твои годы я командовал катером на смотровых манёврах.

— Понимаю, — проговорил я. — У меня есть вопросы.

Он поднял бровь.

— Вопросы?

— Восемь вопросов. По числу вымпелов. — Я подошёл ближе. — Первый. Кто снабжает Тарнис?

Тишина.

— Что?

— Крепость. Сорок вымпелов, стационарная оборона, гарнизон. Они там что-то едят. Дышат. Чем-то заправляют корабли. Откуда это приходит?

Аркадий смотрел на меня так, как смотрят на говорящую собаку: сначала с изумлением, потом с раздражением, потому что собака говорит не то, что хотелось бы.

— Это... — Он поискал слово. — Это вопрос снабженцев.

— Прекрасно. Второй вопрос. Где ближайшая к Тарнису точка перехода, через которую это снабжение идёт?

— Дмитрий.

— Третий. Сколько времени крепость держится без подвоза? Месяц? Два? Полгода?

— Дмитрий!

Я замолчал.

Аркадий встал. Это заняло у него время — он вставал красиво.

— Ты, кажется, не понял, — сказал он мягко. — Никто не ждёт от тебя стратегии. От тебя ждут... — он подбирал слово, и я с интересом ждал, какое именно он выберет, — ...достойного поведения. Империя воюет с Конкордатом седьмой год. Тарнис — заноза. Штурмовать его пробовали дважды, полным флотом. Не вышло. Соединение «Венец» — это жест. Знак, что Дом Нахимовых не отсиживается.

— То есть это похороны.

Он даже не моргнул.

— Это честь рода, — сказал он.

Вот тут я его зауважал. Не за подлость — подлости я на своём веку насмотрелся, подлость дёшева. За то, что он сказал это, глядя мне в глаза, без запинки, и, кажется, сам себе верил.

— Хорошо, — заметил я. — Тогда последняя просьба, а не вопрос. Мне нужна карта.

— Тебе выдадут навигационный пакет.

— Мне нужна не навигация. Мне нужна карта всего театра. Границы, базы, склады, кто чем владеет, откуда что возят. Большая. Желательно на стене.

Аркадий помолчал.

Потом он сделал то, чего я не ожидал: он рассмеялся. Искренне, с облегчением, будто с него сняли груз.

— Господи, — сказал он. — Ты и правда головой ударился.

Он подошёл ко мне и — я едва удержался, чтобы не перехватить руку, — потрепал меня по плечу.

— Митя. Слушай сюда. Через шесть дней ты выйдешь в Тарнис. Тебе не нужны карты, не нужны склады и не нужны точки перехода. Тебе нужно одно: не опозорить фамилию. Понимаешь? Просто иди вперёд и не сворачивай. Всё остальное сделают за тебя.

— Кто?

— Что «кто»?

— Кто сделает за меня всё остальное?

Он открыл рот. Закрыл.

И я увидел это — короткую вспышку, которую видел сто раз на военных советах у людей, привыкших говорить красиво и не привыкших, чтобы их переспрашивали. Мгновение, когда человек понимает, что за его словами ничего нет, — и злится не на себя, а на того, кто спросил.

— Ступай, — сказал он холодно. — Карту тебе дадут. Портрет предка изучи заодно, тебе полезнее.

И, знаете, карту мне действительно дали.

Через два часа в мою комнату внесли — торжественно, вчетвером — свёрнутый в трубу парадный портрет Нахимова-старшего, того самого, с худым лицом. С запиской от секретариата: «Для вдохновения».

Я развернул его, посмотрел на старика.

— Издеваются, — сказал я ему.

Старик молчал сурово.

— Ладно, — согласился я. — Карту достанем сами. Ты, главное, повиси пока.

Я повесил портрет на стену — и, каюсь, только потом сообразил, что впервые за две жизни завёл себе на стене чужое изображение.

Потом сел за стол, постучал в нужное место и начал разбираться, как в этом мире добывают сведения, если тебе их не дают.

К вечеру я знал три вещи.

Что светящийся лист умеет искать по словам.

Что двадцать третьему сыну Дома Нахимовых открыт доступ к «Общедоступному реестру торговых маршрутов» — потому что закрывать его от двадцать третьего сына никому не пришло в голову.

И что за последние два года через точку перехода Устье — семнадцать световых часов от Тарниса, крохотная дыра, о которой в военных сводках не пишут вообще, — прошло сто девяносто четыре грузовых борта Конкордата.

Я долго смотрел на эту цифру.

Потом сказал портрету:

— Старик. А ведь они её кормят через соломинку.

Глава 3. Смотр

Шесть дней спустя я стоял в шлюзовом отсеке базы Ольгинской и смотрел на то, что империя выделила мне для взятия крепости.

Восемь вымпелов.

Флагман — крейсер «Стремительный». Название дали, надо полагать, в год постройки, и с тех пор оно старело вместе с ним. Броня в заплатах. Два орудийных гнезда заварены наглухо. Правый борт покрашен свежей краской, левый — нет: видимо, красили к смотру и смотрели только справа.

Два эсминца: «Резвый» и «Отважный». «Резвый» имел ход на четверть ниже паспортного, «Отважный» не имел одного двигателя вовсе.

Три транспорта, старых и толстых, как купеческие вдовы.

И два катера, которые я поначалу принял за спасательные шлюпки, а потом выяснилось, что это боевые единицы.

— Красавцы, — сказал я вслух.

— Так точно, — отозвался кто-то сбоку. — Красавцы. Особенно вон тот, у которого дырка.

Я обернулся.

Их было двое. Оба в мундирах, оба с капитанскими нашивками, оба — это чувствовалось на расстоянии трёх шагов — с крепкого похмелья.

Первый был сухой, желчный, с лицом человека, которого жизнь долго и методично убеждала не высовываться, и убедила. Второй — краснолицый крепыш с седой щетиной, который смотрел на меня с откровенным весельем.

— Капитан второго ранга Дуров, Ефим Палыч, — представился сухой. — Командир «Стремительного».

— Капитан-лейтенант Штоф. Карл. Отчество не выговорите.

— Приставлены к вам, — добавил Дуров. — Согласно предписанию. В качестве... — он поискал формулировку, — ...опытных советников.

Я посмотрел на них.

Я знал этот тип. У меня таких было полдюжины в каждой армии: битые, списанные, спившиеся, которых держат при штабе, чтобы не выгонять совсем. Половина из них никуда не годится. Вторая половина стоит трёх свежих полковников, потому что помнит, как оно бывает на самом деле.

Вопрос был только в том, к какой половине относятся эти.

— Господа. — Я дослушал до конца. — Скажите мне честно: вас сюда сослали умирать вместе со мной или просто чтобы не мешались?

Штоф хрюкнул.

Дуров моргнул. Дважды.

— Господин мичман, — сказал он осторожно, — мне докладывали, что вы... нездоровы.

— Мне тоже докладывали. Отвечайте.

— Умирать, — сказал Штоф с удовольствием. — Точно умирать. Меня третий год не могут списать по-хорошему, я, понимаете, знаю, где у интендантства зарыты три борта топлива. А Ефим Палыча — того за Кемь.

— Что за Кемь?

Дуров дёрнул щекой.

— Не важно.

— Он там приказ не выполнил, — жизнерадостно пояснил Штоф. — Велено было идти вперёд, а он развернулся и ушёл. Двести человек вывел.

— И сколько за это дали?

— Восемь лет мимо чинов, — сказал Дуров ровно. — И «опытный советник» при мальчишке. Разрешите идти?

— Нет, — ответил я. — Ефим Палыч, теперь вы мой начальник штаба.

Пауза.

— Что? — отозвался Дуров.

— Человек, который однажды не пошёл вперёд, потому что вперёд было глупо, — сказал я, — единственный в этом списке, кому я могу доверить людей. Карл, вы — снабжение. Начнёте с тех трёх бортов топлива, о которых вы только что при мне сболтнули.

Штоф перестал улыбаться.

— Господин мичман, я пошутил.

— Плохо пошутили. — Я пошёл к трапу. — Идёмте. Хочу посмотреть на личный состав.

Они пошли за мной. Я не оглядывался, но по звуку шагов слышал: сначала растерянных, потом — нормальных, рабочих.

Двое из ста тридцати. Начало есть.

Личный состав ждал в ангаре.

Двести сорок человек штрафной команды. Стояли они так, как стоит стадо, которому велели изобразить строй: вроде и в линию, а вроде и нет. Половина руки в карманах. Кто-то жевал. В третьем ряду шла негромкая, но оживлённая торговля.

Смотрели они на меня с интересом. Так смотрят на новую забаву.

Я прошёл вдоль строя.

Мичман девятнадцати лет, худой, в мундире не по плечу, с фамилией Нахимов на груди. Двадцать третий в очереди. Двести сорок человек, которым сообщили, что их ведут на убой, и которые не собирались изображать по этому поводу ничего, кроме того, что изображали.

Я дошёл до конца строя, развернулся и встал так, чтобы меня видели все.

— Меня зовут Дмитрий Александрович Нахимов, — произнёс я.

Кто-то в задних рядах отчётливо произнёс: «Ну надо же».

Я не стал искать говорившего. Искать говорившего — значит признать, что тебя задело.

— Задачу вам уже сообщили, — продолжил я. — Восемь вымпелов, крепость Тарнис, сорок вымпелов гарнизона. Всем в этом ангаре ясно, что нас посылают умирать. Мне тоже ясно. Давайте не будем делать вид, что нет.

Стало заметно тише.

— Поэтому я не буду говорить про честь империи. Я вообще не буду говорить красиво — у меня в роду это делают лучше меня, и вон куда доигрались.

Смешок. Один, короткий, из второго ряда. Уже что-то.

— Скажу простое. Мне девятнадцать лет, и я в жизни не командовал кораблём. — Я выждал. Пусть переварят, я не собирался делать вид. — Я не знаю, как работают ваши двигатели. Не знаю, что такое ваша «прыжковая воронка». Я половину слов в приказе прочитал впервые.